Пасынки военной службы (Пешехонов) — ДО

ПАСЫНКИ ВОЕННОЙ СЛУЖБЫ

А. В. Жиркевичъ. Пасынки военной службы. (Матеріалы къ исторіи мѣстъ заключенія военнаго вѣдомства въ Россіи). Вильна. 1912 г.

Вышедшая около года тому назадъ книга генерала Жиркевича прошла мало замѣченной. И это, пожалуй, понятно. Сравнительно небольшому, хотя и характерному, явленію русской жизни — гарнизоннымъ гауптвахтамъ — авторъ посвятилъ огромный томъ, свыше 500 страницъ in quarto. За время своей службы по военно-судебному вѣдомству — сначала въ качествѣ помощника военнаго прокурора, потомъ военнаго защитника, военнаго слѣдователя и, наконецъ, военнаго судьи — г. Жиркевичъ имѣлъ возможность хорошо ознакомиться съ состояніемъ этихъ мѣстъ заключенія и съ положеніемъ заключенныхъ въ нихъ. Но фактическихъ данныхъ по этому вопросу въ его книгѣ содержится не такъ ужь много, — ихъ легко могла бы вмѣстить небольшая, толково составленная брошюра. Авторъ не столько говоритъ о самыхъ гауптвахтахъ, сколько излагаетъ исторію своего отношенія къ нимъ и, въ частности, исторію своихъ хлопотъ объ ихъ улучшеніи. Но и эту исторію онъ излагаетъ до нельзя многословно, не всегда послѣдовательно, съ безчисленными повтореніями и съ безпрестанными отступленіями. Сопровождая свое изложеніе утомительными разсужденіями и не всегда умѣстными изліяніями, авторъ въ книгѣ, посвященной гауптвахтамъ, говоритъ въ сущности о самыхъ разнообразныхъ вещахъ: о своемъ сынѣ и о своей бабушкѣ, о своемъ образованіи и о своей службѣ, о своихъ учителяхъ и начальникахъ, о знакомыхъ и сослуживцахъ, о конномъ заводѣ и Львѣ Толстомъ, о смертныхъ казняхъ и революціи, объ автомобильной гонкѣ и о потѣшныхъ…

Правда, все это онъ связываетъ съ гауптвахтами. Послѣднія, видимо, заполонили его душу и заслонили отъ него чуть ли не весь міръ. Заслоняютъ онѣ отъ него и тѣ, гораздо болѣе крупныя и еще болѣе ужасныя вещи, о которыхъ онъ самъ попутно разсказываетъ. Кажется, что бы онъ ни увидѣлъ, о чемъ бы ни услышалъ, — его мысль обязательно обращается къ гауптвахтамъ.

Напримѣръ, посѣтилъ онъ Дубровскій конный заводъ великаго князя Дмитрія Константиновича и… «невольно вспомнилъ о военныхъ заключенныхъ главныхъ гауптвахтъ». «И вотъ почему», — объясняетъ онъ:

Уже не говоря долго о томъ, что обстановка, гигіеническія, санитарныя и прочія условія, въ которыхъ живутъ здѣсь жеребцы и кобылы, не могутъ быть поставлены даже въ приблизительное сравненіе съ жизнью нашихъ военныхъ узниковъ, — въ каждой отдѣльной конюшнѣ виситъ на видномъ мѣстѣ икона съ лампадой. Существуетъ на заводѣ даже свой особый, «лошадиный» праздникъ, а въ церкви завода находится особо-чтимая «лошадиная» (какъ зовутъ ее служащіе) икона святыхъ Флора и Лавра, считающихся въ народѣ покровителями россійскаго коневодства. Когда лошадей отправляютъ куда-либо изъ завода (на скачки, выставки и т. п.), то предварительно служатся заводскимъ духовенствомъ молебны, ихъ окропляютъ въ путь святою водою, благословляютъ съ молитвою… (стр. 23—24).

И т. д. — на цѣлую страницу, которую какъ-никакъ долженъ одолѣть читатель… Или вотъ: мѣстная газета сообщила, что губернаторъ не разрѣшаетъ въ Вильнѣ постройку городского театра на Лукишской площади, такъ какъ это мѣсто предназначено для военнаго собора. Для г. Жиркевича это уже достаточный поводъ, чтобы вновь и вновь задуматься о гауптвахтахъ. «Не лучшимъ ли храмомъ въ честь вѣры православной, во славу Бога, но имя Христа — восклицаетъ онъ — было бы устройство вилейской главной гауптвахты на началахъ науки, человѣколюбія, христіанской морали?!» (447)… Свои размышленія по этому поводу онъ сейчасъ же вставляетъ въ письмо къ военному министру и это письмо, занимающее 34 печатныхъ страницы большого формата и но прибавляющее ничего новаго къ тому, что уже разсказано, цѣликомъ вводитъ въ свою книгу.

Газеты принесли, далѣе, извѣстія о бунтѣ саперъ въ Туркестанѣ. Новый поводъ для г. Жиркевича, чтобы задуматься: «да въ какомъ положеніи тамъ, на нашей далекой окраинѣ, гауптвахты, и не въ этихъ ли послѣднихъ получили отрицательную подготовку бунтари?!» (484)… И съ этими размышленіями долженъ ознакомиться читатель.

Нужны особыя усилія воли, чтобы прочесть написанную такимъ образомъ книгу, имѣющую, къ тому же, какъ сказано, почтенные размѣры. Этимъ, вѣроятно, и объясняется, что трудъ г. Жиркевича вызвалъ такъ мало откликовъ въ общей печати. А между тѣмъ въ его книгѣ, въ грудѣ всякаго ненужнаго балласта, которымъ она загромождена, имѣются и очень интересныя вещи и, главное, такія, какихъ по найдешь въ другомъ мѣстѣ. Кое что я и допытаюсь извлечь изъ нея для нашихъ читателей.

I.

Начну съ «пасынковъ», какъ г. Жиркевичъ называетъ заключенныхъ въ гауптвахтахъ.

