Говорящий мертвец

ГОВОРЯЩИЙ МЕРТВЕЦ

От С.-Петербургского Комитета Духовной Ценсуры печатать позволяется.

С. Петербург, февраля 6 дня 1859 г.

Ценсор Архимандрит Макарий.

Есть пределы, положенные уму человеческому, на рубеже которых стоят Вышним перстом начертанные слова: «доселе дойдеши и не прейдеши». Древние Египтяне, отличавшиеся глубоким знанием сил природы , выразили это покровом Изиды; всякого, кто осмеливался приподнять только край этого покрова, ожидала неминуемая смерть от разгневанной богини. Вышних себе не ищи, говорит Писание, яже ти повеленная, сия разумевай; нест бо ти потреба тайных. Многи бо прельсти мнение их и мнение лукавно погуби мысль их . Где кончается мир чувственный, видимый, там начинается сверхчувственный, невидимый; в нем нет ничего похожего на то, что видим, слышим, осязаем, чувствуем, понимаем мы здесь — в этом укромном и опальном жилье нашем; там или благодатное веяние Присноживущего и Животворящего Духа Божия, или тлетворное дыхание духа злобы, именуемого князем воздушным. Переступая заповедную границу, человек, смотря по нравственному своему состоянию, впадает или в область света, или в область тьмы; в первом случае он остается весьма недолго, потому что слабая природа его не может вместить в себе того, чего тут око не видит, ухо не слышит и что на сердце человеку взойти не может; во втором он остается гораздо долее, и даже может остаться навсегда, обуянный силою нечистою и пропитываемый ею до того, что уподобляется, становится как бы однородным ей и служит уже послушным рабом князя воздушного. По свойству растления, глубоко ныне лежащего в природе человека, смертный быстрее тяготеет долу, чем стремится вверх; легче наклоняется к злу, чем подъемлет главу свою к свету добра. Но проторгаясь в высшие области мира, человек в том и другом случае находит себя как бы потерявшимся и, спустившись после некоторого времени из мира сверхчувственного в мир видимых явлений, не обретает ни слов, ни других способов передать то, что было с ним в минуты таинственного созерцания. Примеров этому бесчисленное множество в житиях святых Божиих и великих подвижников жизни духовной; сам учитель языков, апостол Павел, восхищенный до третьего небес, сознавался, что не знает, в теле ли он был в те минуты или вне тела; что хотя и слышал он неизреченные глаголы, но выразить их отказывается . Всячески, углубление внутрь себя и умная молитва, сопровождаемая усиленным отрешением от всех пристрастий мира, бывает тем путем, с продолжением коего становится возможным проникновение за положенные пределы с безопасностию для тех, кто ступил за эту грань во всеоружии веры, любви и надежды; — и наоборот, мрачное неверие, отчаяние и наконец безумие становится уделом того, кто дерзнул бы, под покровом якобы науки, а в самом-то деле, при пособии силы враждебной, приподнять завесу вечности и заглянуть в ту страну, для которой еще тускло и слабо духовное зрение перстного человека.

Непроницаема тайна мира загробного. Только при свете Евангелия открывается человеку жизнь будущая, да и то настолько, насколько это нужно для его нравственного совершенствования на земле. Любопытственное же, самоизвольное посягательство на разгадку будущего есть уже вторжение в судьбы Вышнего Промысла, премудро скрывшего от человека то, что ему покамест знать не нужно; есть уже дело отца лжи, обольщающего доверчивые жертвы свои плодами от того же древа познания, которыми отравил он прародителей наших в раю.

Не для пустого и бесплодного любопытства, а для вразумления безусловно доверяющих ныне водительству ума, дерзко вземлющегося на разум Божий, передаем мы ужасающий своею наглостию и безверием рассказ одного из ученейших людей нашего времени — доктора Эдгара Поэ, который был почти главным деятелем в необычайном событии, им повествуемом. Передавая его, мы позволяем себе делать по временам некоторые заметки и суждения о том, что встретится.

Внимание мое, в течение трех последних лет многократно обращалось к магнетизму. Около девяти месяцев тому, мне пришло на мысль, что в ряду произведенных доныне опытов находится столько же замечательный, сколько и необъяснимый пропуск: никто еще не был магнетизирован при часе смертном (in articulo mortis).

В продолжение десяти веков православная часть человечества тоже задает себе вопрос словами вдохновенного песнопевца: что сие, еже о нас бысть таинство? Како предахомся тлению? Како сопрягохомся смерти? — и тотчас же находит успокоительный ответ в том, что все это сталось с человеком Бога повелением, подающего преставльшемуся упокоение. Не того, совсем не того ищет теперь современная наука.

