Мария-Антуанетта и граф Ферзен (Булгаков) — ДО

Марія-Антуанетта и графъ Ферзенъ.

Романъ французской королевы Маріи-Антуанетты и графа Ферзена есть своего рода трагедія у ступеней трона, тѣсно связанная съ роковыми событіями французской революціи. Впервые онъ освѣщенъ во всѣхъ своихъ перепетіяхъ въ книгѣ французскаго историка Поля Гуло «Un ami de la Beine», которая составлена на основаніи недавно изданной въ Швеціи переписки графа Ферзена и нѣкоторыхъ новыхъ документовъ изъ французскихъ архивовъ. Образъ Маріи-Антуанетты выступаетъ здѣсь въ совершенно новомъ свѣтѣ и книга Гуло знакомитъ во всей полнотѣ съ горемъ, постигшимъ эту мученицу на тронѣ.

1.

До 1774 года, когда Маріи-Антуанеттѣ былъ представленъ шведскимъ посланникомъ при французскомъ дворѣ одинъ изъ его соотечественниковъ, Ферзенъ, совершавшій по Европѣ образовательное путешествіе, она уже четыре года вела монотонную жизнь будущей королевы при Дворѣ, гдѣ царила m-me дю-Барри и хирѣлъ скучавшій Людовикъ XV. Обстановка, окружавшая молодую супругу дофина, была не изъ завидныхъ.

Дофинъ, впослѣдствіи Людовикъ XVI, неособенно одаренный умственно, обладалъ лишь способностью къ физическимъ упражненіямъ. Онъ отличался въ ручныхъ работахъ и преимущественно въ самыхъ грубыхъ. Любимымъ его занятіемъ было кузнечное мастерство. Не сдѣлайся онъ, на свое несчастіе, королемъ, изъ него, пожалуй, вышелъ бы лучшій рабочій въ королевствѣ. Впрочемъ, онъ любилъ также охоту и съ удовольствіемъ предавался этому болѣе возвышенному упражненію. Но, затрачивая силы на эти мускульныя удовольствія, онъ быстро и съ избыткомъ возстановлялъ ихъ, обладая поразительнымъ аппетитомъ, который онъ съумѣлъ сохранить и ублаготворять въ самые печальные дни своего существованія.

У него были исключительно пассивныя привычки; во всякомъ случаѣ онъ умѣлъ быть добрымъ, хотя и не всегда сознательно поступалъ въ этомъ смыслѣ. Быть можетъ, воспитаніе выработало бы изъ него государя, болѣе достойнаго занимать французскій престолъ, а главное — болѣе способнаго вести себя, какъ приличествовало его сану, во время волненій, вспыхнувшихъ въ его царствованіе. Но тутъ онъ дѣйствительно былъ крайне несчастливъ; руководителемъ его юности оказался самый недальновидный, самый неудалый изъ наставниковъ. То былъ герцогъ де-ла-Вогюйонъ — личность настолько же тщеславная, насколько и титулованная, столь же самодовольная, насколько и пустоголовая, вдававшаяся въ набожность самаго дурного пошиба. Всего единственный разъ въ своей жизни проявилъ онъ нѣкоторую смѣтливость. Движимый самолюбіемъ и желаніемъ добиться высокаго положенія, которое удовлетворяло бы гордость его въ ея вожделѣніяхъ, — онъ подружился съ однимъ изъ камеръ-лакеевъ дофина. «Этотъ лакей передавалъ ему ежедневно заглавіе послѣдней книги, которую король читалъ. Де-ла-Вогюйонъ доставалъ себѣ эту книгу, поглощалъ ее, удерживалъ въ памяти то, что считалъ соотвѣтствующимъ нравственному, политическому и религіозному направленію августѣйшей особы. Затѣмъ ловко наводилъ разговоръ на тему, трактовавшуюся въ той книгѣ, и такимъ образомъ заставлялъ вѣрить въ свою обширную и необычайную эрудицію. Вскорѣ король сталъ смотрѣть на него, какъ на человѣка, наиболѣе пригоднаго занять мѣсто воспитателя при его сынѣ».

Все, что могло развить и образовать умъ и сердце царственнаго юноши, было строго изъято изъ этой странной программы воспитанія. Но кровь Генриха IV и Людовика XV, очевидно, текла уже не такой животворной и благородной струей въ венахъ ихъ потомка, и потому дала всѣ тѣ результаты, какихъ можно было опасаться. Подъ вліяніемъ мягкой и пассивной своей натуры герцогъ Беррійскій вполнѣ усвоилъ навязанное ему воспитаніе.

У воспитанника не проявилось даже ни малѣйшей попытки къ протесту. Застѣнчивость въ манерахъ, благочестивое чтеніе, строгая дисциплина такъ хорошо сдѣлали свое дѣло, что когда вздумали молодого принца женить, онъ оказался такимъ же негоднымъ мужемъ, какъ и королемъ.

И все еще де-ла-Вогюйонъ не былъ вполнѣ спокоенъ, все еще не вѣрилъ въ такой полный успѣхъ своей педагогической системы. Въ первые годы супружества дофина воспитатель удесятерилъ самыя курьезныя предосторожности съ цѣлью разъединять молодыхъ супруговъ и вступилъ даже въ соглашеніе съ архитекторами, чтобы устроить мужу и женѣ отдѣльные аппартаменты. Когда же ему приходилось, по неволѣ, оставлять ихъ наединѣ, — что случалось очень рѣдко, — онъ унижался до роли шпіона, не задумываясь прикладывать ухо къ дверямъ, чтобы подслушать разговоры своего питомца въ tête-à-tête съ супругой, и рискуя, въ свою очередь, быть настигнутымъ въ этомъ двусмысленномъ положеніи, что и случилось, впрочемъ, однажды, въ великому конфузу всѣхъ троихъ.