«Главныя», «общія» или «гарнизонныя» гауптвахты, называемыя такъ въ отличіе отъ «полковыхъ», устроенныхъ при отдѣльныхъ частяхъ, имѣются въ очень многихъ городахъ, но сколько ихъ всего въ Россіи и каково общее число заключенныхъ въ нихъ, — авторъ не сообщаетъ, да, очевидно, и самъ не знаетъ. Можно даже думать, что это никому не извѣстно. По крайней мѣрѣ, оспаривая примѣрныя среднія, какія привелъ въ одномъ изъ своихъ отношеній на имя военнаго министра покойный протопресвитеръ Желобовскій, г. Жиркевичъ пишетъ, что для полученія точныхъ свѣдѣній по этому вопросу необходимъ спеціальный опросъ всѣхъ комендантскихъ управленій. Самъ же онъ приводитъ цифры только и одной виленской гауптвахтѣ. Въ ней содержалось:

въ 1908 году — 700 человѣкъ

« 1909 " — 775

« 1910 " — 689

« 1911 " — 932

Бывали періоды, по словамъ г. Жиркевича, когда въ общихъ только камерахъ томилось одновременно по 50—60 человѣкъ, не считая заключенныхъ по отдѣльнымъ карцерамъ, число которыхъ колебалось отъ 10 до 15 человѣкъ. Въ крупныхъ же центрахъ сосредоточенія войскъ, какъ Одесса или Варшава, число заключенныхъ въ гарнизонныхъ гауптвахтахъ еще больше.

Существованіе этихъ гауптвахтъ регулируется только уставомъ гарнизонной службы, гдѣ имъ удѣлено нѣсколько параграфовъ и гдѣ «не указана даже цѣль, не указано назначеніе подобнаго рода мѣстъ заключенія» (8). Первоначально, какъ полагаетъ г. Жиркевичъ, гарнизонныя гауптвахты предназначались для временной изоляціи заподозрѣнныхъ, т. е. для подслѣдственныхъ. Но затѣмъ при нихъ устроили карцеры для нижнихъ чиновъ, отбывающихъ дисциплинарное наказаніе, и это придало гауптвахтамъ «оттѣнокъ учрежденія отчасти и карательнаго типа». «Съ годами жизнь и служба, а также неясность устава, обходящаго молчаніемъ назначеніе гауптвахты, сдѣлали то, что на гауптвахтѣ этой стали появляться современемъ и нижніе чины, отбывающіе наказаніе, имъ назначенное по суду, за неимѣніемъ мѣстъ (вакансій) въ крѣпости военной тюрьмѣ, дисциплинарномъ баталіонѣ» (9). Вѣрна или нѣтъ эта эволюція, которую предполагаетъ г. Жиркевичъ, во всякомъ случаѣ гауптвахты давно уже превратились въ «заурядныя тюрьмы».

Въ этихъ тюрьмахъ «закоренѣлый воръ, убійца, растлитель и т. д. типы смѣшаны въ одну кучу съ нижними чинами, не потерявшими еще образа человѣческаго, которыхъ завтра оправдаетъ судъ, съ людьми интеллигентными» (442). Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ имѣются отдѣльныя камеры для «осужденныхъ» и «неосужденныхъ», но это только названіе: при той тѣснотѣ, какая царитъ, какъ увидимъ, въ гауптвахтахъ, строгая сортировка заключенныхъ не мыслима.

Преобладаютъ среди нихъ, какъ можно думать, не очень опасные люди. Г. Жиркевичъ, имѣвшій возможность хорошо ознакомиться съ характеромъ солдатской преступности, въ одной изъ своихъ докладныхъ записокъ (251—262) пишетъ, что среди дѣлъ, подвѣдомственныхъ полковымъ и военно-окружнымъ судамъ, подавляющее большинство приходится на преступниковъ противъ дисциплины, вооруженныя кражи и растраты казеннаго имущества. Но каковы эти дѣла, — даже самыя страшныя изъ нихъ? Взять хотя бы «вооруженныя кражи»… Большинство этихъ дѣлъ «падаетъ на кражи, совершенныя нижними чинами во время дневальства или во время нахожденія въ отпуску, внѣ казармъ», когда они обязательно находятся «при штыкѣ», каковой въ силу такихъ-то и такихъ-то рѣшеній главнаго военнаго суда считается «оружіемъ». Останется дневальный одинъ въ казармѣ, когда всѣ уйдутъ на ученье и стащитъ что-либо у товарища, или пойдетъ солдатъ въ городъ и соблазнится чѣмъ-либо изъ того, что плохо лежитъ; можетъ быть, его даже напрасно заподозрятъ въ этомъ… Но обвиненіе предъявятъ очень грозное, — чуть не въ разбоѣ, въ «вооруженной кражѣ»…

А растраты казеннаго имущества… «Иногда — пишетъ г. Жиркевичъ — кусокъ сала въ 10 коп., съѣденный кашеваромъ изъ числа ввѣреннаго ему имущества въ сообществѣ съ пришедшими въ гости товарищами, вызываетъ особую поѣздку слѣдователя, судебныя издержки въ нѣсколько десятковъ рублей, — не говоря объ арестѣ обвиняемаго». «На судѣ — продолжаетъ г. Жиркевичъ, — при сознаніи „преступника“ и ясности подобнаго дѣла, просто неловко, въ штабъ-офицерскомъ чинѣ, произносить обвинительную рѣчь и требовать строгаго наказанія, а свидѣтельскія показанія часто рисуютъ прямо комическую обстановку преступленія»…

Наконецъ, преступленія противъ дисциплины, самыя, быть можетъ, многочисленныя, по наблюденіямъ г. Жиркевича, чаще всего совершаются спьяну, въ невмѣняемомъ состояніи, когда не можетъ быть даже рѣчи о сознательности.

«Изучая дѣла, вдумываясь въ мотивы, въ обстановку такъ называемаго порою «преступленія», — пишетъ г. Жиркевичъ въ одномъ изъ писемъ своихъ къ теперешнему военному министру Сухомлинову, — я, подводя нижнихъ чиновъ подъ извѣстныя статьи закона, лишая ихъ, по необходимости, въ силу того же закона, свободы, т. е. отправляя на гауптвахты, обстановку которыхъ хорошо зналъ, невольно говорилъ себѣ, въ тайникахъ собственной моей совѣсти: «да какіе же это, въ сущности, преступники?!.. Развѣ самъ-то я лучше, чище ихъ?!..» (463).

