Праздники Господни

ПРАЗДНИКИ ГОСПОДНИ

Блажени людие ведущие воскликновение: Господи, во свете лица Твоего пойдут. Пс. 88, ст. 16.

ПРАЗДНИК! Святое слово. Когда Бог осудил падшего человека возделывать землю, обремененную проклятием греха, и в поте лица своего есть хлеб свой, Он изрек человеку заповедь — праздновать субботу: «день же седьмой — суббота Господу Богу твоему».1 Это не значит только: один день отдыхай, человек, от трудов своих. Нет, это значит много более: неделю работал ты, человек, в заботе о земном приникая лицом к земле, твоей питательнице, — но в седьмой день воздвигни лицо твое от земли, обрати взоры свои к небу, к Богу Создателю твоему, и воспари к Нему благодарною душою. И тогда — оставь гнетущие тебя заботы; упразднись и от богатства и чести, и от нищеты и бесчестия, и обратись к источнику жизни бессмертной — туда, где нет нужды, болезни, зла и неправды.

Это вековечный завет Божий человеку. Святая Церковь наша крепко хранит его, и все верные дети ее, все любящие Церковь, хранят его крепко и верно и любовно, потому что не могут не любить праздники, посвященные воспоминанию великих событий в Церкви Христовой.

Как бы мы, верующие, жили здесь без этих праздников, как бы пуста и безотрадна показалась нам жизнь, посреди всей ее суеты, посреди гнетущих забот, посреди нужды и неправды! А всякая душа «скорбящая, озлобленная, помощи и милости от Бога требующая», без праздника, — куда бы девалась, на чем бы отдохнула от своей отчаянной скорби? Всякую душу, как бы ни была она погружена — ив молву людскую, и в безмолвие одиночества, — праздник призывает петь песнь Вседержителю Богу.

Слово это понятно и сочувственно русскому человеку, с детства воспитанном в благочестивом обычае, с детства знающему церковь с ее праздниками. Русский человек всю свою жизнь, все свое рабочее время, привык размерять по праздникам церковным. Русская душа отдыхает и радуется в церковный праздник, и благо тому, кого благочестивые родители с детства приучили чтить праздник, с радостным чувством ждать его и услаждаться его освежающей и возвышающей силой. А Церковь наша своим богослужением так торжественно обставила не только великие праздники, но и таинственное ожидание их для верующих, что праздник сам собою постепенно вступает в душу, озаряя ее тихим светом благодати.

Весь год светится этот свет тому, кто привык ощущать его. Настает весной праздников праздник, Пасха Христова — и ему предшествует семь недель торжественного приготовления и ожидания — непрерывною цепью молитвенных созерцаний, таинственных воспоминаний и вдохновенных песнопений. Настает подлинно «царица времен, весна душам», как сказано в каноне на неделю св. Фомы. — За Пасхой идет ряд недель по Пасхе, посвященных Евангельским воспоминаниям, умиляющим душу, — до радостного Вознесения, на котором Церковь собрала подлинно и песнопения и звуки, исполненные светлой радости. Недолго затем ждать цветущего праздника Пятидесятницы: «небеса поведают славу Божию», природа пышным расцветом своим призывает славить Бога во Святой Троице, и живые с усопшими соединяются в общей друг за друга молитве. Осень приводит великие дни Преображения, Успения, Рождества Богородицы, Воздвижения и Покрова. И уже в начале зимы возникает в душе чаяние Введеньева дня, когда затеплится заря Рождества Христова и в церкви уже слышится тихое пение: «Христос рождается!» Ждем сочельника, — и чему уподобить торжественную тишину этого дня, исполненного от царских часов до вечерни и всенощной таинственных образов, пророчеств и песнопений! Знают эти дни все церковные люди, кто стаивал в трепетном ожидании первой вечерней стихиры:2 «приидите, возрадуемся Господеви, настоящую тайну сказующе».

Вслед за Рождеством — Богоявление с своим торжественным сочельником, — Сретение, Благовещение, уже озаряемое дальним сиянием Пасхи.