Тщетныя старанія и излишнія предосторожности! Дофинъ ничуть и не помышлялъ преступать правила болѣе чѣмъ строгой морали, внушенной ему герцогомъ де-ла-Вогюйонъ, — и онъ сдѣлался королемъ Франціи гораздо раньше того, чѣмъ сталъ мужемъ своей жены.

Каковы же должны быть ощущенія бѣдной, юной четырнадцатилѣтней принцессы, похищенной отъ матери, увезенной изъ родной страны, когда она увидѣла себя супругой; живая, веселая, смѣшливая, какъ ребенокъ, какимъ она и была еще, — Марія-Антуанетта очутилась въ этой скучной и угрюмой обстановкѣ. Несвѣдующая, неопытная, довѣрчивая, попала она ко Двору, относившемуся къ ней непріязненно, въ кругъ людей, неособенно-то склонныхъ расточать любезности. Единственнымъ покровителемъ ея могъ быть ея мужъ. Но, втайнѣ предубѣжденный противъ брака, устроеннаго Шуазелемъ, и, несмотря ни на что, сохранявшій извѣстное недовѣріе къ этой австрійской принцессѣ, король не желалъ, да и не былъ способенъ въ той роли, какая ему выпала на долю.

Притомъ же, Марія-Антуанетта, воспитанная французомъ, аббатомъ де-Вермонъ, способнымъ научить всему, только не благочестію, не имѣла ничего общаго съ воспитанникомъ герцога де-ла-Вогюйонъ. Удивительно ли, что она, не имѣя ни руководителя, ни опоры, надѣлала если не ошибокъ, то неосторожностей.

За ея естественное желаніе развлекаться одни страшно ее порицали, другіе горячо защищали. Хулители называли ее Мессалиной, панегиристы возводили въ святыя. Такимъ образомъ являлось преувеличеніе съ обѣихъ сторонъ: Марія-Антуанетта не была ни той, ни другой. Женщина въ полномъ смыслѣ этого слова, она проявляла иногда кокетство, иногда чувствительность. Въ лучшіе дни свои она отличалась легкомысліемъ и граціей, которыя приличествовали ея полу; въ дни несчастія она проявила покорность и величіе души, приличествующія ея сану. Изъ всѣхъ особъ королевской фамиліи образъ ея представляется лучезарнымъ и сіяетъ блескомъ, который ничто не можетъ затмить, такъ какъ она является передъ нами увѣнчанной двойнымъ вѣнцомъ, дающимся красотой, связанной съ несчастіемъ.

Прошло около четырехъ лѣтъ, какъ Марія-Антуанетта была супругой дофина. Время ея протекало въ существованіи, суетливомъ съ внѣшней стороны и глубоко однообразномъ съ внутренней, въ качествѣ будущей королевы. Вдругъ на одномъ балу, дававшемся ею 10-го января 1774 года, шведскій посланникъ представилъ супругѣ дофина графа Акселя Ферзена. Дочь Маріи-Терезіи, конечно, не преминула оказать хорошій пріемъ этому иностранцу, присутствіе котораго должно было разсѣять однообразіе ея собраній, обязательныхъ по этикету, тѣмъ болѣе, что этотъ иностранецъ, носитель славнаго имени, извѣстность котораго достигла и до Франціи, личными своими достоинствами оправдывалъ оказанное ему вниманіе.

2.

Ферзену только что минуло 19 лѣтъ. Онъ отличался мужественной своей красотой и пріятной наружностью, несмотря на нѣкоторую холодность въ ея выраженіи. По замѣчанію Тилли, бываютъ такія холодныя физіономіи, «отъ которыхъ женщины не отворачиваются, разъ является надежда воспламенить ихъ». Физіономія молодого шведа была именно изъ числа такихъ.

У него были большіе, ясные глаза, осѣненные густыми бровями, съ спокойнымъ взглядомъ сѣверянъ, въ которомъ отражалась внѣшняя меланхолія его родины, хотя грусть эта не мѣшала-таки сквозить въ его взглядѣ горячности великодушной и способной на страсть. Ротъ съ выразительными губами, очень маленькій, прямой носъ, тонкія ноздри, служащія иногда признакомъ скромности, — во всякомъ случаѣ, сдержанности и осторожности. Манеры его отличались благородствомъ и простотой. Вся его внѣшность во всѣхъ отношеніяхъ изобличала въ немъ настоящаго аристократа.

Ферзенъ былъ почти ровесникъ Маріи-Антуанеттѣ — онъ родился 4-го сентября 1765 года, а супруга дофина 2-го ноября того же года. Оба они казались еще очень юными въ моментъ первой своей встрѣчи и впечатлѣніе отъ нея оказалось неизгладимымъ, какъ обыкновенно бываетъ съ ощущеніями въ подобномъ возрастѣ.

Во всякомъ случаѣ Ферзенъ былъ польщенъ оказаннымъ ему пріемомъ и обвороженъ граціей и красотой будущей французской королевы. Балъ начался въ пять часовъ и продолжался до половины десятаго, Ферзенъ уѣхалъ однимъ изъ послѣднихъ.

Нѣсколько дней спустя, 30 января, для него представился случай новой встрѣчи, менѣе банальной, чѣмъ первая. Кромѣ того, шаловливая выходка молодой принцессы придала этой встрѣчѣ большую пикантность.