Нерѣдко слѣдователь считаетъ совершенно излишнимъ держать подобныхъ обвиняемыхъ подъ стражей. Но тутъ онъ встрѣчается со строевымъ начальствомъ, которое оберегаетъ свои «удобства».

Неоднократно — пишетъ въ цитированной уже запискѣ г. Жиркевичъ — на вопросъ, обращенный мною къ военному начальнику въ частномъ разговорѣ, «за что вы арестовали нижняго чина по такому ничтожному проступку?» — приходилось мнѣ слышать: «А есть намъ время возиться съ поднадзорными? Еще удеретъ… Отвѣчай потомъ!»

Не рѣдки были и еще болѣе простые отвѣты: «Я такъ хочу. Я такъ нашелъ нужнымъ».

«Въ частяхъ войскъ — говоритъ въ той же запискѣ г. Жиркевичъ — установилась на практикѣ закономъ непредусмотрѣнная мѣра пресѣченія (тоже вызванная соображеніями удобства) — „впредь до особаго распоряженія“ — мѣра, благодаря которой нижніе чины томятся въ заключеніи не одинъ или два дня послѣ арестованія, напримѣръ, ихъ на улицѣ офицеромъ за неприличное поведеніе — впредь до-выясненія ихъ виновности, а цѣлыя недѣли — пока производится дознаніе, переходя по инерціи, съ тою же мѣрою пресѣ. ченія, подъ слѣдствіе и судъ».

Среди заключенныхъ на гауптвахтахъ видную часть, какъ можно думать, составляютъ и совершенно невинные люди, — тѣмъ болѣе, что производство дознаній въ войскахъ нерѣдко поручается «молодымъ, совершенно неопытнымъ офицерамъ, или офицерамъ, хотя и прослужившимъ достаточно, но не обладающимъ должными судебными и нравственными качествами (отрѣшеннымъ отъ командованія ротами или такимъ, которыхъ не нашли удобнымъ приспособить къ какому-либо иному опредѣленному дѣлу)». Вообще «дознаніе считается у офицеровъ дѣломъ второстепеннымъ среди прочихъ обязанностей службы». «Неудивительно поэтому, что, кромѣ безграмотности, нелогичности, безсистемности, дознанія по многимъ дѣламъ поражаютъ иногда отсутствіемъ азбучныхъ юридическихъ познаній». И нерѣдки, конечно, «ошибки»… Въ качествѣ «типичнаго» г. Жиркевичъ приводитъ такое дѣло изъ своей практики.

Рядовой обвиняется въ томъ, что, съ цѣлью уклоненія отъ военной службы, сдѣлалъ себѣ прободеніе ушной перепонки. Его арестовываютъ для примѣра прочимъ… Между тѣмъ на слѣдствіи мнѣ удается собрать матеріалъ, достаточный для того, чтобы доказать, что здѣсь на лицо не членовредительство, а что начальникъ солдата, унтеръ-офицеръ, ударомъ по уху, въ строю, на занятіяхъ, пробилъ ему барабанную перепонку; что налицо имѣется даже укрыватель этого звѣря, фельдфебель той же роты. (138).

«Еще болѣе типичнымъ» г. Жиркевичъ считаетъ оказавшееся у него въ рукахъ дѣло по обвиненію офицеромъ своего денщика въ рядѣ такихъ нарушеній дисциплины, которыя влекутъ за собою суровое наказаніе-каторжныя работы.

Какъ оказалось, офицеръ этотъ, подавшій на денщика рапортъ, но по азаніямъ не только сослуживцевъ обвиняемаго по и частныхъ лицъ, жившихъ съ офицеромъ въ одномъ домѣ, былъ уличенъ мною во время слѣдствія въ томъ, что постоянно пьяный часто избивалъ своего денщика, за нималъ у него незаконно деньги на водку и покупку съѣстныхъ припасовъ, взялъ у него казенную дачку холста, не заплативъ за нее деньги и т. п. По отношенію же къ данному обвиненію, выяснилось съ несомнѣнностью, что и все обвиненіе подвержено большому сомнѣнію и многія части его отпадаютъ, какъ явно выдуманныя, не соглашающіяся съ расположеніемъ комнатъ квартиры и т. іі.

Эти два дѣла попали въ руки военнаго слѣдователя, т. е. юриста и вмѣстѣ съ тѣмъ человѣка, стоящаго нѣсколько поодаль отъ данной среды, способнаго при томъ участливо отнестись къ обвиняемымъ нижнимъ чинамъ. Благодаря этому, «ошибки», хотя и несовсѣмъ своевременно, были обнаружены. Но масса солдатскихъ дѣлъ рѣшается вѣдь въ полковыхъ судахъ, строевыми офицерами, принадлежащими къ той же части.. «Сколько ошибокъ — восклицаетъ г. Жиркевичъ — остаются незамѣченными и безнаказанными при условіи, что надъ судопроизводствомъ въ частяхъ войскъ нѣтъ контроля!» (261). Но и въ тѣхъ случаяхъ, когда дѣла поступаютъ въ руки военныхъ слѣдователей и разсматриваются въ военно-окружныхъ судахъ, правосудіе, какъ увидимъ дальше, отнюдь нельзя считать обезпеченнымъ. За «ошибки» тамъ люди расплачиваются не только свободою, но и жизнью…

Вернемся однако къ гауптвахтамъ, гдѣ, какъ утверждаетъ г. Жиркевичъ, сидитъ немало совершенно невинныхъ (137). Арестованные «впредь до особаго распоряженія», подслѣдственные, находящіеся подъ судомъ и другіе нижніе чины, благодаря судебной и инымъ волокитамъ, по свидѣтельству г. Жиркевича, засиживаются здѣсь не только мѣсяцами, но зачастую и годами (12). Вполнѣ понятно, что при этихъ условіяхъ на гауптвахтахъ успѣли подобраться свои «кадры», состоящіе чаще всего изъ наиболѣе преступныхъ или отчаявшихся людей, которымъ терять нечего. Эти кадры и даютъ тонъ всѣмъ заключеннымъ. Въ результатѣ всѣ отношенія здѣсь имѣютъ донельзя грубый, жестокій, циничный характеръ. Тотъ, кто попалъ сюда, долженъ приспособляться: пощады здѣсь никому не дается — «тюрьма всѣхъ равняетъ»; уйти некуда…