Надлежало, говорит многоученый доктор, удостовериться во-первых, способен ли пациент в этом положении подвергнуться какому либо магнетическому влиянию; во-вторых, если он способен, то уменьшается ли оно или же увеличивается от этого состояния; в-третьих, в какой степени и в течение какого времени магнетизм может остановить преобладательное действие смерти? Подлежали пояснению и другие вопросы, но эти наиболее подстрекали мое любопытство, особенно же последний, по причине необъятности последствий.

Значит, простое и пустое любопытство руководило дерзкого испытателя великой тайны, заключенной в разлучении души от тела; значит, ему хотелось, при посредстве науки, пойти вопреки тому вечному определению, по которому персть должна возвратиться в землю, якоже бе и дух возвратиться к Богу, Иже даде его . — Можно теперь понять всю необъятность последствий, которыми ласкал себя испытатель, дерзко взимавшийся на разум Божий! Но насколько достиг он ожидаемого, мы увидим в конце этого страшного рассказа.

Отыскивая вокруг себя субъект, на котором можно бы было произвести эти опыты, я вспомнил о моем друге Эрнесте Вальдемаре, известном составителе книги: «Bibliotheca Forensica» и сочинителе, под псевдонимом Иссахара Маркса, польских переводов Валленштейна и Гаргантуа. Вальдемар, живший наиболее в Гарлеме, в Нью-йоркской области, сделался, с 1839 года, особенно замечателен необычайной худобой и белокуростью бакенбард, в противоположность черному цвету его волос, которые все принимали за парик. Он был необыкновенно нервного темперамента, следовательно, особенно способен для опытов магнетизма. Два или три раза я приводил его в сон без особенных усилий, но не мог приобресть ничего другого из результатов, на которые имел естественное право рассчитывать, по особенности его нервного образования. Неполноту этого успеха я всегда приписывал плохому состоянию его здоровья: воля его никогда не была положительно и совершенно покорна моей, и потому я не мог в ясновидении добиться от него опыта решительного. За несколько месяцев до знакомства моего с ним, медики объявили его чахоточным. Он сам, как бы уже по привычке, говорил совершенно спокойно о близкой кончине своей, как о событии, которого избежать невозможно, и о котором не следует сожалеть.

Что и говорить! Жизнь ведь на то нам дана, чтоб попользоваться ею короткий срок, и потом бросить, как никуда негодную ветошь! Правда, сожалеть об ней не стоит, коль скоро человек все помышления ума и сердца своего устремил к высшему, небесному своему назначению, — коль скоро сокровище его там, где нет ни печали, ни воздыхания, — коль скоро оканчивая пройденное им поприще жизни, он может дерзновенно сказать с Апостолом: подвигом добрым подвизахся, течение скончах, веру соблюдох; прочее убо соблюдается мне венец правды, его же воздаст ми Господь в день он, праведный Судия . Но как не сожалеть о жизни, если, при конце ее оглянувшись назад, не видим мы ни одного посеянного нами доброго зерна, ни одной мысли, оставляющей по себе благотворный след, ни одного начинания на пользу себе и ближним нашим? Как не сожалеть о жизни, если вся она была только сцеплением преступлений и пороков один другого хуже и отвратительнее? Доктор магнетизер, как заметно, попал на своего; как тот, так и другой, почитая жизнь, «пустою и глупою шуткой», порешили разыграть ее в последнем фарсе с бесстыдством язычника времен Августовых и с бесстрашием отверженных сынов тьмы кромешной.

Понятно, что когда впервые пришла мне мысль, о которой упомянуто, я весьма естественно не мог не припомнить г. Вальдемара. Мне слишком хорошо была известна его философская твердость духа, чтоб ожидать какого-либо сопротивления с его стороны; родственников он в Америке не имел, стало быть, не могло представиться и стороннего вмешательства. Я откровенно высказал ему все, и к великому удивлению моему, это живо заинтересовало его. Я говорю — к великому удивлению, потому что хотя он и подвергал себя моим магнетическим опытам, но никогда не обнаруживал ни малейшего сочувствия к действиям сим. Болезнь его именно была такова, что дозволяла почти положительно определить время смерти, — и мы условились, чтоб за 24 часа или около того до кончины, он прислал за мною.