Многим людям, принадлежащим к Церкви, но не имеющим живой связи с нею и с ее Богослужением, странно и непонятно кажется радостное ожидание Великого Поста. Но церковный человек стремится к нему как к источнику живой воды в пустыне, и жаждет ощутить в нем тишину среди житейского шума. Открывается постная Триодь, наступает неделя Мытаря и Фарисея, предвестница поста, и уже видятся вдали отблески первой зари Воскресения.

С раннего утра в чистый понедельник уже ощущается тихое веяние Великого Поста. Какая тишина в Московских улицах и переулках, и в свежем, чистом весеннем воздухе, какой гармонией звучат серебристые переборы колоколов, отовсюду зовущих к утрени! Войдешь в любую церковь — она наполнена, и в какой тишине стоят всюду первые говельщики. Зачинается что-то торжественное всюду — и православный человек ждет, когда за вечерней потекут умилительные песни великого Канона и послышатся давно не слышанные тихие, величественные напевы ирмосов:3 Помощник и Покровитель.

Каждая неделя затем — новая ступень восхождения к великому празднику. Ждать этого праздника, переживая день за днем возвышенные богослужения страстной недели — и, наконец, вступить в час светлой полуночи: счастлив, кому знакомы эти ощущения, кого они переносят светлым воспоминанием в дальние годы цветущего, невинного детства.

Такова благословенная цепь праздников, связующая из года в год жизнь христианина в церкви. Но в течение года и на каждой неделе сияет верующей душе день Воскресный. Утомленный шестидневной суетой и заботой, жаждает человек вечера субботы — и вот опять раскрывается перед ним священная поэма субботы — на воскресной всенощной: торжественное начало вечерни, голосами природы призывающее славить Господа, потом осмогласие4 воскресных стихир, и вечерняя песнь на солнечном закате; потом, в сумраке и тишине молитвы и возвышенные образы псалмов Давидовых;5 потом в сиянии света громкие торжественные песни Воскресения, с детства радующие слух верного сына Церкви, и на каноне чудные песни ирмосов на 8 гласов, один другого благозвучнее, один другого торжественнее, все издавна знакомые слуху, все неизменно умиляющие душу…

Так совершается венец лета в церкви и в жизни православного христианина. Истинно блаженны люди, ведущие воскликновение в праздниках церковных.

Москва.

Хлебный переулок.6

20 июня 1857 7

Слуху моему даст радость и веселие. Пс. 50, 10.

Как прилична эта молитва входящему в храм Господень! Случается, что входишь и стоишь на молитве с тупою мыслью, с заснувшим чувством. Вокруг тебя поют и читают, произносятся слова, исполненные святого, великого значения; но слова проходят мимо ушей, не ложась на сердце и не пробуждая мысли. В голове вертится и развивается что-то чуждое храму, мирское, суетное. Принуждаешь мысль свою, гонишь прочь чуждые представления и картины, но ничто не помогает, если Бог не пошлет Своей благодати. Эта благодать есть радость и веселие слуха, когда он жадно ловит каждое слово, каждое слово ложится на сердце и возбуждает его. Посреди слез и воздыханий сердце радуется; потому радуется, что согласно с самим собою; расположение вполне соответствует желанию. Душа расплавилась в молитве и беседует с Богом в радости и весельи. Слуху моему дал Бог радость и веселие: вот и начало и цель доброй молитвы. В то время, когда сердце, исполненное сокрушения, смиряется перед Богом, исполняется воздыханиями, Бог посылает ему радость и веселье. Это действие Духа, ходатайствующего о нас воздыханиями неизглаголанными. Как будто Христос явился в сонме учеников и сказал: мир вам, радуйтеся!

О, святая и неизглаголанная радость! Нет без тебя обращения к Богу" нет без тебя сыновней любви и сыновнего дерзновения. С тобою все легко на этом свете, и мысль о счастии с тобою только становится понятною человеку, потому что с тобою ощущает он в своем сердце счастье, независящее ни от людей, ни от времени, ни от обстоятельств. Тебя принес на землю Христос Спаситель и тебя оставил Он на земли в утешение человеку. Он дал ему силу, любовь и дерзновение взывать: Авва 8 Отче! к Богу Вседержителю, к Богу, Который грозен как поедающий огнь, и Которого одна только благодатная радость представляет человеку Отцом, Любовию утоляющею, согревающею, оживляющею. Господи! слуху моему даси радость и веселие, да познаю Тебя в животворящем Слове Твоем, в жизни, в природе, в человеке, и во всем да возлюблю Тебя, и все да познаю и возлюблю в Тебе, Начало всякой любви и радости и всякого ведения!