Въ Смоленскѣ — разсказываетъ г. Жиркевичъ — одинъ изъ заключенныхъ, молодой, красивый солдатикъ, при посѣщеніи мною главной гауптвахты, умолялъ меня перевести его въ другую, общую камеру. Только послѣ долгихъ приставаній моихъ о причинѣ такой просьбы, сознался онъ мнѣ наединѣ, что товарищи его по камерѣ, по очереди, насильственно «живутъ» съ нимъ… (466).

Г. Жиркевичъ вошелъ съ немедленнымъ докладомъ къ коменданту, «но дальнѣйшая судьба этого опозореннаго существованія — прибавляетъ онъ — мнѣ неизвѣстна». И этотъ случай — отнюдь не исключительный. «Противоестественный развратъ, но словамъ г. Жиркевича, вообще чаэто встрѣчается на гауптвахтахъ. Это объясняется скученностью молодыхъ людей, между которыми немало съ порочными привычками». Приводитъ г. Жиркевичъ и другія, не менѣе яркія, иллюстраціи грубыхъ и циничныхъ нравовъ, какіе царятъ въ гауптвахтахъ…

Въ результатѣ люди, посидѣвшіе тамъ достаточно долго, радикально мѣняются. Между прочимъ г. Жиркевичъ вспоминаетъ одного солдата, который попалъ въ первый разъ на гауптвахту за то, что спьяну вступилъ въ пререканія съ унтеръ-офицеромъ, а затѣмъ по мѣрѣ того, какъ сидѣлъ на гауптвахтѣ, все больше и больше увязалъ въ «преступленіяхъ».

Въ первое собесѣдованіе мое съ обвиняемымъ — разсказываетъ г. Жиркевичъ — я нашелъ разсудительнаго, кроткаго, вѣжливаго, хорошо грамотнаго, а, главное, вполнѣ дисциплинированнаго, сознающаго вину свою, хотя ничего и не помнящаго, прямо-таки симпатичнаго солдатика. Пріѣхавъ, въ составѣ суда черезъ годъ послѣ перваго приговора, для защиты того же нижняго чина по новымъ, уже многочисленнымъ, сложнымъ, болѣе серьезнымъ воинскимъ преступленіямъ, совершеннымъ имъ на гауптвахтѣ, я встрѣтилъ въ моемъ «кліентѣ» и какое-то особое, отталкивающее бравированіе своими поступками, и довольно развязный тонъ, и запирательство по отношенію къ содѣянному. Все же съ нимъ можно было еще столковаться, и совѣсть въ душѣ его не утратила значенія… Прошло еще нѣсколько мѣсяцевъ, въ теченіе которыхъ гауптвахтный режимъ продолжалъ оказывать свое вліяніе на этого свихнувшагося человѣка, и въ третій мой пріѣздъ я нашелъ уже вполнѣ сформировавшагося будущаго «каторжника», съ развязными ухватками и насмѣшливо вызывающимъ выраженіемъ лица, который Не пожелалъ даже вступить со мной, какъ съ защитникомъ, въ интимные переговоры, а на судѣ озлобленно молчалъ или нагло, цинично вралъ, какъ-то особенно, загадочно улыбаясь.

Далѣе г. Жиркевичъ разсказываетъ о сценѣ, которая является яркой иллюстраціей той степени моральнаго одичанія, до которой былъ доведенъ этотъ, когда-то «прямо-таки симпатичный солдатикъ».

Наступилъ день объявленія судебнаго приговора въ окончательной формѣ за всѣ преступленія, совершенныя подсудимымъ, — по совокупности. Вдругъ приходитъ ко мнѣ, какъ къ защитнику, дежурный по суду офицеръ, и сконфуженно, шепотомъ объявляетъ, что мой «кліентъ» на лѣстницѣ, въ ожиданіи объявленія приговора, не стѣсняясь присутствіемъ конвойныхъ и другихъ обвиняемыхъ, занимается онанизмомъ… «Что дѣлать?!» былъ вопросъ дежурнаго…

Выйдя изъ залы суда къ нижнему чину, я дѣйствительно засталъ моего, кліента, за публичнымъ развратомъ. Ударъ прикладомъ конвойнаго заставилъ его опомниться…

Таковы моральныя условія и послѣдствія содержанія нижнихъ чиновъ въ гауптвахтахъ. Другія условія и послѣдствія не лучше.

Гауптвахтныя помѣщенія, по общему правилу, невѣроятно грязны, сыры, холодны. По большей части, это — очень старыя зданія, вродѣ «убліетъ» Виленской цитадели, гдѣ, по свидѣтельству комендантскаго адъютанта, «сквозь стѣны легко проходитъ насквозь сабля» (396). Кромѣ того гауптвахтныя помѣщенія обыкновенно крайне тѣсны: численность войскъ все увеличивается, возможно, что и «преступность» въ ихъ средѣ растетъ, а зданія остаются прежнія. Вдобавокъ, и содержатся гауптвахтныя помѣщенія до нельзя небрежно. Вотъ что, напримѣръ, разсказываетъ г. Жиркевичъ объ одной изъ гауптвахтъ, которую онъ посѣщалъ, будучи уже генераломъ. Въ одно изъ посѣщеній онъ замѣтилъ, что у вторыхъ рамъ нѣтъ форточекъ. Одинъ изъ арестованныхъ, чахоточный, заявилъ ему, что задыхается безъ воздуха. Г. Жиркевичъ обратился за разъясненіемъ къ сопровождавшему его комендантскому адъютанту. Тотъ «развязно заявилъ, что о форточкахъ дважды написана бумага въ инженерное управленіе» (послѣднее завѣдуетъ зданіями, а стало быть и рамами). Въ дѣйствительности же оказалось, что рамы по небрежности просто перепутаны и рамы съ форточками нашлись въ коридорѣ.