Вот что значить иметь философскую твердость духа! С нею вовсе нет никакой надобности молить Бога о ниспослании мирной и непостыдной кончины живота нашего, а можно даже самый страшный момент этот употребить для изысканий на пользу науки, в ожидании необъятности последствий для мнимого блага человечества. Предаде Бог всех этих господ с философской твердостью духа в неискусен ум творити неподобная .

В настоящее время прошло не более семи месяцев со дня, в который я получил от Вальдемара собственноручную записку следующего содержания:

"Любезный П!

Вы можете пожаловать и теперь. Д. и Ф. согласны в том, что я не дотяну долее полуночи, и мне кажется, расчет их весьма верен.

Вальдемар.

Записка эта была получена мною через полчаса по написании, а через пятнадцать минут я был уже в комнате умирающего. Я не видал его перед этим дней десять, и был испуган ужасной переменой, совершившеюся в такое короткое время. Цвет лица был свинцовый; глаза совершенно тусклые, а истощание таково, что скулы решительно прорезывались сквозь натянутую кожу. Мокротные извержения были чрезмерны; пульс едва-едва был ощутителен. Несмотря на то, умственные способности сохранились в особенно замечательной степени, и даже проявлялась, в известной мере, сила физическая. Он говорил внятно, принимал без постороннего пособия лекарства, и когда я вошел в комнату, — записывал карандашом какие-то заметки или памятки. Он был обложен и поддерживаем в постели подушками; доктора Д. и Ф. находились при нем.

Повидавшись с больным, я отвел докторов к стороне и просил у них подробнейшего отчета о физическом состоянии пациента. Левое легкое было уже около 18 месяцев в окаменелом или хрящевидном состоянии, то есть совершенно негодно для жизненного действия; правое, в верхней части, было тоже, если не вообще, то в частности, хрящевато; нижняя же часть его составляла сплошную массу гноящихся туберкулов, так сказать, один на другом. Существовали язвы сквозные, обширные и в одной точке приросты к ребрам. Эти явления в правой половине были сравнительно не так застарелы, но окаменение вообще шло с удивительною быстротою; за месяц медики не видели и признака, и не более как за три дня ими усмотрен был прирост к ребрам. Независимо от чахотки, подозревали аневризм аорта, но на этот предмет диагностика не могла быть совершенно точна. По согласному мнению обоих докторов, г. Вальдемар должен был умереть около полуночи следующего дня в воскресенье. Это происходило в субботу в семь часов.

Отходя от больного для разговора со мной, доктора простились с ним окончательно, ибо имели намерение прекратить свои визиты: но по настоянию моему, согласились приехать еще на следующий день около 10 часов вечера.

Когда они удалилися, я свободно говорил с г. Вальдемаром о близкой его кончине и особенно о предположенном опыте. Он повторил мне, что согласен, и даже, что желает этого, при чем приглашал начать немедленно.

Кто ж это разговаривал так свободно о великой минуте разлучения души с телом? Кто ж это, готовясь переступить в другой мир, положим, хоть неведомый, смотрел на себя, как на субъект праздного любопытства и, поддерживаемый в этой мысли другим, подобным же материалистом, совершенно смежил очи свои пред разверзающейся перед ним бездной вечности? Кто это — язычники, что ль? Но и те просили в эти мгновения приносить умилостивительные жертвы богам своим. Дикари какие-нибудь? Но и те на сей раз заставляют петь хвалебные гимны идолам своим. Нет, это говорят христиане, слышавшие слово Божие, или правильнее, не христиане, а отвергшиеся веры безбожники, с философскою твердостию духа, материалисты, умничанье которых самовернейшим образом изображено Премудрым почти за три тысячи лет назад: самослучайно, дескать, рождени есмы, и посем будем яко же не бывше: понеже дым дыхание в ноздрех наших и слово искра в движении сердца нашего, ей же угасшей, пепел будет тело и дух наш разлиется, яко мягкий воздух . Прогресс, как видите, поворотил назад…

При больном находились для прислуг мужчина и женщина: но я не был расположен начать дело этого рода без свидетелей, которые, во всяком случае, заслуживали бы более вероятия, и потому отложил испытание до осьми часов следующего дня, когда прибыл мне на помощь студент медицинского факультета Теодор Л. И., которого я знал несколько. Первоначальная моя мысль была дождаться докторов: но я не мог долее откладывать опыта, во-первых — по настоянию самого г. Вальдемара, и во-вторых — по убеждению, что нельзя было терять и минуты, ибо больной видимо и с чрезвычайною быстротою клонился к смерти.