10 августа 1857 9

Кому случилось испытать на себе дивную силу воспоминаний, тот знает по опыту, как часто вдруг, неожиданно, среди равнодушия и усталости, среди шума и суеты, одно невзначай услышанное слово, один напев или звук будил уснувшую душу и мгновенно отворял ей двери в обширный мир прожитого, минувшего. Мгновенно воскресала в душе живая картина из минувшей жизни со всею ее обстановкою, возникали из глубины прошедшего милые образы, давно оставшиеся позади нас, и душе слышалось так явственно, так понятно и усладительно целая гармония того момента, которого коснулось воспоминание. Никакими словами невозможно выразить впечатление, производимое в душе таким воспоминанием: какая-то торжественная поэма слагается в ней из остатков минувшего, за минуту перед тем бывших отрывочными представлениями. Тут все они оживляются и сходятся в стройное целое. Все, что было слишком резко и угловато в действительности, пропадает, уступая место мягким тонам и краскам. Такие минуты принадлежат к лучшим минутам в жизни.

Но как счастлив тот, у кого воспоминания детства и юности соединены с самыми возвышенными ощущениями, какие способны охватывать душу — с ощущениями и впечатлениями веры! Сколько новых источников религиозного вдохновения приобретает душа, у которой есть запас религиозных ощущений из минувшего времени — и как оживляется такими воспоминаниями молитва! Придя в церковь с холодным и неподвижным чувством, вдруг оживляешься от одного слова или напева, напомнившего то ощущение, с которым слушал его когда-то в другое, давнопрошедшее время, — то настроение духа, в котором тогда звук этот был встречен. Смотришь на стены, на иконы, на алтарь и вспоминаешь, как во время оное стоял и молился здесь, как сюда приносили и приводили тебя домашние, молившиеся за тебя или вместе с тобою. Сидишь дома, в день праздничный, и ждешь колокола; вот ударили, и вдруг душа тронулась. Один этот звук напомнил тебе, как ту же самую минуту давным-давно встречал ты в детстве, и так же, как тогда, с горячим желанием, с нетерпеливым ожиданием чего-то таинственного и торжественного, спешишь ты в церковь стать на свое место. Как часто дома, читая Библию и равнодушно проходя мыслию целые страницы, вдруг попадешь на слово, которое разом согревает душу и вводит тебя в мир самых сладостных и возвышенных духовных ощущений. Отчего? Оттого, что это слово — слово родственное, знакомое душе, слово, которое в ту пору будило твою мысль и лелеяло твое чувство. Вспоминаешь торжественную минуту прошедшего — и настоящая минута озаряется тем же торжественным светом. Кажется иногда, что некоторые слова Св. Писания сами по себе имеют какую-то таинственную силу зажигать и поднимать душу. Чем чаще читаешь его в лучшие минуты душевного умиления, тем глубже западают в душу эти слова, и хранятся в ней до того времени, когда понадобится душе слово для того, чтобы раздуть в ней искру того же умиления, хранившуюся под пеплом…

21 ноября 1860 |0

Матери, срадуйтеся! Девы, взыграйте!

Не напрасны эти слова. Дева христианская, услышав их в церкви, взыграет сердцем, и тронется Божественным вдохновением сердце ее, может быть, уже слишком знакомое с иными восторгами светской суеты. Но если доброе семя посеяно в этом сердце ранними уроками матери и Словом Божиим, если мысль о чистоте сердечной дорога для нее, если обращаясь с молитвою к Пресвятой Деве, она полюбила душою идеал девы христианской — в ней проснется и взыграет дух молитвы при этих словах песни церковной. Она почувствует радость о Чистой Деве, приведенной в храм и ставшей пред Богом в радости и в трепете душевном, радость о том, что сама она — дева христианская — стоит перед Богом в храме Его. Как ей не сказать в эту минуту: Господи, се аз перед Тобою. Благослови меня и сделай чистым мое сердце! Матерь Божия! Пречистая Дева! помоги мне сохранить чистоту сердца посреди мира, наполненного всякою нечистотою!