Идутъ дальше. Входятъ въ одиночку.

Вижу — пишетъ г. Жиркевичъ — на нарахъ, безъ тюфяка и подушки, лежитъ нижній чинъ въ одной шинели. Шапка нахлобучена на лобъ. Лицо туго обмотано полотенцемъ. Весь посинѣлъ. При нашемъ появленіи онъ вскакиваетъ. Сбрасываетъ полотенце. Дрожитъ.

— Зачѣмъ ты надѣвалъ на лицо полотенце? — спрашиваю заключеннаго — Чтобы согрѣться… Сижу пять дней… Печи не топятъ. Задрогъ.

Поручикъ, конечно, нашелся…

— Ахъ! — говоритъ онъ — зачѣмъ посадили его въ эту камеру?! Вѣдь печь здѣсь не топится: она давно испорчена… Виноватъ караулъ… (384)

Но и въ другихъ камерахъ оказался холодъ. Поручикъ обѣщалъ генералу, что печи будутъ топиться ежедневно. Но при слѣдующемъ посѣщеніи выяснилось, что «мерзавецъ каптенармусъ топитъ ихъ въ нѣкоторыхъ камерахъ черезъ день» (386).

Прогулокъ заключенные въ гауптвахтахъ обыкновенно не имѣютъ, — не предусмотрѣны уставомъ. Нѣкоторые сидятъ мѣсяцы и годы, лишенные свѣжаго воздуха.

Припоминается мнѣ случай, — пишетъ г. Жиркевичъ — когда, посѣщая одного больного узника, котораго въ концѣ концовъ унесла таки въ могилу скоротечная чахотка, несомнѣнно развившаяся во время пребыванія его на главной гауптвахтѣ, я для того, чтобы дать несчастному возможность хоть V* часа подышать свѣжимъ, чистымъ, неказематнымъ воздухомъ, нарочно, подъ видомъ собесѣдованій съ нимъ по дѣлу, заходилъ возможно чаще на гауптвахту, вызывалъ страдальца въ особую комнату, къ открытому окну (122).

Въ баню заключенные на гауптвахтахъ обыкновенно не водятся, — «изъ опасенія побѣговъ», какъ объясняетъ протопресвитеръ Желобовскій, въ упомянутомъ уже мною отношеніи на имя военнаго министра (182). Въ камерахъ царитъ грязь. Вотъ что, напримѣръ, записано въ особомъ постановленіи слѣдователя, производившаго слѣдствіе о покушеніи на побѣгъ изъ Виленской гауптвахты.

По показаніямъ на слѣдствіи арестованныхъ изъ камеры «неосужденныхъ» (гдѣ былъ обнаруженъ подкопъ), ихъ преслѣдуютъ во множествѣ вши и клопы; параши, которыя ставятся на ночь, текутъ, такъ что испражненія вытекаютъ на полъ камеръ, всю ночь тамъ остаются, а утромъ, выметая полъ, сторожъ размазываетъ ихъ метлою по полу… За семь мѣсяцевъ тюфяки мыли всего одинъ разъ, солому не освѣжали всю, а къ старой, гнилой подбавляли новую, — въ три мѣсяца одинъ разъ. За неимѣніемъ плевательницъ, они, арестованные, плюютъ на полъ. Больные и здоровые ѣдятъ изъ одной и той же посуды, однѣми и тѣми же ложками, спятъ на однихъ и тѣхъ же тюфякахъ… Кое у кого изъ нихъ были свои подушки, но и тѣ теперь отобраны (148).

Все это подтвердилъ и осмотръ камеры: «стѣны и потолокъ ея крайне грязны, на стѣнахъ надписи, рисунки, слѣды сожженныхъ во многихъ мѣстахъ арестованными паразитовъ и гнѣзда живыхъ клоповъ; асфальтовый полъ грязный, съ подтеками, особенно въ томъ мѣстѣ у дверей, гдѣ ставится на ночь параша; нары, на которыхъ и спятъ, и ѣдятъ арестованные, — грязны, мѣстами сильно засалены»…

Сами арестованные на гауптвахтахъ имѣютъ обыкновенно крайне неряшливый, грязный, оборванный видъ. Объясняется это, между прочимъ, тѣмъ, что при гауптвахтахъ нѣтъ запасовъ бѣлья, одежды, обуви; все это арестованные должны получать изъ своихъ частей, которыя иногда находятся очень далеко. «Въ такого рода случаяхъ, — пишетъ протопресвитеръ (и ему это извѣстно) — арестованный долгое время, пока идетъ о немъ переписка, носитъ одну и ту же рубаху, не имѣя возможности ее вымыть или перемѣнить, вслѣдствіе чего въ гауптвахтахъ развивается масса всевозможныхъ паразитовъ». Нѣкоторыуспѣваютъ за это время не только рубахи, но и сапоги износить. Въ книгѣ г. Жиркевича то и дѣло упоминается о босыхъ заключенныхъ…

На пищу все время, по словамъ г. Жиркевича, раздаются жалобы. «Кипятокъ то даютъ, то не даютъ — по произволу сторожей» (118).

Врачи, хотя и обязаны по уставу, «рѣдко, а то и совсѣмъ не посѣщаютъ гауптвахты». А «если посѣщаютъ, то безсильны что-либо сдѣлать» (16). Случалось, что заключенные грубо, цинично показывали г. Жиркевичу свои грязныя тѣла, покрытыя чирьями, язвами, болячками, лишаями (118). Сифилитики, чахоточные и т. д. остаются въ общихъ камерахъ и заражаютъ своихъ товарищей по заключенію. «Нельзя обойти молчаніемъ и то обстоятельство, — прибавляетъ г. Жиркевичъ — что нерѣдко подолгу живутъ здѣсь даже душевно-больные, особенно больные съ тихимъ настроеніемъ… Лично я ихъ зналъ немало» (53).