Это было на балу въ оперномъ театрѣ. Шведскій аристократъ расхаживалъ взадъ и впередъ посреди масокъ, разглядывая ихъ, любуясь ими. Вдругъ къ нему подошло домино и стало его интриговать. Манеры домино отличались изяществомъ, голосъ былъ очаровательный. Онъ охотно откликнулся на подвернувшуюся ему интригу, которую, быть можетъ, и самъ искалъ. Хотя вообще разговоръ былъ не изъ оживленныхъ, но на этотъ разъ, надо полагать, отвѣты его выходили удачными, такъ какъ прекрасная маска бесѣдовала съ нимъ довольно долго.

Вокругъ нихъ перешептывались. Кто же такая была его незнакомка? Въ концѣ концевъ, все обнаружилось. Каково же было его удивленіе, когда онъ узналъ, что то была сама супруга дофина, которая теперь съ такимъ же удовольствіемъ назвала себя, съ какимъ старалась сохранить свое инкогнито. Къ несчастью, толпа также узнала Марію-Антуанетту, сплотилась вокругъ нихъ съ той назойливостью дурного тона, какая вызывается любопытствомъ, скорѣе стѣсняющимъ, нежели стѣсняющимся, и супругѣ дофина пришлось спастись отъ этого любопытства бѣгствомъ въ свою ложу, гдѣ ее ожидали дофинъ и графъ Прованскій, братъ дофина, сопровождавшіе ее въ этотъ вечеръ. Ферзенъ покинулъ балъ въ три часа утра, унося съ собой отъ этой второй встрѣчи болѣе живое и глубокое воспоминаніе, чѣмъ отъ первой. Въ душѣ его начала уже зарождаться тайная симпатія, которая влекла его къ веселой принцессѣ.

Быть можетъ, благосклонность Маріи-Антуанетты къ Ферзену произвела на него еще большее впечатлѣніе, нежели высота ея имени и личныя ея достоинства. Его приглашали всюду, причемъ явное покровительство графа Крейтца, посланника Густава III при французскомъ дворѣ, открывало ему также и салоны иностранцевъ.

Ферзенъ бывалъ также часто въ Версалѣ, какъ и въ Парижѣ, въ томъ Версалѣ, гдѣ, начиная съ Людовика XIV, французская королевская власть свила себѣ гнѣздо и гдѣ она царила вдали отъ настоящаго народа, посреди придворныхъ. Празднества слѣдовали тамъ одни за другими. Онъ имѣлъ удовольствіе еще разъ видѣть Марію-Антуанетту 15 февраля.

Въ этотъ день на балъ съѣзжались самыя высокопоставленныя лица, за исключеніемъ короля, который, несмотря на свою старость и изношенность, предпочиталъ tête-à-tête съ m-me дю-Барри. Принцесса присутствовала на этомъ балу вмѣстѣ съ обѣими ея невѣстками, графинями де-Провансъ и д’Артуа. Здѣсь же находилась молодая вдова, до такой степени очаровавшая своей красотой Людовика XV, что одно время нѣкоторые вѣрили, а другіе боялись, чтобы онъ на ней не женился. То была принцесса Ламбалль. Изъ мужчинъ тамъ были: дофинъ, графъ Прованскій, графъ д’Артуа, де-Сегюръ, де-Казаньи, «всѣ въ костюмахъ Генриха IV».

Молодой шведъ замѣтилъ, что дофинъ танцовалъ плохо, также какъ и братъ его, графъ Прованскій. Другіе болѣе искусно справлялись съ своей задачей, а нѣкоторые были вполнѣ хорошими танцорами. Общій видъ бала былъ прелестный. И въ данномъ случаѣ ему можно повѣрить на-слово. Въ лицѣ графини де-Провансъ, высокой брюнетки, съ черными дугообразными бровями, было что-то черствое и надменное въ манерѣ держать себя. Графиня д’Артуа, отличавшаяся очень маленькимъ ростомъ, едва выкупала страшно длинный носъ красотой своего цвѣта лица и миловидной наружностью. За то m-me де-Ламбалль привлекала къ себѣ взоры кроткимъ выраженіемъ ангельскаго своего личика и нѣсколько болѣзненной прелестью всего своего существа.

Но среди всѣхъ самымъ яркимъ свѣтомъ блистала супруга дофина. Предназначенная судьбою въ королевы, въ силу своего замужества, она царила уже своей красотой. «Представьте себѣ цвѣтъ лица ослѣпительной бѣлизны, на которомъ смѣшивались краски, по свѣжести не уступавшія весенней розѣ; большіе лазоревые глаза на выкатѣ; лобъ, увѣнчанный цѣлымъ лѣсомъ бѣлокурыхъ волосъ, на которомъ царственность смѣшивалась съ непорочностью и который придавалъ ея лицу благороднѣйшее выраженіе, чему также способствовала форма носа. Единственнымъ недостаткомъ прелестной принцессы была нѣсколько впередъ выпятившаяся нижняя губа. Но то былъ характерный признакъ австрійскаго дома, изобличавшій въ ней дочь Маріи-Терезіи. Довольно высокій для ея лѣтъ, хорошо сложенный бюстъ. Шея, грудь у нея были идеальны, прелестная рука и нога — достойны Венеры Медичейской. Движенія ея полны граціи и легкости, и вообще во всемъ ея существѣ сказывалась гармонія, приводившая въ восхищеніе. И дѣйствительно, видя ее, нельзя было не обожать ее, такъ какъ въ ней жило желаніе нравиться всѣмъ, съ кѣмъ ей приходилось встрѣчаться».