Чистый, святой образ Матери Божией должен каждую минуту напоминать деве христианской, что нет на земле имени и места святее и чище имени и места девы, и что нарушить эту святость, обесславить это имя — великий грех, великое несчастье, великое презрение к дару и званию Божию. С тех пор как явилась на земле Дева — Матерь Божия, все чистое, доброе и славное в природе человеческой соединилось в одном этом слове — дева. Где найдем другое имя, которое сравнялось бы с этим, где найдем такую честь, которая стоила бы этой, где встретим образ чистоты и невинности, похожий на образ девы христианской? Это — сила веры, побеждающей весь мир, сила смирения, о которое сокрушается всякая гордость; это — любовь, и радость, и мир о Святом Духе. Та самая деятельная любовь, которая долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не помнит зла, не радуется о неправде, а радуется о истине, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Та самая радость, которая и среди земного горя хранит улыбку кротости и упования, владеет дивной силой озарить и утешить всякую омраченную и отчаянную душу человека, не ведавшего любви и сочувствия. Возьмите из мира деву, — как станет темно и пусто в мире. Посреди забот всех и каждого, о селе своем, и о купле своей, и о людской своей чести, — беда, если затмится мысль о чистоте и невинности! А она затмится, когда пропадет вера в святое имя и звание девы, когда исчезнет сияние над ее местом, когда перестанут воздавать ей честь девства и невинности, перестанут смотреть на нее в семье как на ангела хранителя, как на славу родителей и целого дома, — в обществе — как на чистое существо, при чьем появлении должны умолкнуть нечистые слова и нестройные речи. Горе будет тому обществу, в котором пропадет святое уважение к деве, и появление ее перестанет возбуждать в каждом заботу о том: хороша ли мысль его, чисто ли его слово?

Но беда и той деве христианской — у кого в душе пропало святое желанье ходить достойно своего звания и носить в себе честь свою, для того, чтобы та честь, которую воздает ей общество, не сделалась ложью и упреком. Беда ей, когда привыкнет принимать она эту честь как должную дань, захочет владычествовать в кругу своем — образом и тенью красоты и невинности; потребует любви и служения от всякого, кто к ней приближается, забыв о том, что в мире христианском всякая власть есть служение, и что любовь христианская сама прежде всего любит, не ожидая любви от других: как Бог возлюбил мир и человека. Тогда честь ее станет лицемерием, любовь ее станет лестью и обманом. Отойдет от нее радость, которую следовало ей всюду приносить с собою, пропадет благоухание чистоты, исчезнет великая сила, которая по воле Божией соединена с именем и званием девы христианской.

Всякая истинная сила у нас от Бога, и всякую силу Бог указал нам носить в хрупком «глиняном» сосуде. У кого этот сосуд цель еще, у кого не разбился он на рынке житейской суеты, — тот пусть благодарит Бога за милость и, прося от Бога помощи, пусть несет сосуд свой с верою и со страхом Божиим до конца земной дороги. Иному дана была великая сила на доброе и славное, но он разбил сосуд свой на половине дороги, не совершив ничего доброго и славного, только помышляя о том, сколько добра и славы несет он с собою в запасе. Другому дана малая сила, но Бог помог ему сохранить малую силу в сердечной простоте, и малый свет его светится, и малое дело его вокруг него растет и благоухает. Страшно человеку носить в себе силу, страшно ходить в ней с честью перед людьми, — когда человек помнит, что ходит перед Богом, и что Бог, а не воля человеческая, возложил на него звание. Страшно потому, что всякий человек есть ложь, и всякое слово его, от себя сказанное, есть праздное слово самообольщения. Оттого-то страх Божий объемлет человека, едва только станет он со своею мыслью, со своим чувством, словом и делом не перед самим собою, не перед людьми и судом людским, но прямо перед Богом. И благо, если этот страх Божий приводит его каждый раз к смиренной молитве, к сознанию своего ничтожества и Божьей силы, к чувству любви и благодати Божией. Тогда, пройдя сквозь огонь молитвы, растопившееся сердце человека зацветет праздничною радостью, которую дает живая любовь к Богу и надежда на Него. Сердце человека взыграет перед Богом.

