Тютчевиана (Тютчев) — ДО

ТЮТЧЕВІАНА.

ЭПИГРАММЫ, АФОРИЗМЫ И ОСТРОТЫ

Ѳ. И. ТЮТЧЕВА.

ПРЕДИСЛОВІЕ

ГЕОРГІЯ ЧУЛКОВА.

КОСТРЫ — МОСКВА. 1922.

СОДЕРЖАНІЕ.

Предисловіе

Эпиграммы

Тютчевіана

Примѣчанія

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Современники Ѳ. И. Тютчева чувствовали въ немъ поэта и необыкновеннаго человѣка, но прежде всего ихъ поражалъ и восхищалъ его острый умъ. Л. Н. Толстой ѣхалъ однажды въ гости къ Фету и встрѣтилъ гдѣ-то на маленькой станціи Тютчева, бесѣдовалъ съ нимъ и потомъ никакъ не могъ забыть этой встрѣчи, этого „глубоко настоящеумнаго старика“. И кому довелось его знать лично, всѣ повторяютъ, что Тютчевъ былъ необычайно уменъ: кн. П. А. Вяземскій, А. И. Тургеневъ, И. В. Кирѣевскій, И. С. Аксаковъ, М. П. Погодинъ, В. А. Жуковскій, гр". В. А. Соллогубъ, всѣ, рѣшительно всѣ… Умеръ Тютчевъ — и И. С. Тургеневъ въ письмѣ къ Фету изъ Буживаля отъ 21 августа 1873 года прежде всего вспоминаетъ объ умѣ Тютчева: „Милый, умный, какъ день умный, Ѳедоръ Ивановичъ! Прости — прощай!“

Европейцы восхищались его умомъ такъ же, какъ и соотечественники. Шеллингъ былъ нерѣдкимъ собесѣдникомъ Тютчева. Гейне дорожилъ своимъ знакомствомъ съ поэтомъ. Варигагенъ-фонъ-Энзе записывалъ въ своемъ дневникѣ его мысли и мнѣнія. Баронъ Пфеффель, шуринъ поэта, пишетъ въ одномъ частномъ письмѣ о Тютчевѣ, въ эпоху его Мюнхенской жизни: „Nous subissons le charme de ce merveilleux esprit“. И. В. Кирѣевскій писалъ о Тютчевѣ изъ Мюнхена весною 1830 года, когда поэту было двадцать семь лѣтъ: „У насъ такихъ людей европейскихъ можно счесть по пальцамъ“. Гр. В. А. Соллогубъ въ своихъ воспоминаніяхъ разсказываетъ о Тютчевѣ: „Онъ сидѣлъ въ гостиной на диванѣ, окруженный очарованными слушателями и слушательницами. Много мнѣ случалось на моемъ вѣку разговаривалъ и слушать знаменитыхъ разсказчиковъ, но ни одинъ изъ нихъ не производилъ на меня такого чарующаго впечатлѣнія, какъ Тютчевъ. Остроумныя, нѣжныя, колкія, добрыя слова, точно жемчужины, небрежно скатывались съ его устъ…“ „Когда онъ начиналъ говорить, разсказывать, всѣ мгновенно умолкали, и во всей комнатѣ только и слышался голосъ Тютчева; я думаю, что главною прелестью Тютчева въ этомъ случаѣ было то, что разсказы его и замѣчанія, coulaient de source, какъ говорятъ французы; въ нихъ не было ничего приготовленнаго, выученнаго, придуманнаго…“ Князь С. М. Волконскій разсказывалъ намъ, что онъ помнитъ Ѳ. И. Тютчева. Онъ помнитъ, что появленіе Тютчева въ гостиной всегда вызывало въ обществѣ пріятное волненіе. Кн. С. М. Волконскому было тогда восемь лѣтъ. Ему врѣзалась въ память фигура поэта: Ѳ. И. Тютчевъ, стоя у камина, въ небрежно повязанномъ галстукѣ, съ тонкими, всклокоченными волосами на головѣ, читалъ стихи, восхищая слушателей.