Но если деталями подтверждаются эти похвалы, то весь ансамбль, по словамъ современниковъ, заслуживалъ еще большаго восторга. Всѣ говорили о ней въ выраженіяхъ самаго пламеннаго преклоненія. Отзывъ Тилли, состоявшаго однимъ изъ ея пажей, вполнѣ резюмируетъ общее впечатлѣніе:

«У нея было нѣчто такое, что имѣло большее значеніе для трона, нежели идеальная красота — осанка французской королевы, даже въ такія минуты, когда она больше всего старалась быть исключительно хорошенькой женщиной… У нея было двѣ походки: одна твердая, нѣсколько торопливая и всегда благородная, другая — болѣе мягкая и болѣе развалистая, почти ласкающая, но тѣмъ не менѣе, не позволяющая забыть къ ней уваженіе. Никто никогда не дѣлалъ реверанса граціознѣе ея. Привѣтствуя десятерыхъ, она кланялась всего одинъ разъ, посылая головой и глазами каждому то, что ему полагалось… Словомъ, если я не ошибаюсь, то подобно тому, какъ другимъ женщинамъ подставляютъ стулъ, такъ ей почти всегда хотѣлось придвинуть ея тронъ»…

Несмотря на любезное вниманіе принцессы, несмотря на дружеское отношеніе къ нему на пріемахъ, графъ Ферзенъ сохранялъ неукоснительную сдержанность грансиньора, никогда не забывающаго, что дѣло государей приближать къ себѣ низшихъ себя, а не то, чтобы послѣдніе старались возвыситься до государей. Это не мѣшало ему испытывать чувство горячаго поклоненія къ юной принцессѣ, и можно утверждать, что уѣзжая, онъ увезъ уже въ душѣ своей сѣмена той глубокой привязанности, которая должна была сдѣлать изъ него самаго пламеннаго защитника королевы и самаго преданнаго слугу женщины, А между тѣмъ ему пришлось скоро уѣхать. Въ программу его путешествія входило обязательное посѣщеніе Лондона, и, несмотря на всѣ приковывавшія его чары, — онъ вынужденъ былъ повиноваться отцовскимъ инструкціямъ. Ферзенъ покинулъ Парижъ 12 мая.

Нѣсколько дней спустя послѣ его отъѣзда, графъ Крейтцъ отправилъ шведскому королю Густаву III слѣдующую телеграмму: «Молодой графъ Ферзенъ только что уѣхалъ въ Лондонъ. Изъ всѣхъ шведовъ, за мое пребываніе посѣтившихъ Францію, онъ лучше всѣхъ былъ принятъ въ высшемъ свѣтѣ. Королевская фамилія относилась къ нему съ крайней благосклонностью. Нельзя было бы держать себя умнѣе и скромнѣе, чѣмъ онъ. Обладая красивой наружностью и умомъ, онъ долженъ былъ имѣть успѣхъ въ свѣтѣ, и онъ имѣлъ его вполнѣ. Ваше величество будете, навѣрное, имъ довольны. Но что особенно дѣлаетъ Ферзена достойнымъ вашихъ милостей, — это его благородный и необыкновенно возвышенный образъ мыслей».

3.

Въ отсутствіе Ферзена произошли важныя событія. Одно царствованіе смѣнилось другимъ, дофинъ именовался теперь Людовикомъ XVI, а домино, такъ сильно интриговавшее его на балу въ оперѣ, занимало постъ французской королевы.

Ферзенъ вернулся во Францію въ серединѣ августа 1778 года. Три года онъ провелъ вдали отъ Версальскаго двора. Хотя онъ и надѣялся, что не совсѣмъ забытъ, но ужъ, конечно, не разсчитывалъ на тотъ пріемъ, какой ему былъ оказанъ при этомъ Дворѣ. Онъ отправился въ Версаль и представился королевской семьѣ, точно онъ являлся въ первый разъ во Двору. При видѣ его раздался чей-то голосъ:

— Да это старый знакомый!

Марія-Антуанетта узнала его.

Можно себѣ представить, какое счастье для Ферзена заключалось въ такомъ доказательствѣ симпатіи къ нему королевы. Для поклонника это было бы настоящимъ торжествомъ — человѣка же съ сердцемъ это не могло не тронуть до глубины души.

Королевѣ точно доставляло удовольствіе давать ему каждый день новыя доказательства своихъ чувствъ къ нему. Онъ сообщаетъ объ этомъ отцу: «Королева, самая красивая, самая прелестная принцесса, какую только я знаю, — пишетъ онъ 8 сентября, — она настолько добра, что нѣсколько разъ справлялась обо мнѣ, спрашивала Крейтца, отчего я не бываю на ея игрѣ по воскресеньямъ и узнавъ, что я былъ именно въ тотъ разъ, когда игра была отмѣнена, она обратилась ко мнѣ какъ бы съ извиненіемъ».

Отношенія уже были не тѣ, что въ первое пребываніе: изъ благосклонныхъ, съ оттѣнкомъ фамиліарности, въ день бала въ оперѣ, онѣ становятся, такъ сказать, интимными. Начинаются частыя свиданія.

Королева Франціи, та, которую m-me дю-Барри называла «la petite rousse», утрачиваетъ свою прежнюю застѣнчивость. Она уже менѣе сдержанна въ поведеніи и въ рѣчахъ, она уже не скрываетъ своего желанія веселиться, и, рискуя скандализировать графиню де-Ноайль, въ шутку прозванную ею «Madame l`Etiquette», она поддается желанію наслаждаться жизнью и мечтать только о жизни простой смертной, подальше отъ всѣхъ требованій Двора и отъ тоски, связанной съ ея исключительнымъ положеніемъ.

Теперь это для нея болѣе возможно, у нея есть убѣжище, гдѣ она можетъ сложить съ себя свое величіе, спастись отъ скучныхъ людей. Самъ король, неумѣло-любезный и своеобразно-добродушный, однажды, въ 1774 году, преподнесъ ей этотъ подарокъ.