Так взыграет сердцем христианская дева, когда, став в храме в нынешний день, подумает она, как чиста была, смиренна душою и полна тихой веры и любви Божией Та, Которую Бог избрал Себе нерукотворенным храмом. Подумает потом о своем звании и о великой чести девы христианской; подумает о себе, и, поставляя себя перед Богом, увидит, как ей далеко до чистоты и простоты сердца, достойной ее звания. Как должно загореться в ней желание быть в числе тех дев, которые «приведутся к Царю» вслед Пречистой Девы и «введутся в дом Царев»! Как горячо станет молиться Богу и Пресвятой Деве о помощи и очищении посреди мира, чтобы не смутила ее людская лесть, чтобы не соблазнила честь людская, чтобы желание любви и служения многих не отвело ее от любви и служения немногим, с кем связана будет судьба ее, чтобы праздное слово о любви не ослабило в ней любви делом и истиною, чтоб не иссякла в сердце ее та духовная радость, которою человек сам счастлив и делает счастливым ближнего, подходящего к нему! Благодать Божия ответит на простую и горячую молитву, и дева христианская глубоко почувствует правду церковного воззвания к девам: «девы, взыграйте!»

25 декабря 1856

Рождество Христово

Никогда так сильно не ощущаются в душе моей впечатления детства, никогда так явственно не переносится воображение в отдаленное, цветущее время моей молодости, как в дни великих праздников Рождества Христова и святой Пасхи. Это праздники по преимуществу детские, и на них как будто исполняется сила слов Христовых: аще не будете яко дети, не имате внити в царствие Божие. Прочие праздники не столь доступны детскому разумению, и любезны для детей более по внешней обстановке, нежели по внутреннему значению. Такова, например, Пятидесятница.

Однако же и из двух названных больших праздников дитя скорее поймет и примет простым чувством Рождество Христово. Как счастлив ребенок, которому удавалось слышать от благочестивой матери простые рассказы о Рождестве Христа Спасителя! Как счастлива и мать, которая, рассказывая святую и трогательную повесть, встречала живое любопытство и сочувствие в своем ребенке, и сама слышала от него вопросы, в коих детская фантазия так любит разыгрываться, и, вдохновляясь этими вопросами, спешила передавать своему дитяти собственное благочестивое чувство. Для детского ума и для детского воображения как много привлекательного в этом рассказе. Тихая ночь над полями палестинскими — уединенный вертеп — ясли, обставленные теми домашними животными, которые знакомы ребенку по первым впечатлениям памяти, — в яслях повитый Младенец и над Ним кроткая, любящая мать с задумчивым взором и с ясною улыбкою материнского счастья — три великолепных царя, идущих за звездою к убогому вертепу с дарами — и вдали на поле пастухи посреди своего стада, внимающие радостной вести Ангела и таинственному хору сил небесных. Потом злодей Ирод,11 преследующий невинного Младенца; избиение младенцев в Вифлееме — потом путешествие святого семейства в Египет — сколько во всем этом жизни и действия, сколько интереса для ребенка! Старая и никогда не стареющая повесть! Как она была привлекательна для детского слуха, и как скоро сживалось с нею детское понятие! Оттого-то, лишь только приведешь себе на память эту простую повесть, воскресает в душе целый мир, воскресает все давнопрошедшее детство с его обстановкою, со всеми лицами, окружавшими его, со всеми радостями его, возвращается в душе то же таинственное ожидание чего-то, которое всегда бывало перед праздником. Что было бы с нами, если б не было в жизни таких минут детского восторга!

Таков вечер пред Рождеством: вернулся я от всенощной и сижу дома в той же комнате, в которой прошло все мое детство; на том же месте, где стояла колыбель моя, потом моя детская постелька, — стоит теперь мое кресло перед письменным столом. Вот окно, у которого сиживала старуха няня и уговаривала ложиться спать, тогда как спать не хотелось, потому что в душе было волненье — ожиданье чего-то радостного, чего-то торжественного на утро. То не было ожидание подарков — нет, — чуялось душе точно, что завтра будет день необыкновенный, светлый, радостный, и что-то великое совершаться будет. Бывало, ляжешь, а колокол разбудит тебя перед заутреней, и няня, вставшая, чтобы идти в церковь, опять должна уговаривать ребенка, чтоб заснул.