Замечаете ли, читатели, что ни доктора, ни сам больной нимало не подумали о христианском приготовлении к переходу в другую жизнь? Кто воспретил им это? Дух сомнения, дух отрицания, дух самоусовершенствования, дух неверия, дух лжи и неправды, дух, иже не исповедует Иисуса Христа во плоти пришедша, дух наконец антихристов . Прошу помнить это для дальнейших соображений при изложении обстоятельство этого страшного дела, а между тем подумать да и сказать мне потом: не имеет ли и наука, мудрствующая постихиям мира сего, а не о Христе, того одуревающего свойства, которое видим в людях, исключительно занятых страстию и готовых для ее удовлетворения принести в жертву и чувство религиозное, и любовь родственную и привязанность дружественную, — все, все, что есть святого для человека на земле? Под чью она тогда попадает дирекцию?…

Г. Л. И. согласился записывать все, что произойдет, и по его-то записке я должен теперь продолжать рассказ, почерпаемый или, лучше, выписываемый здесь буквально.

Не доставало 5 минут до 8 часов, когда я, взяв за руку больного, просил его объявить г. Л. И. столь внятно, сколько это ему возможно: точно ли он, г. Вальдемар, вполне согласен на то, чтоб я магнетизировал его в этом положении? Он отвечал слабым, но совершенно внятным голосом: да, я хочу быть магнетизирован, и тотчас присовокупил к этому: я опасаюсь, что вы слишком долго медлили. В то время, когда он произносил это, я начал те магнетические пассы, которые, по моим наблюдениям, имели на него наиболее влияния. Он, очевидно, ощутил действие моей руки при первом косвенном пассе перед его лбом: но, несмотря на мои усилия, я не мог добиться другого видимого результата до 10 часов и нескольких минут, когда доктора Д. и Ф. прибыли по данному ими обещанию. В кратких словах я объяснил им, что хотел делать, и так как они с своей стороны не видели к тому препятствия, ибо признавали больного уже в агонии (в смертном томлении, в умирании): то я продолжал, не колеблясь, переменив только косвенные пассы на вертикальные сверху вниз и совершенно вперив мой взор в правый глаз пациента.

Какая сила воли сначала у пациента, который еще бредит под влиянием земных впечатлений, и потом у кураторов его, которым, быть может, долго еще придется бредить, под влиянием научной страсти, повелевающей им смотреть на своего пациента, как на любопытный субъект, и делать, «не колеблясь», все, что им вздумается для пользы… науки! Страдай, несчастный пациент! Что им до тебя! Тут наука, наука в виду; то есть, не суббота человека ради, а человек ради субботы…

В это время пульс его был едва заметен, а дыхание, продолжавшееся с перемежками около полуминуты, было почти храпением. Состояние это продолжалось без перемены около четверти часа; после чего вздох совершенно естественный, хотя очень глубокий, вырвался из груди умирающего: но дыхание, для слуха, сохранило вполне прежнюю храпливость без уменьшения перемежек; в это время оконечности тела умирающего были ледяно-холодны.

В одиннадцать часов без пяти минут я заметил несомненные признаки магнетического влияния. Стекловидное колебание глаза заменилось тем выражением тягостного внутреннего созерцания, которое усматривается лишь в случаях ясновидения, и насчет которого совершенно нельзя ошибиться.

А мы, и чуть ли не каждый из нас, видели подобные явления и без магнетического влияния и без случаев особенного ясновидения, и тоже верим и знаем, что насчет значения их нельзя ошибиться. Стоя над смертным одром близких к нам, мы радовались какому-то полному, небесному восхищению, выражавшемуся на лице умирающего, обращенному обыкновенно в такие минуты на правую сторону; скорбели и ужасались, замечая тягостное, усиленное внимание или созерцание чего-то, как видно, ужасающего и крайне неприятного, представлявшегося взорам отходящего с левой стороны. Разогните Четь-Минеи, Прологи, благочестивые жизнеописания, — вы, если не на каждой странице, то при конце почти всякой биографии человека праведного и грешного, христианина и язычника встретите те явления, которые современная наука ухитрилась изъяснять магнетическим влиянием. Кто ж наших-то больных магнетизировал в великую минуту разлучения души с телом? Кто ж это их-то заставлял улыбаться с правой, и приводил в ужас и содрогание с левой стороны? Отвечай мне, наука, гордо вземлющаяся на разум Божий и все объясняющая!