— Вы любите цвѣты? — спросилъ онъ удивленную королеву. — Въ такомъ случаѣ могу вамъ поднести букетъ: маленькій Тріанонъ.

Привыкнувъ къ обществу изъ людей по собственному выбору, Марія-Антуанетта мало по малу начинаетъ позволять себѣ всякія фантазіи, весьма естественныя въ молодой женщинѣ, но которыя не могли не подвергаться критикѣ въ королевѣ Франціи.

Даже легкій доступъ иностранцевъ во Двору шокировалъ, подчасъ, представителей старинныхъ французскихъ фамилій; но не все-ли равно? Такъ пріятно быть окруженной друзьями, а не царедворцами, или по крайней мѣрѣ царедворцами, которыхъ она считала за друзей, такъ какъ она была не въ состояніи судить о разницѣ между ними.

Въ этомъ ограниченномъ, близкомъ кружкѣ Ферзену оказывается особое предпочтеніе.

Поощряемый самою Маріею-Антуанеттою, «самою прелестною принцессою, какую онъ зналъ», онъ часто появляется на ея играхъ, ухаживаетъ за нею; она всегда замѣчаетъ его, всегда чрезвычайно любезно, милостиво разговариваетъ съ нимъ, чѣмъ трогаетъ его до глубины души.

Въ Тріанонѣ бывали интимные вечера и если m-me Ламбалль или m-me Полиньякъ устраиваютъ какой-нибудь праздникъ въ честь королевы, Ферзенъ непремѣнно тутъ какъ тутъ.

Незамѣтно близость между нимъ и Маріею-Антуанеттою устанавливается все больше и больше. Несмотря на его сдержанность, на кажущуюся холодность его натуры, становится ясно, что поклоненіе смѣняется болѣе нѣжнымъ чувствомъ. И то, что должно было неизбѣжно случиться, — случилось: Ферзенъ безумно влюбился въ королеву. Та, которая воспламенила его сердце, ничуть не испугалась этого, не удивилась.

Она съ удовольствіемъ видится съ молодымъ шведомъ, она съ удовольствіемъ убѣждается въ его любви. Даже болѣе, она тронута чувствомъ, которое сама породила, она готова заплатить за него взаимностью. Какъ не быть тронутою такой глубокой страстью, въ которой столько уваженія, столько сдержанности. Ея сердце растрогалось и тысяча признаковъ, замѣтныхъ для зоркихъ глазъ окружающихъ, выдали начинающееся чувство молодой женщины къ ея вѣрному поклоннику, не рѣшавшемуся признаться ей въ своей любви.

Однажды она сидѣла за клавикордами и пѣла. Ферзенъ былъ около нея. Музыка подсказываетъ ей признаніе, пѣніе дѣлаетъ его болѣе удобнымъ и, передавая страстные куплеты какой-то модной оперы, она ищетъ глазами Ферзена, ея смущеніе, котораго она не въ силахъ скрыть, подчеркиваетъ весьма ясно намекъ на ея личное чувство…

А между тѣмъ, всѣ такъ хорошо помнили, какъ въ день свадьбы, дофинъ кушалъ за ужиномъ по обыкновенію съ большимъ аппетитомъ, и какъ Людовикъ XV сказалъ ему:

— Не набивайте себѣ такъ животъ на эту ночь, — и улыбка, съ которой сопровождался этотъ совѣтъ, подчеркнула его тайный смыслъ.

На это дофинъ отвѣтилъ съ наивною увѣренностью:

— Отчего же нѣтъ? Я всегда лучше сплю, когда плотнѣе поужинаю.

И дѣйствительно, послѣ ужина, воспитанникъ герцога де-ла-Вогюйонъ, взявъ за руку свою молодую супругу, проводилъ ее до дверей ея комнаты, самымъ церемоннымъ образомъ пожелавъ ей доброй ночи.

— Надѣюсь, вы хорошо спали? — спросилъ онъ ее на другой день за завтракомъ.

— Прекрасно, такъ какъ не кому было мнѣ мѣшать, — отвѣтила на это молодая женщина.

Утромъ, принцесса де-Гемене, управлявшая тогда дворцомъ, рано вошла въ комнату Маріи-Антуанетты. Дофина не было; его супруга была одна.

— Богъ мой! Неужели онъ всталъ такъ же рано, какъ всегда?

— Что вы хотите этимъ сказать? — спросила ее Марія-Антуанетта. — Я много слышала объ учтивости французовъ, но, мнѣ кажется, я вышла замужъ за самаго учтиваго изъ цѣлой націи.

— Неужели онъ всталъ! — повторяла де-Гемене, не понимая, въ чемъ дѣло.

— Да нѣтъ же, — воскликнула Марія-Антуанетта, — какъ могъ онъ встать здѣсь, когда онъ совсѣмъ здѣсь и не спалъ, онъ довелъ меня до дверей этой комнаты, со шляпою въ рукѣ, и поспѣшно покинулъ меня, точно моя особа стѣсняла его.

Эта сцена, быстро сдѣлавшаяся извѣстной, добавленная всевозможными уморительными комментаріями, изобразила молодого супруга въ самомъ смѣшномъ свѣтѣ, тѣмъ болѣе, что его чрезмѣрная сдержанность не приписывалась чрезмѣрной застѣнчивости.

Марія-Антуанетта была оскорблена въ своей женской гордости и съ этого дня у нея сложилось нелестное понятіе о характерѣ и способностяхъ ея супруга.

Австрійскій посланникъ при французскомъ дворѣ Мерси, передавая объ этомъ впечатлѣніи супруги дофина своей императрицѣ Маріи-Терезіи, писалъ, что, по его мнѣнію, это слишкомъ нелестное понятіе; почемъ знать, не былъ-ли бы и онъ одного мнѣнія съ молодою женщиною, если бы видѣлъ этого супруга при другихъ условіяхъ, чѣмъ при тѣхъ, когда король принималъ своего австрійскаго посланника?