Боже! это же ожидание детских дней ощущаю я в себе и теперь… Как все во мне тихо, как все во мне торжественно! Как все во мне дышит чувством прежних лет, — и с какою духовню алчностью ожидаю я торжественного утра. Это чувство — драгоценнейший дар неба, посылаемый среди мирского шума и суеты взрослым людям, чтоб они живо вспомнили то время, когда были детьми, следовательно были ближе к Богу и непосредственнее, чем когда-либо принимали от Него жизнь, свет, день, пищу, радость, любовь — и все, чем красен для человека мир Божий.

Но это ожиданье радости великой и великого торжества на утрие у ребенка никогда не обманывалось. К ребенка минута ожидания так сливалась с минутою наслаждения и удовлетворения, что не было возможности уловить переход или середину. Ребенок просыпался утром и непременно находил то, о чем думал вечером, встречал на яву то, о чем говорили ему детские сны: существенность для ребенка — не то же ли, что сон; сон его не то же ли, что существенность? Ребенок утром просыпался, окруженный теми же благами жизни детской, которые бессознательно принимал каждый день, — только освещенные праздничным светом, лица, его окружавшие, были вдвое веселее, ласки живее, игры одушевленнее. Чего же более для ребенка? Ребенок не жалел на утро о том, чего ожидал вечером: как было бессознательно вчерашнее ожидание, так и утреннее наслаждение было бессознательно: не было место рефлексии, анализу и сравнению. Вчерашняя мечта была так похожа на нынешнюю действительность; нынешняя действительность так соответствовала вчерашней мечте, что мечту нельзя было назвать мечтою и действительность не нужно было противуполагать ей.

Не всегда так бывает со взрослым; но жаль того, у кого радостное ожидание праздника при наступлении праздничного утра заменяется горьким чувством пустоты и разочарования! «Всякой вещи время под небесем».12 Детство проходит, и взрослый человек не может жить так, как жил ребенок. Для того чтобы сохранить в себе способность к живой, полной и чистой праздничной радости, взрослый человек не может довольствоваться тем непосредственным ощущением, которое свойственно ребенку: как смотрел на мир свой ребенок, там не может взрослый человек смотреть на свой мир: с тех пор как он начал расти и приходить в сознание, в душе его образовался свой мир, сложившийся в нем часто бессознательно, частью сознательно, — мир, обширный, как вселенная, мир беспредельный, как вечность! Что положил туда человек, то и вынесет оттуда.

И если впечатления своей юности положил он туда как старую вещь, не назначив ей места, не уразумев ее значения, не связав ее мыслью и духом со всем остальным запасом, собранным по житейской дороге, — эти впечатления будут служить ему только блестящею игрушкой, которую можно вынуть на время для потехи, но которую надо будет потом отложить в сторону с грустью или с насмешкой. Что толку в одной игрушке для взрослого человека?

Но если в этих впечатлениях своего детства удалось человеку уловить таинственный смысл жизни и вечности, если от них на всю жизнь до последней земной черты ее светит ему свет любви и истины, если в воспоминаниях детства сердце его бьется тем же радостным биением, какое ощущает и за пределами детства во всяком стремлении к добру, красоте и истине, если в самых лучших и самых сильных порывах души своей взрослый человек узнает то же чувство, которое бессознательно зарождалось в душе в ранний период ее жизни, — в таком случае воспоминания детской радости никогда не покажутся ему одною игривою мечтою. Тогда не обманет человека и праздничное утро — в том счастливом ожидании, которое он ощущал вечером. И если вечером сияла на нем заря счастливого детства, то утро озарит его тихим светом восхода солнечного и разольет в душе его мир, любовь и надежду. Если прежде, в дни Рождества Христова был он ребенком, внимательно слушавшим и бессознательно сохранившим святую повесть о Божественном Младенце в яслях, то теперь, просветленное сознанием, укрепленное верою, согретое любовью, — еще живее возродится в нем детское чувство, и снова ощутив себя младенцем, обратится он всем сердцем к уединенному вертепу, к Младенцу, лежащему в яслях — младенчески приникнуть к ним, и младенческим взором и сердцем, младенческими устами, воскликнуть к Младенцу Христу, как некогда восклицал к Богу младенец Самуил:13 се аз, Господи!14

О, великая таинственная ночь! О, светлое, торжественное утро! Если забуду тебя, если останусь равнодушен к тебе, если перестану слышать те речи и словеса, коих гласы слышатся в тебе всякой душе верующей, стало быть, я забуду свое детство, свою жизнь и самую вечность… ибо что иное вечность блаженная, как не вечная радость младенца перед лицом Божиим!