Въ салонахъ, кажется, острословіе Тютчева цѣнили не менѣе, чѣмъ его поэзію. Кн. П. А. Вяземскій предлагалъ составить „Тютчевіану“ и называлъ поэта „жемчужноустомъ“. Послѣ смерти поэта въ „Русскомъ Архивѣ“ стали появляться воспоминанія о немъ. Живое преданіе сохранило нѣкоторыя остроты Ѳ. И. Тютчева. Въ послѣднемъ собраніи сочиненій поэта отведено три страницы „Тютчевіанѣ“. Предлагаемое вниманію читателей собраніе остротъ и афоризмовъ Тютчева составлено внуками поэта — Ѳедоромъ Ивановичемъ и Николаемъ Ивановичемъ Тютчевыми и внучкой поэта, Екатериною Ивановною Пигаревой. Оно сдѣлано по печатнымъ источникамъ и по матеріаламъ семейнаго архива. Часть собраннаго здѣсь матеріала нигдѣ ранѣе не была опубликована. Драгоцѣннымъ украшеніемъ этой книжки служатъ эпиграммы и стихотворныя шутки поэта, впервые появляющіяся въ печати. Правда, не всѣ онѣ равнаго достоинства, одну изъ нихъ даже приходится отнести къ категоріи dubia, но, по счастью, имѣются и такія жемчужины, достовѣрность коихъ можно установить не только потому, что онѣ написаны рукою поэта, и по другимъ косвеннымъ соображеніямъ: въ нихъ чувствуется его стиль, его манера, его острая мысль.

Эпиграммы Тютчева посвящены политикѣ. Въ нихъ цѣлая философія исторіи. По нимъ можно конструировать его политическое міросозерцаніе. Отношеніе къ Западу, къ парламентаризму, къ восточному вопросу, къ національной проблемѣ — вотъ каковы темы его эпиграммъ. Эпиграмма-эпитафія на императора Николая представляетъ исключительный интересъ. Шестьдесятъ пять лѣтъ она оставалась неизвѣстной русскому обществу, но ея сарказмъ и ея вѣщій смыслъ не утратили своего значенія и въ наши дни.

Возникаетъ невольно вопросъ, могъ ли Ѳ. И. Тютчевъ, монархистъ и патріотъ, близкій по своимъ взглядамъ славянофиламъ, произнести такой суровый и безпощадный приговоръ покойному императору. Я полагаю, что въ устахъ поэта эпиграмма эта вовсе не является неожиданной. Онъ прекрасно видѣлъ совершенное несоотвѣтствіе тогдашней дѣйствительности съ тѣмъ романтическимъ идеаломъ, который занималъ его мысли и воображеніе. Въ дни опубликованія манифеста о восшествій на престолъ императора Александра II Тютчевъ писалъ барону Пфеффелю: „Подавленіе мысли уже давно было руководящимъ принципомъ нашего правительства. Послѣдствія подобной системы не могутъ имѣть ни границъ, ни предѣловъ. Ничто не было пощажено. На всемъ отразилось это давленіе. Всѣ безъ исключенія одурѣли“. По поводу Севастопольской катастрофы Тютчевъ писалъ объ императорѣ Николаѣ: „Чтобы создать такое безвыходное положеніе, нужна была чудовищная глупость („la monstrueuse ineptie“) этого злополучнаго человѣка“. Вотъ мнѣніе поэта объ императорѣ. Заключительная строка эпиграммы: „Ты былъ не царь, а лицедѣй“ — напоминаетъ послѣднюю строку Пушкинской эпиграммы на Александра I-го — „Въ лицѣ и въ жизни арлекинъ“. Въ этой оцѣнкѣ поэтами двухъ представителей Романовской династіи есть что-то пророческое.

Афоризмы Ѳ. И. Тютчева всегда своеобразны и тонки. Но примѣчательно и значительно, что среди остроумныхъ словечекъ и шутокъ мы находимъ иногда такіе намеки, которые вдругъ уводятъ насъ за предѣлы тогдашнихъ салоновъ, и мы видимъ таинственное лицо дивнаго поэта.

Въ Петербургѣ въ концѣ пятидесятыхъ годовъ въ великосвѣтскихъ гостиныхъ была въ модѣ игра въ „вопросы и отвѣты“ („Le jeu du secrétaire“). Ѳ. И. Тютчеву, какъ участнику такой игры, задали однажды вопросъ — „Quel est le but de la vie, si ce n’est le secrétaire?“ — Поэтъ отвѣтилъ: „Cette vie n’est que la moitié du jeu, car elle n’est qu’une question dont la réponse est ailleurs“. Въ этомъ отвѣтѣ весь Тютчевъ: за улыбчивой шуткой таится мудрецъ.