Жаль, что ему не пришлось заглянуть въ дневникъ того, котораго Марія-Антуанетта называетъ «pauvre homme». Онъ, вѣроятно, призналъ бы эту слишкомъ строгую оцѣнку въ сущности за весьма справедливую.

Что можно думать о принцѣ, который именно въ мѣсяцъ своей свадьбы записываетъ только слѣдующія замѣтки:

«Воскресенье 13. Отъѣздъ изъ Версаля. Ужиналъ и ночевалъ въ Компьень де-Сенъ-Флорантанъ.

«Понедѣльникъ 14. Свиданіе съ madame la Dauphine.

«Вторникъ 15. Ужиналъ въ la Muette, ночевалъ въ Версали.

«Среда 16. Свадьба. Департаментъ въ галлереи. Королевскій пиръ въ залѣ «Opéra».

«Пятница 18. Охота на оленя. Большая свора въ Belle Image. Убитъ одинъ.

«Суббота 19. Парадный балъ въ залѣ „Opéra“. Фейерверкъ».

И чтобы закончить съ честью, въ четвергъ 31, единственное изреченіе:

«У меня разстройство желудка».

И въ теченіе семи лѣтъ Марія-Антуанетта не имѣла никакихъ другихъ преимуществъ отъ своего положенія супруги, кромѣ удовольствія видѣть воочію, какъ ея добродушный супругъ пьетъ, кушаетъ, охотится и занимается кузнечнымъ мастерствомъ. Всякій пойметъ, что оскорбленная до глубины души такимъ необычайнымъ къ себѣ равнодушіемъ, она порою теряла терпѣніе и что у нея невольно иногда вырывались слова, полныя горечи или сарказма, какъ это было, напримѣръ, однажды, когда одна изъ ея приближенныхъ дамъ стала уговаривать ее не ѣздить верхомъ.

— Оставьте меня, Бога ради, въ покоѣ, — воскликнула она, — и знайте, что я не рискую жизнью никакого наслѣдника!

Результатомъ подобнаго положенія вещей явилось то, что когда подъ вліяніемъ внушеній своего зятя, германскаго императора, Людовикъ XVI понялъ, что онъ обязанъ дать Франціи наслѣдника престола, и сдѣлался мужемъ своей жены — было уже поздно. Ея тѣло принадлежало ему, но не ея сердце. Сердце было свободно и Ферзенъ овладѣлъ имъ.

Но именно въ то время, когда Ферзенъ являлся счастливымъ побѣдителемъ женщины и королевы, около которой было столько поклонниковъ, безъ сомнѣнія, болѣе смѣлыхъ и менѣе почтительныхъ, чѣмъ этотъ молодой шведскій офицеръ, онъ тутъ-то и доказалъ на дѣлѣ всю свою преданность и самоотверженность, доказалъ, насколько онъ былъ достоинъ ея любви.

Клевета уже коснулась своимъ змѣиномъ жаломъ Маріи-Антуанетты. Ея положеніе заброшенной супруги, ея свободныя манеры, ея независимость, ея пребываніе въ Тріанонѣ — все это способствовало распространенію навѣтовъ. И потому легко себѣ представить, съ какою радостью враги королевы, которые до этихъ поръ пробавлялись неопредѣленными предположеніями, воспользовались существованіемъ дѣйствительныхъ фактовъ, чтобы накинуться на несчастную женщину.

Тысяча глазъ, особенно зоркихъ подъ вліяніемъ любопытства, зависти или ненависти, слѣдила за нею, — отъ нихъ не могла укрыться ея тайна, и ея предпочтеніе къ благородному иностранцу, подъ вліяніемъ скандальной хроники, сдѣлалось скоро добычею злыхъ языковъ.

При такихъ условіяхъ стало извѣстно, что королева беременна. Даже ея беременность была новымъ поводомъ для самыхъ коварныхъ инсинуацій. Интрига, пущенная въ ходъ графомъ Прованскимъ, который ненавидѣлъ свою невѣстку ненавистью брата, приняла еще большіе размѣры. Да и было отъ чего. Развѣ онъ не оказалъ свое высокое покровительство клеветѣ, онъ, наслѣдникъ, опора трона, позволилъ себѣ во время крестинъ, въ церкви Notre-Dame, наполненной народомъ, въ присутствіи императрицы Маріи-Терезіи, бросить въ лицо молодой матери, съ ироніею дѣланнаго уваженія, самое оскорбительное обвиненіе! На крестинахъ онъ долженъ былъ замѣнять Испанскаго короля, оффиціальнаго воспріемника отъ купели. Когда священникъ обратился къ нему съ вопросомъ, какое имя будетъ наречено новорожденному:

— Не съ этого начинаютъ, — отвѣтилъ онъ, — прежде всего слѣдуетъ узнать, кто отецъ и мать новорожденнаго.

Язвительность, съ какою были сказаны эти слова, слишкомъ ясно свидѣтельствовала о намѣреніи и, конечно, была всѣми замѣчена, къ тому же эти слова упали на такую подготовленную почву!

Ферзенъ былъ слишкомъ наблюдателенъ, чтобы не замѣтить, что происходило вокругъ него, слишкомъ чутокъ, чтобы не почувствовать, какой вредъ приноситъ его присутствіе королевѣ.