Несколькими быстрыми пассами я заставил веки трепетать, как при начинающемся сне, и еще несколькими такими же закрыл их совершенно. Не довольствуясь однако же сим, я деятельно и неослабно продолжал манипуляции со всею доступною мне силою воли до тех пор, пока не одеревянил совершенно членов больного, приведя их в положение, которое казалось мне наиболее удобным.

Как кому угодно, а мне кажется, что магнетизер в этом случае напрасно приписывает силе собственной воли то, что бывает со всяким умирающим естественным порядком. Трепетание век, потом закрытие их, одеревенение членов, вытянутие — все это вещи слишком обыкновенные. Вот разве придание трупу того или другого «наиболее удобного положения», — это, пожалуй; но на такую манипуляцию, мне кажется, всякий способен.

Когда все было устроено таким образом, пробило 12 часов (полночь!…), и я просил двух медиков и студента осмотреть г. Вальдемара. После многих наблюдений и испытаний, они признали, что умирающий находился в необыкновенно полнейшем состоянии каталепсии. Любопытство (!?) обоих докторов было возбуждено до последней степени; один из них г. Д. тотчас же решился остаться на всю ночь при постели пациента (!); доктор же Ф. простился с нами, объявив, что приедет около рассвета. Г. Л. И. и прислуга остались.

Когда-то Св. Иоанн Дамаскин, в благоговейном созерцании великого момента разлучения души с телом, говорил между прочим в вдохновенных гимнах своих: «молчите, молчите, не тревожьте почившего и вы увидите великое таинство. Страшный час, — молчите, да с миром душа изыдет; великий теперь для нее подвиг». Теперь, как видите, не тому учит эта мрачная наука; она становится у смертного одра ближнего не тайнозрительницею, а (простите за выражение) сплетницей, не утешительницею и не облегчительницей страданий умирающего, а палачом и, как тигр над растерзанной, но еще трепещущей жертвой, допытывается тайны болезненного разлучения души от тела. Да, полно, признает ли она в человеке присутствие души — этого животворящего начала?… Будем читать дальше, — может, и узнаем и услышим ответ на это.

Мы оставили г. Вальдемара совершенно спокойным до трех часов утра; после чего осмотрели его и нашли решительно в том же положении, как при отъезде г. Ф. Пульс был также с трудом распознаваем; дыхание едва заметно, да и то при посредстве подставляемого зеркала; глаза были естественно смежены, а члены все также вытянуты, тверды и холодны, как мрамор. Несмотря на то, общий вид решительно не представлял образа смерти.

Приблизясь к г. Вальдемару, я употребил полуусилие, чтоб побудить правую руку его следовать за моею, которою я медленно поводил над ним. Опыты этого рода никогда не удавались вполне над г. Вальдемаром, а потому и в настоящем случае я, конечно, весьма мало надеялся на успех: но, к великому моему удивлению, рука его, хотя слабо, но без усилий последовала за направлением моей руки. Тогда я решился попробовать сделать несколько вопросов. — Г. Вальдемар! спросил я. Спите ли вы? — Он не отвечал, но я заметил дрожание около его губ, и это побудило меня повторить вопрос несколько раз. При третьем разе очень легкая дрожь пробежала по всему телу его; веки открылись настолько, что можно было видеть белую полосу глазного яблока; губы тяжело и медленно шевельнулись и из уст вышли чуть-чуть слышные слова: да.. сплю теперь… не будите меня… оставьте меня так умереть.

Напрасны просьбы твои, несчастный! Это ведь не братья твои по плоти, не христиане по духу Евангельской веры и любви: это такие ученые, для которых ты не более, как любопытный субъект; они измучат тебя, чтоб допытаться тайны от века сокрытой; допытаются ли — это еще вопрос: но ты не умолишь их прекратить твои мучения. Они исправляют на земле должность тех мучителей, в руки которых переходит теперь бедная душа твоя, и потому не жди себе ни здесь, ни там пощады.