Таковы условія, въ какихъ живутъ заключенные на гауптвахтахъ. Казалось бы, арестованные могутъ заявлять претензіи, жалобы… Но кому? Караулы смѣняются ежедневно и самое большее, что можетъ сдѣлать начальникъ караула, это передать жалобу въ комендантское управленіе, не имѣя возможности даже узнать, каковы будутъ ея результаты. У комендантскихъ же управленій, въ завѣдываніи которыхъ находятся гарнизонныя гауптвахты, и безъ того слишкомъ много дѣла, чтобы возиться съ «тунеядцами». Да и не такіе, повидимому, царятъ тамъ взгляды, чтобы нѣжничать съ «преступниками», нянчиться съ ними.

— Дѣвицы что ли пансіонныя у насъ сидятъ на гауптвахтахъ?! — говорилъ г. Жиркевичу виленскій комендантъ, полковникъ Шипинъ. — Вы говорите, что ихъ заѣли вши, клопы? А дома-то по деревнямъ кто ихъ ѣстъ, какъ не тѣ же вши и клопы?! Въ камерахъ вонь, грязь, сырость, холодъ… Не отрицаю. Не спорю: зданіе давно годно лишь на сломку… А кто же все это тамъ, по камерамъ, развелъ, какъ не тѣ же шельмы-арестанты?!.. Вы указали на то, что нельзя же больныхъ сифилисомъ держать на общемъ положеніи, по камерамъ, вмѣстѣ со здоровыми… И это вѣрно… Но кто же виноватъ, если солдатишки по разнымъ вертепамъ прививаютъ себѣ всяческія болѣзни, какъ не они сами?!.. Опять-таки спросите врачей: есть въ Россіи цѣлыя деревни, зараженныя сифилисомъ, отъ старцевъ до дѣтей…

Впрочемъ, полковникъ Шипинъ изъявилъ готовность принять мѣры, чтобы искоренить непорядки на гауптвахтѣ. И онъ тутъ же хотѣлъ заручиться содѣйствіемъ г. Жиркевича.

— Вотъ я — обратился онъ въ концѣ бесѣды къ послѣднему — все и хочу у васъ спросить, такъ сказать, юридическаго совѣта: что, еслибы, напримѣръ, придравшись къ чему либо (ну, тамъ, глядитъ на меня невѣжливо, стоитъ не но формѣ, разсуждаетъ и проч.), взять бы да перепороть всѣхъ до одного заключенныхъ въ общихъ камерахъ гауптвахты… Будетъ ли это по закону? Не перепадетъ ли мнѣ потомъ? А?! Какъ вы думаете?

При этомъ "Шипинъ, — говоритъ авторъ — съ совершенно серьезнымъ видомъ пояснилъ, что, по его мнѣнію, всѣ замѣченные мною на гауптвахтѣ непорядки послѣ такой общей порки «какъ рукой сниметъ», такъ какъ все это — лишь результатъ жалобъ, а также, фантазія, выдумки нижнихъ чиновъ, происходящія отъ ихъ праздности да отъ нѣсколькихъ «коноводовъ», напрасно остальныхъ мутящихъ… Если перепороть всѣхъ, то доберешься до главныхъ «бунтарей». А тамъ прекратятся и «жалобы»… (146) И Шипинъ тутъ же разсказалъ, какъ его пріятель, командиръ одной части; искоренилъ воровство: перепоролъ подъ разными предлогами всѣхъ штрафованныхъ, — и подѣйствовало, кражи прекратились, «какъ рукой сняло»…

Г. Жиркевичъ не сомнѣвается, что при томъ произволѣ, какой, царитъ, на гауптвахтахъ, «боевой полковникъ» легко осуществилъ бы свой дикій планъ, еслибы не боялся, что г. Жиркевичъ, какъ, слѣдователь, составитъ о его дѣйствіяхъ «особое постановленіе»,; въ особенности, если заварится исторія, «хотя бы въ видѣ сопротивленія караулу заключенныхъ во время всеобщей порки».

Надо прибавить, что Шипинъ, по словамъ автора, «былъ, въ сущности, добрый, гуманный, пресимпатичный старикъ». Другіе офицеры, съ которыми ему приходилось разговаривать, «громко заявляли, что такіе мерзавцы, негодяи не стоятъ лучшаго обращенія и обстановки». «А одинъ изъ нихъ высказалъ предположеніе, что если улучшать бытъ военныхъ арестантовъ на моихъ началахъ, то многіе нарочно будутъ дѣлать преступленія, чтобы изъ строя попасть въ хорошую обстановку гауптвахты и ничего тамъ не дѣлать» (171). Впрочемъ, это — не единичное мнѣніе; такіе же взгляды мы находимъ и въ отзывахъ окружныхъ штабовъ, которые были запрошены о состояніи гауптвахтъ.

Расчитывать, при такихъ взглядахъ, на удовлетвореніе своихъ жалобъ заключенные, конечно, не могутъ. А нерѣдко и заявить жалобу они не въ состояніи. Чины комендантскихъ управленій, по словамъ г. Жиркевича, рѣдко даже заглядываютъ въ гауптвахты. Самому коменданту не до того; если и заглянетъ, то развѣ адъютантъ, — «какой-нибудь чистенькій, беззаботный, какъ птичка полевая, недалекій поручикъ». Но и адъютанты не очень себя утруждаютъ. Г. Жиркевичъ разсказываетъ между прочимъ объ одномъ изъ такихъ адъютантовъ, поручикѣ В. («благовоспитанномъ, щеголеватомъ, страстно желавшемъ попасть въ жандармы, офицерѣ», — который, не смотря на его, генеральскія, просьбы посѣщать гауптвахту, не удосужился втеченіе 1½ мѣсяцевъ ни разу заглянуть въ нее (373, 414). Заключенные этой гауптвахты пытались подавать письменныя жалобы, но ихъ возвращали изъ комендантскаго управленія, какъ написанныя не по формѣ, при чемъ, какова должна быть форма, не сообщали (387, 398).