Двадцать пятое декабря15

А кафедральном соборе столичного города один из самых торжественных моментов — обедня в день Рождества Христова, и после нее известное, родное каждой провославной русской душе благодарственное молебствие, по случаю нашествия на Москву и на Россию галлов и с ними двадесяти язык.

Какое торжество из всех общественных собраний может сравниться с этим торжеством в величии, в истине и сосредоточенности чувства, проникающего всех и каждого, объединяющего в себе два великих, два господственных ощущения человеческой природы — религиозное и национальное? Поистине мир самых возвышенных явлений искусства и науки не может представить ничего подобного. Вся эта сплошная, громадная масса голов слилась как будто воедино и живет одною жизнью праздничного, торжественного настроения, и из груди ее льется единая песнь Родившемуся Христу, Спасителю человечества, Спасителю верующей России.

Идет литургия 16 — гремит с клироса 17 могущественное, гармоническое пение — старый и малый (ибо родители приводят и приносят сюда, не страшась давки, и малых детей своих), самый знатный и самый простой человек стоят рядом — в простом, бессознательном, и тем более драгоценном состоянии общего равенства перед Богом, и празднуют Богу в молитве.

Но вот, кончилась литургия.

Из алтаря выходит процессия, направляясь к возвышению посреди храма. На помост становится весь собор пребывающих в столице иерархов, и посреди их есть старейшие, убеленные сединами, — живые свидетели или участники многих великих событий в Церкви, иной современник, хотя по детству своему — с великою эпохою освобождения России в 1812 году. Начинается служба, великая служба, составленная художником церковной речи, коей каждое слово отдается в русском сердце, начиная с громогласного «С нами Бог». Русские люди с трепетом ждут, после Рождественских песен, когда загремит «Всемирная слава» с ее могучим «Дерзайте, людие Божий», когда раздадутся знакомые слова пророчества о гордом завоевателе, раздражавшем землю, потрясавшем царей, положившем вселенную всю пусту, — слова Апостола Павла о героях народной брани, победивших врагов верою, слова Евангелия о тяжких временах, когда восстанет язык на язык и царство на царство. Диакон возглашает умилительные прошения сугубой ектений,18 с благодарением и исповеданием Богу, что не по беззакониям нашим сотворил нам, но в годину искушения, пришедшую на всю вселенную, избавил нас, и внегда обышедше обыдоша нас враги наши, явил нам свое спасение, с молитвою об упокоении душ вождей и воинов и всех ревнителей веры и правды, в годину искушения душу свою за братию положивших.

Наконец настает самая торжественная минута богослужения, когда вслед за престарелым митрополитом вся громада народа, наполняющая храм, как бы вся Церковь Российская, преклоняет колена и слушает в глубоком молчании великую, подлинно великую заключительную молитву. И престарелый митрополит, умеющий, как никто, произносить всенародные молитвы, — произносит ее, как сказано в уставе, «со всяким вниманием и умилением велегласно». Каждое слово молитвы слышится во всех углах храма.

Послушаем.