Я ощупал члены, и нашел их все также холодными и одеревенелыми. Правая рука, как и перед сим, повиновалась движению моей руки. Я опять спросил ясновидящего: все ли вы чувствуете в груди боль, г. Вальдемар? — На этот раз ответ последовал немедленно, но еще менее внятно: никакой боли.. я умираю. Я не счел нужным более тревожить его в этот раз, и потом до приезда доктора Ф. не было ничего ни сделано, ни спрошено. Он прибыл перед светом и крайне удивился, нашедши больного еще живым. Освидетельствовав его пульс и поднеся зеркало к устам, он просил меня еще поговорить с пациентом: Я спросил: г. Вальдемар! спите ли вы еще? — Как тогда, в первый раз, так и теперь протекло несколько минут до ответа, в течение которых умирающий, казалось, сосредоточивал все возможное ему усилие, чтоб говорить. При четвертом разе он сказал чрезвычайно слабо и неразборчиво: да.. сплю… умираю. По мнению, или лучше, по желанию докторов, нужно было оставить г. Вальдемара в этом состоянии мнимого спокойствия, не тревожа до смерти, которая, по единогласному нашему заключению, должна была последовать через несколько минут. Не менее того я вознамерился сделать ему еще один вопрос и повторил предшествовавший. Во время произнесения мною уже известных слов, в лице умирающего произошла чрезвычайная перемена. Глаза пришли в вращательное движение и медленно открылись, причем зрачки закатились под лоб. Кожа внезапно приняла мертвенный цвет, скорее походя на беловатую бумагу, чем на пергамен, а гектические круглые пятна, которые до этой минуты ясно обозначались на средине каждой щеки, внезапно сошли; я употребляю выражение «сошли», потому что внезапность их исчезновения, не представляла мне в ту минуту никакого другого подобия, как отход пламени с задутой свечки. В тоже время верхняя губа скрутилась и поднялась выше десен и зубов, которые до той минуты были ею совершенно закрыты, а нижняя челюсть отвалилась, отвисла с весьма слышным шумом, оставив рот широко открытым и вполне показав глотку и язык, распухший и черный. Надеюсь, что ни одному из присутствовавших тогда со мною не были совершенно чужды страшные зрелища, представляемые различными видами смерти: но при всем том отвратительно безобразный и ужасающий вид г. Вальдемара в эту минуту до такой степени превышал всякое понятие, что каждый из нас, будто ошеломленный, отскочил от его кровати.

Что же, господа, — где ж девалась ваша философская твердость духа? Чего вы испугались? Отвратительного вида вашей жертвы? Да разве вам не объяснила наука ваша, что это все как нельзя более естественно? Мы — другое дело, — мы боимся и трепещем от одного вашего рассказа; ибо знаем, кто невидимо присутствовал в эти страшные минуты у одра страдальца, ибо нам сказано, что смерть грешников люта , и видя ее на других, мы трепещем за самих себя. А вам-то что, великие мудрецы века? Не боялись проторгнуться в заповедную область таин Божиих, — что ж вы испугались вида, во всем — внутри и снаружи — похожего на вас человека? Ободритесь, господа философы, и продолжайте!

Я вижу, что достиг здесь в рассказе моем той точки, с которой каждый читающий впадет в совершенное неверие; несмотря на то, я должен продолжать.

Г. Поэ, говоря это, имеет в виду своих соотечественников — американцев, из которых каждый, по своему произволу, выдумывает себе религию, свою философию, свои законы нравственные, свою правду и кривду, свою совесть, совершенно независимо от всего того, чему учит Евангелие и древне-Апостольская Вера. В нас дальнейший рассказ не только не породит неверия, но даже не возбудит особенного удивления; ибо все это мы много раз читали, много слышали, а иные даже и видели своими глазами; да то беда что читанное-то нами было в книгах священных, а ведь этих книг многие из нынешних ученых не жалуют, и все там написанное подвергают сомнению или прямо почитают вымыслом; слышанное и виденное другими тоже отвергается многими из наших умников, как не имеющее авторитета достоверности, исключительно принадлежащего их собственному «я». Следовательно, продолжайте, г. Поэ, неверов вы не убедите, а нас не удивите.