Авторъ съ возмущеніемъ разсказываетъ объ одной дикой и совершенно непристойной выходкѣ, которую выкинули заключенные одной изъ гауптвахтъ по адресу начальника караула. Выходка дѣйствительно возмутительная, но, какъ выяснилось, нижніе чины выкинули ее исключительно для того, «чтобы обратить, наконецъ, вниманіе начальства на дурную пищу» (446). Другихъ путей для этого, какъ можно думать, у нихъ не было… Вообще же, начальство и заключенные, по наблюденіямъ г. Жиркевича, это — два лагеря, «другъ друга ненавидящіе, другъ другу не довѣряющіе и ведущіе постоянную, упорную, ожесточенную борьбу другъ съ другомъ». И «эта борьба ведется зачастую на почвѣ такихъ азбучныхъ мелочей жизни, о которыхъ на свободѣ никто бы и говорить не сталъ» (61) и изъ-за которыхъ въ гауптвахтахъ порою происходятъ «бунты», заканчивающіеся кровавыми усмиреніями. Между прочимъ, г. Жиркевичъ упоминаетъ о вооруженномъ столкновеніи, происшедшемъ въ одной изъ гауптвахтъ изъ-за того, что сторожъ (тоже начальство!) сдернулъ за ноги спавшаго арестанта (462) въ объ усмиреніи оружіемъ бунта, имѣвшаго мѣсто въ Смоленской гауптвахтѣ «на почвѣ стрижки волосъ» (287).

Если среди начальства порой и окажется лицо, благожелательное къ арестантамъ, то оно обыкновенно оказывается безсильнымъ что-либо сдѣлать. У безпризорныхъ заключенныхъ въ такихъ случаяхъ оказывается слишкомъ много попечителей. Вѣчно смѣняющіеся караулы, заваленныя работой к ме: дантскія управленія, руководящіеся лишь формальными требованіями закона чины военносудебнаго вѣдомства… «Поднимите-ка офиціально — говоритъ г. Жиркевичъ — любой, самый незначительный вопросъ объ узникѣ, и вы сейчасъ же увидите, что въ этомъ вопросѣ сталкиваются не только всѣ эти начальства, нерѣдко находящіяся между собою въ антагонизмѣ и разнаго рода служебно-канцелярскихъ треніяхъ, но и вѣдомства интендантское, инженерное и другія» (15). Въ результатѣ, для того, чтобы сдѣлать какой-нибудь пустякъ для заключеннаго или удовлетворить самую законную его претензію, требуется масса усилій и времени, а то и вовсе это оказывается невозможнымъ.

Г. Жиркевичъ, посѣщая гауптвахты, усиленно занимался тѣмъ, что развѣшивалъ иконки въ камерахъ и раздавалъ евангелія заключеннымъ, на что ему приходилось испрашивать особыя разрѣшенія. Но и за всѣмъ тѣмъ не легко ему давалась миссія религіознаго просвѣтителя, — настолько не легко, что, когда его иконка замерцаетъ въ углу той или иной камеры, онъ праздновалъ «побѣду» (158). И это, дѣйствительно, была побѣда: «иконы не предусмотрѣны уставомъ гарнизонной службы», и случалось, что караульный офицеръ воспрещалъ ихъ повѣсить, не смотря на словесное разрѣшеніе, данное комендантомъ (160). Дай мнѣ, Господи, — съ паѳосомъ восклицаетъ г. Жиркевичъ — дожить до такого желаннаго времени, что осужденный на смерть, возвратившись въ камеру гауптвахты, найдетъ въ ней икону! Пока же до этого онъ не дожилъ. Въ 1907 году былъ проектъ такой реформы — разрѣшить въ гауптвахтахъ образа, — но онъ застрялъ въ одной изъ высшихъ канцелярій (302—303)…

Думаю, что съ гауптвахтами и положеніемъ заключенныхъ въ нихъ читатели достаточно ознакомились, и я могу пойти дальше. Но предварительно не лишне будетъ сказать нѣсколько словъ по адресу автора.

Мнѣ кажется, мы должны принести ему нашу благодарность за то, что онъ засвидѣтельствовалъ безчеловѣчныя условія содержанія заключенныхъ и при томъ не только въ рапортахъ и письмахъ къ начальству, но и въ книгѣ, обращенной къ обществу. Съ его тезисомъ: «конный заводъ — идеалъ для современной гауптвахты» нужно, конечно, безусловно согласиться. Но въ одномъ онъ, несомнѣнно, ошибается.

Какъ я уже упомянулъ, гауптвахты заслонили отъ г. Жиркевича чуть не весь міръ. Правда, онъ допускаетъ, что кромѣ «тѣхъ нижнихъ чиновъ великой, христолюбивой арміи, которые имѣютъ несчастье населять гауптвахты», у военнаго вѣдомства имѣются другіе «пасынки». Но о «пасынкахъ» прочихъ вѣдомствъ и о «пасынкахъ» вообще русскаго государства онъ, повидимому, даже не подозрѣваетъ. Достаточно сказать, что гражданская тюрьма ему рисуется не меньшимъ идеаломъ, чѣмъ и конный заводъ. «Справедливо развѣ, напримѣръ, — восклицаетъ онъ — такое, явленіе, что въ Вильнѣ существуетъ образцово обставленная гражданская тюрьма, а рядомъ съ нею тоже тюрьма, но военнаго вѣдомства, по недоразумѣнію именующаяся главной гауптвахтой, мѣстомъ предварительнаго заключенія, гдѣ нравами, обычаями, законами, порядками сосѣдки даже и не пахнетъ?» (476). Г. Жиркевичъ не разъ возвращается къ этому предмету, съ завистью упоминая о зданіяхъ гражданскихъ тюремъ, о спеціальной инспекціи, какая учреждена для нихъ, о законности и порядкѣ, какіе тамъ царятъ…

Казалось бы, авторъ долженъ знать, что наружность обманчива. Взять хотя бы главныя гауптвахты: если смотрѣть со стороны, то онѣ выглядываютъ недурно. Нерѣдко — стильное зданіе, почти всегда — густо посыпанная пескомъ площадка, легкая загородка, свѣже-выкрашенная будка, молодцоватый часовой, расхаживающій у фронта… Обыватели любятъ поглазѣть, какъ бойко выбѣгаетъ изъ этой гауптвахты караулъ для отданія почестей какой-нибудь. проѣзжающей особѣ или какъ происходитъ церемонія смѣны одного караула другимъ, — по всѣмъ правиламъ параднаго искусства. Обыватели и не подозрѣваютъ, какія безобразія скрываются за этою щеголеватою внѣшностью…

Долженъ бы знать г. Жиркевичъ и то, что такое представляютъ изъ себя «образцовыя» тюрьмы. Самъ же онъ разсказываетъ намъ объ одномъ военно-карательномъ учрежденіи, которое считалось однимъ изъ лучшихъ въ Россіи.