Чтобы спасти ее, онъ проявилъ себя настоящимъ рыцаремъ, героемъ, способнымъ на самую тяжкую жертву. Чтобы заставить замолчать злые языки, приходилось покинуть королеву, Дворъ, Версаль, Францію. И для того, чтобы самый отъѣздъ не послужилъ новымъ поводомъ для сплетенъ, надо было, чтобы онъ былъ вызванъ какой-нибудь серьезною причиною, дѣлающей его неизбѣжнымъ, безотлагательнымъ.

Ферзенъ заявилъ о своемъ отъѣздѣ въ Америку и сталъ хлопотать о назначеніи его въ одинъ изъ отрядовъ, которые формировались Лафайеттомъ и Рошамбо.

Отважное рѣшеніе, которое тоже имѣло свою опасную сторону — слишкомъ высоко ставило личность человѣка, способнаго на немъ остановиться. И дѣйствительно, Марія-Антуанетта, тронутая такою жертвою, также мало съумѣла скрыть свою печаль, какъ и раньше свои чувства. Ни то, ни другое не ускользнуло отъ ея окружающихъ!

Въ то время какъ они радовались, что этотъ отъѣздъ избавлялъ ихъ отъ предмета ихъ зависти, королева не въ силахъ была заставить себя относиться равнодушно къ потере друга, котораго она лишалась, быть можетъ, навсегда, и ея искреняя, глубокая печаль, подчасъ, помимо ея воли, разражалась слезами.

Непреклонный въ своемъ намѣреніи, Ферзенъ стремился въ осуществленію его; наконецъ, насталъ моментъ его отъѣзда изъ Парижа, онъ долженъ былъ отправиться въ Брестъ, чтобы поступить въ отрядъ, куда былъ зачисленъ.

Онъ не могъ уѣхать, не предупредивъ о своемъ назначеніи отца и короля: объ этомъ они узнали отъ него, но настоящую причину его отъѣзда — отъ другихъ. Письмо посланника, сохранившееся въ бумагахъ Густава III, въ упсальскомъ архивѣ, повѣдало тайну женскаго сердца. Впрочемъ, въ этой тайнѣ нѣтъ ничего для него постыднаго.

10-го апрѣля 1779 года графъ Крейтцъ отправилъ слѣдующее посланіе королю шведскому:

«Я долженъ сообщить вашему величеству, что молодой графъ Ферзенъ пользовался такимъ вниманіемъ королевы, что это породило неудовольствіе со стороны многихъ лицъ. Признаюсь, мое личное мнѣніе таково, что она была къ нему неравнодушна, я видѣлъ несомнѣнныя тому доказательства.

«Молодой графъ Ферзенъ велъ себя безукоризненно, чрезвычайно скромно, сдержанно, и въ концѣ-концовъ принялъ рѣшеніе уѣхать въ Америку. Своимъ отъѣздомъ онъ отстранялъ всѣ опасности, но надо сознаться, что для того, чтобы преодолѣть такое искушеніе, нужна была твердость не его лѣтъ.

«Королева не сводила съ него глазъ послѣдніе дни, глядя на него, они были полны слезъ. Умоляю, ваше величество, сохранить это втайнѣ ради нея и сенатора Ферзена. Когда узнали объ отъѣздѣ графа, всѣ фавориты были въ восторгѣ. Герцогиня Фицъ-Джемсъ сказала ему:

« — Какъ, графъ, вы такъ легко покидаете вашу побѣду?

« — Если бы я ее одержалъ, то, конечно, я бы не покинулъ ее, — отвѣтилъ онъ, — я уѣзжаю свободный, и къ несчастію не оставлю сожалѣній о себѣ.

«Ваше величество, согласитесь, что отвѣтъ этотъ по мудрости и благоразумію поразителенъ въ его годы.

«Въ настоящее время королева ведетъ себя гораздо болѣе сдержанно и болѣе благоразумно, чѣмъ прежде. Король не только вполнѣ подчиняется ея волѣ, но даже раздѣляетъ ея вкусы и удовольствія».

Въ это же время проектируется женитьба Іоанна Ферзена на m-lle де-Леналь, дочери шведскаго дворянина, принявшаго англійское подданство, и постоянно жившаго въ Лондонѣ. Партія была блестящая, такъ какъ молодая дѣвушка была наслѣдницею двухъ дядей, членовъ индійской компаніи.

Хотя Ферзенъ говорилъ съ отцомъ объ этомъ проектѣ, и хотя отецъ его относился къ нему съ сочувствіемъ, но тѣмъ не менѣе изъ этого ничего не вышло. Ферзенъ не дѣйствовалъ рѣшительно, и видно было только, что въ общемъ онъ ничего не имѣетъ противъ женитьбы, но не желалъ связать себя обѣщаніемъ. Онъ уѣхалъ ни на чемъ не порѣшивъ. Въ его отсутствіе Леналь вышла замужъ за одного изъ своихъ соотечественниковъ.

Проектъ этотъ сталъ извѣстенъ изъ переписки Ферзена, и въ то время о немъ, повидимому, ничего не знали во Франціи. Во всякомъ случаѣ о немъ не было ни разговоровъ, ни сожалѣній.

4.

Только въ 1785 году графъ Ферзенъ возвратился въ Парижъ, блистая той славой, какая дается молодымъ сердцамъ первой побѣдой. Къ личнымъ его достоинствамъ прибавился теперь ореолъ счастливыхъ подвиговъ. И ореолъ этотъ сіялъ тѣмъ ярче, что военные свои успѣхи онъ стяжалъ на войнѣ популярной и происходившей въ далекихъ краяхъ.

Шведскій король гордился своимъ подданнымъ и нашелъ подходящимъ случай устроить для него въ французской арміи положеніе аналогичное съ тѣмъ, какое онъ занималъ въ шведской арміи. Въ началѣ сентября 1783 года онъ выразилъ французскому королю свое желаніе по этому поводу.