В г. Вальдемаре не оставалось ни малейшего признака жизни. Порешив между собою, что он уже умер, мы собирались предоставить труп его попечению двух лиц, составлявших его прислугу, когда сильный трепет языка его заставил нас остановиться. Это трепетное движение продолжалось, может быть, минуту: после чего из неподвижных и удаленно разверстых одна от другой челюстей изшел такой голос, что было бы совершеннейшим с моей стороны безумием пытаться дать о нем понятие каким-либо описанием. Конечно, можно было бы применить к определению его два или три эпитета; я, например, мог бы сказать, что то были звуки дряблые, жесткие, глухие, пустые, глубокие: но отвратительно ужасающая общность произведенного ими впечатления решительно невыразима, по той весьма простой причине, что никогда никакой подобный сему звук не поражал человеческого слуха. Были однако ж две особенности, которые, как тогда, так и теперь, по мнению моему, исключительно знаменовали эти звуки и могут представить, разумеется, наислабейшую лишь тень понятия о сверхчеловеческой странности их. Во-первых, голос доходил до нашего (по крайней мере, до моего) слуха будто бы из чрезвычайно отдаленного места, или же из преглубочайшего подземелья. Во-вторых, он производил на мой слух такое впечатление (я предвижу, что в этом случае мне невозможно быть понятным), какое производят на чувство осязания студенистые и слизистые вещества. Я говорю о звуке и голосе, желая выразить, что звук этот был последовательностью слогов, обозначавшихся с ясностию, но с ясностию именно совершенно чудесною, невыразимо поразительною. Г. Вальдемар, очевидно, отвечал на вопрос, который был сделан ему мною за несколько минут пред сим. Вы помните, что я спросил его тогда: спите ли вы еще? Теперь он отвечал: да… нет.. я спал… а теперь… теперь я мертв.

Откуда же звук этот, ничем невыразимый, ничем необъяснимый? Откуда этот голос, образовавшийся в правильные, членораздельные звуки? Принимая в соображение всецелое расстройство организма умершего и, наконец, отсутствие всяких жизненных отправлений, признанное самими экспертами, нельзя не согласиться, что покойник никак не мог сам собою связать и выговорить почти восемь слов, при решительной неподвижности разверстых челюстей и распухшего, почернелого, высунутого языка. Чревовещатели хоть и произносят целые речи как бы брюхом, но в процессе говорения у них участвуют и легкие и гортань и язык и уста; а у г. Вальдемара все это было в неподвижном, омертвелом, наконец, даже полуразрушенном состоянии. Невозможно также представить себе, чтобы в минуту сделания доктором Поэ вопроса, невыраженный ответ остался в организме умиравшего, как осадок какой-нибудь жидкости или материи вообще. Слово есть достояние духовной стороны человека; его сознательно может употреблять только дух, да и то непостижимым для нас образом, но никак не тело. Сорока, попугай произносят заученные слова, по устройству их языка и внутреннего строения их организма, да потому еще, что им присуще оживляющее начало, животная душа; а в г. Вальдемаре сами доктора не нашли ни малейшего признака жизни. Бывали опять случаи, что человек умерший в состоянии уже охлаждения, издавал изнутри себя звук: но это было не более, как извержение последнего остатка воздуха в легких, а отнюдь не членораздельные звуки, составившие у г. Вальдемара ровно 12 слогов, не бессмысленных каких-нибудь, а связных и полных внутреннего значения. Наконец, как ни странно вдруг услышать от трупа человеческий звук: но все в нем не настолько ужасного, сколько, по сознанию самого Поэ, было страшного и «отвратительно ужасающего» в словах, изрыгнутых его пациентом. Откуда ж, спрашиваем опять, такие членораздельные звуки? Откуда в них эта, страховитость, отвратительность, слизистость, так сказать? Кто был тут действующим лицом, видимо не управлявшим полуразрушенными органами трупа и, однако ж, говорившим сознательно и складно?

Позволяем себе привести один рассказ, имеющий поразительное сходство с тем, что передает г. Поэ о своем пациенте. Рассказ этот напечатан в Отчете журнала: Маяк, 1844 г.

«В первые годы службы своей в Астрахани (1821 г.) лейтенант М. М. Шамшев, ныне помещик Тверской губернии, жил в приходе церкви св. Иоанна Златоуста, в особом флигельке дома вдовы священнической, у которой были три дочери: к ним часто приходила гостить бедная старушка Катерина Ивановна, не отличавшаяся, однако ж, особенною набожностью и безукоризненностью своего поведения.

В последнее свое посещение Катерина Ивановна занемогла, осталась у вдовы и через неделю умерла. Когда она стала кончаться, — говорит Шамшев, — ко мне прибежали в великом испуге и кликнули смотреть: никогда я не видал такой ужасной кончины. Так ее страшно корчило, вскидывало, и так неистово она стонала, что все домашние и соседи едва смели войти в ту комнату; напрягши все свое мужество, и я едва-едва был в силах достоять до конца. Любопытство видеть все самому придало мне силы. Наконец она затихла и скончалась. Ее стали обмывать; я ушел к себе и, закурив трубку, ходил взад и вперед по своей комнате в самом грустном настроении духа, обдумывая: что бы это значило? Не прошло и часу после того, как я ушел от покойницы и раздумывал у себя, вдруг на хозяйском крылечке, которое приходилось против моего окна, слышу шум, и как будто что-то заслонило его. Я взглянул пристальнее в окно; на крылечко выбежали и столпились все хозяйки и соседки; ни на одной лица не было, так они были перепуганы, и кличут меня: — М. М! подите сюда!.. слышите хохот? — Какой хохот? — Катерина Ивановна хохочет.