Порядокъ въ немъ, чистота, пища, баня, церковь, библіотека, дисциплина были образцовыя. Всюду — иконы съ лампадками, нравоучительныя надписи огромными буквами, даже на стѣнахъ казармъ… Прекрасно обставленный лазаретъ. «Батюшка» съ медоточивыми рѣчами.

Самъ начальникъ питалъ удивительное пристрастіе къ нашему военно-судебному вѣдомству, находя, по его словамъ, тѣсную связь между своею должностью и правосудіемъ, говорилъ сладкимъ голосомъ, се вздохами крестился у иконъ…

И къ пріѣзжающимъ представителямъ власти такой онъ былъ, всегда предупредительный, ласковый: «Не хотите ли кваску? У насъ свой квасъ… Быть можетъ, вамъ банька, съ дороги нужна?.. У меня особые банщики, парщики есть, изъ арестантовъ»… Но г. Жиркевичъ и до сихъ поръ не можетъ вспомнить о немъ безъ «прилива былой, безсильной злобы и презрѣнія, вырваться наружу которымъ мѣшали служебныя отношенія». Когда, бывало, разговаривалъ съ нимъ, «то передо мною — пишетъ г. Жиркевичъ — невольно вставали сцены унижающихъ человѣческое достоинство тѣлесныхъ осмотровъ всѣхъ вновь прибывающихъ, тѣлесныхъ наказаній, обращающихся въ длящуюся, утонченную казнь и пытку и т. п.».

Этотъ «начальникъ», видя ужасъ мой при созерцаніи десятковъ нижнихъ чиновъ, варварски наказанныхъ розгами, лежавшихъ въ его образцовомъ лазаретѣ вверхъ спинами, въ неестественныхъ позахъ, съ искаженными, озлобленными лицами, — на вопросъ мой, обращенный къ нему, справедливъ ли слухъ о такой-то жестокости, о такомъ-то обычаѣ, захлебываясь отъ душившей его противъ меня безсильной злобы, чувствуя скрытую иронію уже въ самомъ тонѣ моихъ вопросовъ, шипѣлъ мнѣ въ отвѣтъ:

— У меня все… по закону… Одинъ я ничего не рѣшаю… На то есть комитетъ… Въ комитетѣ священникъ, врачъ… А я… Какъ комитетъ, такъ и я..

И такъ «на каждомъ шагу — ссылка на законы, приказы, предписанія» (267—269).

Да, г. Жиркевичъ долженъ бы знать, что такое «образцовый порядокъ» и «законность» въ русской землѣ. Право, вѣдь трудно сказать, что лучше или что хуже: властное попеченіе или совершенная безпризорность, «строгая законность» или «полный произволъ»… При произволѣ можно еще выиграть, — даже въ гауптвахтахъ это не всегда «произволъ суровости», но бываетъ и «произволъ благодушія» (160), а русская «законность», особенно въ наше время, неизмѣнно безпощадна…

И напрасно г. Жиркевичъ думаетъ, что, разсказавъ объ ужасахъ гауптвахтъ, онъ повѣдалъ намъ что-то совершенно новое, неслыханное. Въ гражданскихъ тюрьмахъ творится то же самое…

И тамъ томится немало совершенно невинныхъ людей, и тамъ"имѣются арестованные «впредь до особаго распоряженія», «до выясненія ихъ виновности» и даже «до выясненія причинъ задержанія»… И тамъ люди сидятъ цѣлыми мѣсяцами и годами, и тамъ имѣются свои «кадры», руководимые каторжными «Иванами», и тамъ происходитъ процессъ моральнаго одичанія. Даже противоестественные пороки царятъ тѣ же самые… И такая же, если не большая, бываетъ порою въ гражданскихъ тюрьмахъ тѣснота, такая же грязь, такая же вонь, такая же сырость и холодъ. И тамъ людей заражаютъ сифилисомъ, чахоткою, сыпнымъ тифомъ и всякими другими болѣзнями. И тамъ душевно-больныхъ не замѣчаютъ иной разъ цѣлыми мѣсяцами. И такая же тамъ идетъ упорная и ожесточенная борьба изъ-за азбучныхъ мелочей жизни. Изъ-за такихъ же пустяковъ тамъ возникаютъ «бунты» и такъ же безпощадно ихъ усмиряютъ… Все то же самое, — потому что въ основѣ лежитъ одно и то же пренебрежительное отношеніе къ человѣческой личности, и въ конечномъ счетѣ, право, не такъ уже важно, покрывается ли оно маскою законности или проявляется въ формѣ откровеннаго произвола. Тюремными ужасами насъ не удивишь, и не ради того, чтобы вновь терзать ими нервы читателей, цитировалъ я книгу г. Жиркевича. Послѣдняя цѣнна тѣмъ, что содержитъ свидѣтельскія показанія объ этихъ ужасахъ, идущія не изъ среды заключенныхъ, каковыя такъ легко опровергать «освѣдомительному бюро» (врутъ-де, да и все тутъ), а изъ устъ военно-судебнаго дѣятеля, дослужившагося до генеральскаго чина, втеченіе длиннаго ряда лѣтъ сообщавшаго о нихъ своему начальству и, наконецъ, обратившагося къ обществу. Такого свидѣтеля даже освѣдомительному бюро трудно обвинить во враньѣ, тѣмъ болѣе, что свои показанія онъ подтверждаетъ рядомъ документовъ, среди которыхъ имѣются резолюціи и письма трехъ военныхъ министровъ.