Имѣя въ виду рельефнѣе подчеркнуть, что рекомендація его была неподдѣльнымъ выраженіемъ его уваженія къ графу, онъ немедленно назначилъ его полковникомъ въ своей арміи и кавалеромъ ордена Шпаги.

Впрочемъ, при французскомъ дворѣ всѣмъ были извѣстны какъ достоинства Ферзена, такъ и оказанныя имъ услуги. Въ протекціи ему не было недостатка, въ особенности въ высшихъ сферахъ. Въ бытность его въ Америкѣ о немъ не позабыли въ Версали, а по возвращеніи его встрѣтили, какъ друга. Назначенный передъ тѣмъ кавалеромъ ордена за военныя заслуги, Ферзенъ былъ пожалованъ полковникомъ королевскаго шведскаго полка, стоявшаго гарнизономъ въ Валансьенѣ.

Занимаемое имъ положеніе, всѣ эти милости, благосклонность, какою онъ пользовался со стороны Людовика XVI и Маріи-Антуанетты, все это легко могло снова возбудить тѣ толки, ради прекращенія которыхъ состоялся его отъѣздъ въ Америку. Съ этой точки зрѣнія, возвращеніе его, дѣйствительно, было неосторожностью. Владѣя собой и своей страстью, въ моментъ охватившаго его героизма, онъ, конечно, могъ остановиться на самомъ великодушномъ и на самомъ жестокомъ изъ рѣшеній. Но всякому геройству есть предѣлы и, быть можетъ, онъ полагалъ, что тремя годами разлуки онъ купилъ себѣ право видѣть ту, образъ которой никогда не выходилъ изъ его сердца, — право ближе посвятить себя ей.

Онъ могъ бы разсѣять, или, по крайней мѣрѣ, сбить съ толку большинство подозрѣній, если бы въ частной своей жизни афишировалъ какую нибудь любовницу или отвлекъ вниманіе отъ предмета своихъ мечтаній какими нибудь громкими увлеченіями. Красавецъ, окруженный ореоломъ героя, повсюду встрѣчая почетный пріемъ, почему же не пользовался онъ всѣми этими преимуществами, чтобы стяжать себѣ завиднѣйшіе лавры? Что же мѣшало ему подражать его современникамъ и сдѣлаться Ришелье, Лозеномъ, Тилли? Ничего, кромѣ него самого: онъ предпочелъ уважать свою любовь, какъ уважалъ ея предметъ, и оставаться Ферзеномъ.

Къ этому времени относится проектъ брака Ферзена съ дочерью Неккера, впослѣдствіи г-жей де-Сталь, и графъ не противился ему открыто, чтобъ не давать новой пищи прежнимъ толкамъ. Но королева рекомендовала Неккеру другого кандидата для его дочери, и послѣдняя вышла замужъ за него.

5.

Между тѣмъ, близились времена, когда ошибки, накопившіяся въ предшествовавшія царствованія, и послѣдовательная бездарность министровъ Людовика XVI довели положеніе вещей до того, что дальше идти было невозможно.

Реформы сдѣлались необходимыми. Для распознанія резонности претензій народа нуженъ былъ возвышенный умъ, а для возведенія въ законъ справедливой и доброй стороны этихъ претензій — энергическая воля. А между тѣмъ во главѣ находился лишь Людовикъ XVI.

Марія-Антуанетта стояла выше своего супруга, въ смыслѣ мужества, умственнаго и нравственнаго достоинства, но она не была женщиной-политикомъ, способной, вмѣсто короля, взять въ свои руки веденіе дѣлъ.

Уже съ давнихъ поръ французскія королевы предпочитали оставаться въ тѣни. Правда, Анна Австрійская играла болѣе дѣятельную роль. Но въ ней за королевой скрывалась женщина, и, защищая министра своего, Мазарини, она отстаивала своего любовника.

Впрочемъ, еслибы даже Марія-Антуанетта и обладала необходимыми способностями для возмѣщенія бездарности своего супруга, насколько трудно бы ей было выдвинуться впередъ! Нѣсколько попытокъ въ такомъ родѣ, навѣянныхъ на нее неразсудительными друзьями, вмѣсто успѣха, привели лишь въ слѣдующему энергическому, язвительному заявленію Мирабо: «Въ королевствѣ существуетъ всего одно величество и я нахожу непочтительнымъ произносить слово „королева“ въ монархіи, гдѣ королевы никогда не могутъ сдѣлаться королями. Нашъ король, почтенный по своимъ намѣреніямъ, интересный своими несчастіями, лично пользующійся общественнымъ довѣріемъ, не нуждается ни въ какихъ поручительствахъ. Королева, августѣйшая его супруга, имѣетъ назначеніемъ успокоивать его отъ державныхъ заботъ, но никоимъ образомъ не должна вмѣшиваться въ государственныя дѣла. Пожелавъ, чтобы лучшее изъ искусствъ изобразило ее увѣнчанной всѣми ея прелестями, всѣми ея правами, — она приказала написать себя окруженной своими дѣтьми, а никакъ не съ глобусомъ въ рукахъ или съ картой Франціи передъ глазами».

Хорошіе дни Маріи-Антуанетты приближались въ концу. Правду сказать, королева никогда не была особенно популярной. Казалось, злой рокъ преслѣдовалъ ее. Суевѣрные люди, конечно, приписывали эту незадачу несчастной случайности, въ силу которой она родилась въ день траура для всего христіанскаго міра, — 2 ноября, день покойниковъ, въ день страшнаго бѣдствія для одного изъ прекраснѣйшихъ городовъ въ мірѣ, — день землетрясенія въ Лиссабонѣ.