Георгій Чулковъ.

P. S. Мы печатаемъ эпиграммы Ѳ. И. Тютчева, строго сохраняя орѳографію и пунктуацію подлинника, такъ какъ эти эпиграммы, до сего времени неопубликованныя, являются матеріаломъ, подлежащимъ изученію въ связи съ исторіей текста. Дабы не пестрить книги разнообразіемъ буквенныхъ начертаній, мы печатаемъ предисловіе и примѣчанія также по правописанію XIX вѣка.

Октябрь 1921. Москва.

I.

Не Богу ты служилъ и не Россіи,

Служилъ лишь суетѣ своей,

И всѣ дѣла твои, и добрыя и злыя, —

Все было ложь въ тебѣ, все призраки пустые:

Ты былъ не царь, а лицедѣй.

II.

Надъ Россіей распростертой

Всталъ, внезапною грозой —

Петръ, по прозвищу четвертый

Аракчеевъ же второй.

III.

Когда разстроенный кредитъ

Не бьется кое-какъ —

А просто на мели сидитъ

Сидитъ себѣ какъ ракъ —

Кто жъ тутъ спасетъ, кто пособитъ?

Ну кто жъ, коль не морякъ.

IV.

Печати русской доброхоты,

Какъ всѣми вами, господа,

Тошнитъ ее — но, вотъ бѣда,

Что дѣло не дойдетъ до рвоты

V.

Куда сомнителенъ мнѣ твой,

Святая Русь, прогрессъ житейской!

Была крестьянской ты избой —

Теперь ты сдѣлалась лакейской.

VI.

Не знаешь, что лестнѣй для мудрости людской

Иль вавилонскій столпъ нѣмецкаго единства —

Или французскаго безчинства

Республиканскій хитрый строй!..

VII.

Затѣю этого разсказа

Опредѣлить мы можемъ такъ:

То грязный русскій нашъ кабакъ

Придвинутъ къ высотамъ Кавказа.

1862.

VIII.

Князю Вяземскому.

Есть телеграфъ за неимѣньемъ ногъ.

Неси онъ къ Вамъ мой стихъ полубольной.

Да сохранитъ васъ милосердный Богъ

Отъ всякихъ дрязгъ, волненій и тревогъ

И отъ безсонницы ночной.

[28 іюня 1865].

IX.

[Четверостишіе, выгравированное на салфеточномъ кольцѣ въ формѣ ошейника, поднесеннаго въ день Новаго Года Эрнестинѣ Ѳеодоровнѣ Тютчевой собакой ея Ромпомъ]:

Съ Новымъ Годомъ, съ новымъ счастьемъ,

Съ постоянною удачей:

Вотъ привѣтъ любви собачьей,

Ты прими его съ участьемъ.

X.

Il faut qu’une porte Soit ouverte ou fermée

Vous m’embetez, ma bien-aimée

Et que le diable vous emporte.

XI.

Ah quelle méprise-incroyable et profonde.

Ma fille rose, ma fille blonde

Qui veut se faire soeur grise.

XII.

23 février 1861.

La vielle Hecube, hélas, trop longtemps éprouvée,

Apres tant de revers et de calamités,

Se réfugie enfin, reposée et lavée,

Sous l’abri protecteur de vos jeunes bontés.

XIII.

Вольфсону.

Недаромъ русскіе ты съ дѣтства помнилъ звуки

И ихъ сберегъ въ себѣ сочувствіемъ живымъ —

Теперь для двухъ міровъ, на высотѣ науки,

Посредникомъ стоишь ты мировымъ.

XIV.

Какъ безтолковы числа эти,

Какой сумбуръ въ календарѣ;

Теперь зима ужъ на дворѣ,

А мнѣ вотъ довелось во всемъ ея разцвѣтѣ,

Въ ея прелестнѣйшей порѣ

Привѣтствовать

Весну лишь въ позднемъ ноябрѣ.

XV.

Когда то я была маіоромъ,

Тому ужъ много, много лѣтъ —

И вы мнѣ въ будущемъ сулили

Блескъ генеральскихъ эполетъ —

Въ какомъ теперь служу я чинѣ,

Того не вѣдаю сама —

Но къ вамъ прошусь я въ ординарцы,

Фельдмаршалъ Русскаго Ума.