В самом деле, пока я надевал сюртук, — из комнаты, где лежала покойница, раздался по всему дворику ужасный хохот. Я побежал, вхожу к покойнице: она лежит на столе совсем прибранная; прикоснулся, — вся уже остыла. Хозяйки и соседки, не смея войти в комнату, украдкою выглядывали из-за дверей. Пока я осматривал да всматривался, стоя подле самого лица Катерины Ивановны, раздался ужасный, заливной хохот. Я невольно отпрыгнул шага на два; волос дыбом, мороз оледенил всю кровь в жилах моих. — Господи! как бесы-то над душенькой потешаются! жалобно проговорил кто-то в толпе присутствовавших за дверьми. Между тем народу сбежалось довольно. Хохот продолжался. Придя несколько в себя, я подошел поближе, всматривался в лицо, — но никакого движения в губах, ни в одном мускуле лица, — а хохот невыносимый. Было несколько приемов такого хохота, пока призванный псаломщик не начал читать псалтирь; тогда все прекратилось.

Шамшев говорил об этом с штабс-лекарем 45 флотского экипажа Роновым и с инспектором Астраханской Врачебной Управы Суворовым. Оба они не могли дать никакого физиологического объяснения этому чудному явлению, и не находили ничего подобного в летописях физиологии, а утверждали, что случалось умершим, во время обмывания, издавать голос, похожий на неясное слово, на хохот или хрипение: но это легко объясняли они движением воздуха, остававшегося в легких, через гортань; а более или менее сомкнутое состояние зубов и губ, при различных положениях языка могли разнообразить последние звуки умершего во время обмывания, в скорости совершенно прекращавшиеся. Но периодический, дикий и продолжительный хохот без всякого участия губ и без движения каких-либо мускулов, физиологическими причинами, по их мнению, необъяснимо. Если же не человек умерший хохотал: то кто же за него хохотал?»

Автор Отчета решает этот вопрос прямо, что хохотал бес, овладевший душою грешницы: но мы не пойдем так далеко, хоть и в этом, несколько поспешном, убеждении есть своя доля правды. Спросим только: присутствовало ли в г. Вальдемаре то высшее, животворное начало, которое мы обычно называем душою? Было ли оно в нем во все три раза, — когда, то есть, он свободно изъявлял желание быть магнетизируемым, когда говорил потом, что он спит и умирает, и когда, наконец, произнес поразившие всех ужасом слова: я мертв? Надеюсь, что никто против того не станет спорить, что было. Самые отчаянные материалисты должны согласиться с тем, что не физическим же образом действовал на своего пациента доктор Поэ, и что при манипуляциях внешних главнее всего требовались чрезвычайные усилия воли; а воля, как известно даже тому, кто знает только азбуку психологии, принадлежит не к животным отправлениям организма, а к высшим проявлениям духа. Если ж это так, то значит, и в пациенте было однородное начало, приходившее в соприкосновение с началом, управлявшим действиями куратора и совершенно подчинившееся ему только тогда, когда оно потеряло точку опоры для своей деятельности и исполняло то, что было угодно его владыке. Замечательно, что во все три момента действие свободной воли умиравшего было не одинаково: на предложение Поэ подвергнуть его магнетизированию, г. Вальдемар отвечал полною готовностию и даже торопил ученого испытателя немедленно начать свои опыты; перед несчастным еще не открывалась та страшная область князя тьмы, в которую вступал он. Затем обнаружилось сознание мучительной боли, происходившей отнюдь не в теле, а в другой половине бытия его, ибо на вопрос доктора: не чувствует ли он боли в груди? — г. Вальдемар отвечал: никакой; а между тем, за минуту перед тем умолял своего истязателя оставить его умереть так. Наконец, в третий момент он уже совершенно отказывается от дальнейших опытов и, истощив напрасные мольбы о пощаде, думает устрашить своих мучителей ужасными словами; я мертв. Во всем этом нельзя не видеть самоличной деятельности духа, постепенно отторгавшегося от всего земного и начинавшего испытывать дотоле неведомые впечатления иного мира, к которому он так дурно был приготовлен.