«Ты глаголал сынам Израилевым: если не послушают гласа Твоего хранить и творить все заповеди Твои, наведешь на них язык бесстуден лицем, да сокрушит их во грехах их… И мы ведали, что страшный глагол сей наступал на нас и на отцов наших! Но не боявшись прощения Твоего и вознерадив о Твоем милосердии, оставили мы путь правды Твоей и ходили в волях сердец наших, и не научились иметь в разуме и сердце Тебя Бога разумов и сердец! И еще, — вменив ни во что отеческое предание, прогневали мы Тебя ради чужих. И вот за то нас, как древле сынов Израилевых, объяло лютое обстояние, и те самые, кого мы желали иметь учителями себе и наставниками, явились нам буйными и зверонравными врагами… Но Ты, Господи Боже, щедрый и милостивый… на малое время оставив нас, помиловал нас велиею милостию!… Ты призрел на скорбь нашу и на потребление царствующего града, в коем от лет древних призываемо было имя Твое, и на моления наши… и дал нам хребет нечестивых супостатов… Даруй нам, Господи, иметь в себе тверду и непрестанну память сего славного посещения Твоего…»

Кто из отцов и дедов наших, свидетелей незабвенного 1812 года, не проливал горячих слез при чтении этой великой, потрясающей русскую душу, молитвы! Но можем ли и мы, сыны людей того века, слышать ее равнодушно? В ней вопиет к нам вся история Русской земли, история бедствий и внезапных радостей, тяжких падений и восстаний от падения, безначалия и внезапного воскрешения власти, история, проникнутая непоколебимою верою доброго народа в Промысле Божий над нашим отечеством… И разве ныне, так же как в ту пору, не носится над нами тот страшный глагол, реченный некогда сынам Израилевым и пришедший на нас и на отцов наших? И разве ныне не готовы превратиться для нас во врагов буйных и зверонравных те самые, на кого мы смотрим как на учителей и наставников?

Ранняя обедня

Кончилась торжественная всенощная накануне Рождества. Тихо и радостно на душе в ожидании завтрашнего утра. Устали все — но усталость какая-то отрадная. Раньше ложишься в постель — как бы не проспать утро. Засыпаешь под носящиеся в голове звуки песни: «Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума».

Но проспать невозможно. «Спишь, а сердце чуткое не спит», и носится перед ним вид ярко освещенного храма, и молящийся народ, и широко разливающееся пение. Трепетное ожидание, точно улыбка дитяти на встречу издалека подходящей матери, и никогда еще это ожидание не обманывалось.

Пришел час, и что-то будит, точно шепчет в ухо: пора. Темно и тихо на улице — рано, «прежде денницы». Снег хрустит под ногами, мороз щиплет лицо; мимо смутные тени проходят туда же. Весело и бодро пробираешься к церкви; всюду «ударяют» к ранней обедне, и привычное ухо различает звук каждого колокола: вот у Николы, вот у Бориса и Глеба, вот у Феодора Студита, вот наш родной колокол.19 Входишь — церковь полна, и яркий свет льется во тьму из окон. Входят, крестятся — и вскоре — точно колосья в снопе — сплотилась в одно вся толпа народная. Рано поднялись они, и сколько в числе их таких, кому этот только ранний час можно урвать из своей непрерывной рабочей жизни — ради праздника Господня! Многие собрались из темных углов и тесных жилищ своих, от нужды и горького горя, от несносной работы. И вот, в этом доме Господнем каждый чувствует себя дома, на вольном месте: в этот ранний час все властители первых мест еще покоятся на ложах своих, уступая вольное место рабочему человеку.

Стоят они сплошною стеною, от входной двери до солеи, до самых икон местных — стоят и крестятся и молятся. Храм сияет огнями. Сборный хор на клиросах, из той же среды собранный, поет широкою праздничною песнью. Торжественные антифоны между ектениями потоком выливаются из души, а тропарь праздника, на малом входе, точно широкая, многоводная река, выносит душу на самое средоточие радости. Православному человеку отрадно — исчезать со своим я в этой массе молящегося народа, которая сливается в эти минуты в единую празднующую перед Богом душу, и волна народной веры и молитвы поднимает высоко и молитву и веру у каждого, кто, не мудрствуя лукаво, принесет с собою в церковь простоту верующего чувства. Тут почувствует православный человек, что значит для него Церковь, и какое хранилище веры в душе народной.

Кончилась обедня — народ разошелся. Но еще не опустела церковь: по темным углам, у лампад перед иконами стоят еще люди и в тишине молятся. Видно, что им еще не хочется выйти из церкви, где так хорошо было, что трудно им оторваться от тишины и молитвы, что больно им от праздничной радости возвращаться в свой угол, где, может быть, ждет их ежедневная нужда и горе, где обоймет их забота, или оглушит шум нестройного веселия.