XVI.

Изъ книги „Le jeu du secrétaire“ (questions et réponses) joué à St.-Pétersbourg les années 1855 à 1859.

Отвѣты Ѳ. И. Тютчева.

1. Une pomme cuite quelles émotions peut elle avoir?

De très mélancoliques, au souvenir du temps, où elle était fraiche.

2. Les avares datent ils de la migration des peuples?

Ils l’auraient empêchée, pour ménager leurs pas.

3. D’où viennent les grandes pensées?

Vauvenargues disait, qu’elles viennent du coeur, mais il serait plus curieux de savoir, où elles vont.

4. Que veut dire: mettre une jolie femme dans l’embarras? C’est la mettre dans ses petits souliers, si elle a le pied un peu gros.

5. Pourquoi faut-il faire un voeu, quand on voit filer une étoile?

C’est que, si on se donnait plus de temps à former des voeux, on n’en sortirait plus.

6. Quel est le but de la vie, si ce n’est le secrétaire?

Cette vie n’est que la moitié du jeu car elle n’est qu’une question dont la réponse est ailleurs.

7. Pourquoi le Destin est il aveugle?

Il ne le serait point, si en ce moment il était assis à ma place.

8. Une étoile, voit elle qui elle guide?

Oui, si elle daigne y regarder.

9. Si Vous étiez devant l’inquisition, que diriez Vous?

Ce que je n’oserai Vous avouer.

10. Le coeur peut il être surpris, et peut il être repris? C’est un repris de justice!

11. Croyez Vous aux présages?

Beaucoup plus qu’aux oracles.

12. Une marmite, fait elle bon ménage avec un chaudron? Oui, puisque c’est un mariage de convenance.

XVII.

Разсказы современниковъ о Ѳ. И. Тютчевѣ.

1.

Надежда Сергѣевна Акинфьева, рожденная Анненкова, проживала въ С.-Петербургѣ въ одномъ домѣ съ дядей своимъ, канцлеромъ княземъ Горчаковымъ, причемъ квартира ея помѣщалась въ верхнемъ этажѣ. Въ то время за ней ухаживалъ герцогъ Николай Максимиліановичъ Лейхтенбергскій, за котораго она впослѣдствіи вышла замужъ подъ фамиліей графини де-Богарнэ. Графъ Алексѣй Васильевичъ Олсуфьевъ разсказывалъ, что однажды онъ былъ приглашенъ съ Тютчевымъ на обѣдъ къ князю Горчакову. Когда они поднимались по лѣстницѣ, ихъ обогналъ герцогъ Лейхтенбергскій. Передъ началомъ обѣда лакей доложилъ князю, что „у Надежды Сергѣевны мигрень и онѣ кушать не будутъ“. — „Nous avons vu monter la migraine“, обращаясь къ Олсуфьеву, шепнулъ Тютчевъ. (Сообщено графомъ Алексѣемъ Васильевичемъ Олсуфьевымъ).

2.

Un soir une belle dame dit à Tutchef: „je lis l’histoire de Russie“ — „Madame, Vous m'étonnez beaucoup“. — „Je lis l’histoire de Catherine II“. — „Cela ne m'étonne plus du tout“. (Какъ-то вечеромъ одна прекрасная дама сказала Тютчеву: „Я читаю исторію Россіи“. — „Сударыня, Вы меня очень удивляете“. — „Я читаю исторію Екатерины II“. — „Я уже больше не удивляюсь“).

3.

Тютчевъ говорилъ Турецкому послу въ Петербургѣ, урожденному греку: „Votre souverain se trouve placé entre deux sacrements: le baptême et l’extrême onction“. (Вашъ государь находится между двумя таинствами: крещеніемъ и соборованіемъ).

4.

Дарья Ѳеодоровна Тютчева разсказывала, что однажды въ обществѣ при Тютчевѣ говорили о стихахъ одного посредственнаго поэта. „Се ne sont pas des vers, ce sont des versmisseaux“, замѣтилъ Тютчевъ.

XVIII.

Изъ письма князя Ивана Сергѣевича Гагарина къ А. Н. Бахметевой.

1.

„Припоминаю, что въ 1834 г., въ бытность мою въ Карлсбадѣ, до меня дошли слухи о томъ, что Тютчевъ былъ поднятъ безъ сознанія въ Мюнхенѣ, въ Гофгартенѣ. По возвращеніи въ Мюнхенъ, я спросилъ его, что это значило. Вотъ что онъ мнѣ отвѣтилъ: „Un jour Votre oncle m’invita à diner. Je crus que c'était pour six heures, j’arrivai au moment où on se levait de table. Je ne dinai donc pas. Le lendemain ma femme était absente, il n’y avait personne pour commander le diner, je m’en passai. Le troisième jour j’avais perdu l’habitude de diner, mais mes forces me trahirent et j’eus une défaillance au Hofgarten“. (Однажды Вашъ дядя пригласилъ меня обѣдать, я думалъ, что къ шести часамъ, и пришелъ въ ту минуту, когда вставали изъ-за стола. Итакъ, я не обѣдалъ. На другой день жена моя отсутствовала, некому было заказать обѣдъ, и я безъ него обошелся. На третій день я потерялъ привычку обѣдать, но силы мнѣ измѣнили и я лишился чувствъ въ Гофгартенѣ).

2.

Былъ ли Тютчевъ въ Петербургѣ во время смерти Пушкина, или пріѣхалъ вскорѣ послѣ, касательно этого вопроса я не могу разобраться въ своихъ воспоминаніяхъ. Знаю только навѣрное, что онъ тамъ былъ во время процесса Дантеса-Геккерена. Тютчевъ очень тяготился Петербургомъ и только и мечталъ о возможности вернуться за границу. Часто онъ говорилъ мнѣ: „je n’ai pas le , mais le “ („у меня не тоска по родинѣ, а тоска по чужбинѣ“). Итакъ, однажды я встрѣчаю Тютчева на Невскомъ проспектѣ. Онъ спрашиваетъ меня, какія новости; я ему отвѣчаю, что военный судъ только что вынесъ приговоръ Геккерену. „А quoi est il condamné?“. — „II sera renvoyé à la frontière sous la garde d’un feldjäger“. —„En êtes Vous bien sûr?“ — „Parfaitement sûr“. — „Пойду, Жуковскаго убью“.

XIX.

Петербургскому свѣтскому обществу памятны почтенныя старыя дѣвицы, сестры Смирновы, по матери своей онѣ были знатнаго рода. Онѣ жили гостепріимно, и въ теченіе многихъ лѣтъ у нихъ собирались представители какъ служебной іерархіи, такъ и вообще образованности. Напримѣръ, князя П. А. Вяземскаго онѣ называли просто Петрушей. Внезапно домъ ихъ закрылся для многочисленныхъ посѣтителей. Дѣло въ томъ, что онѣ имѣли слабость пріобрѣсти какихъ-то ненадежныхъ акцій и дать денегъ знаменитой игуменіи матери Митрофаніи. Кто-то спросилъ у Ѳ. И. Тютчева, что сталось съ Смирновыми. Онъ отвѣчалъ: „Elles ont perdu à la baisse“, т.-е. онѣ разорились отъ пониженія курса и отъ игуменіи.

XX.

Разъ на вечерѣ у Зыбиной (Альбединской) по обыкновенію было очень оживленно и весело. Хозяйка сообщила гостямъ, что они въ послѣдній разъ собираются у нея въ этой квартирѣ, такъ какъ Сольскій, домовладѣлецъ, объявилъ ей, что изъ ея квартиры онъ собирается сдѣлать свою канцелярію. Тютчевъ, сидѣвшій въ углу и до тѣхъ поръ ничего не сказавшій, вдругъ отчеканилъ: „Là, où régnaient les Muses, régneront les museaux“, и, конечно, всѣхъ разсмѣшилъ.

XXI.

Князь В. П. Мещерскій, издатель газеты „Гражданинъ“, посвятилъ одну изъ своихъ безчисленныхъ и малограмотныхъ статей „дурному вліянію среды“. — „Не ему бы дурно говорить о дурномъ вліяніи среды“, сказалъ Тютчевъ, „онъ забываетъ, что его собственныя среды заѣдаютъ посѣтителей“. Князь Мещерскій принималъ по средамъ.

Когда канцлеръ князь Горчаковъ сдѣлалъ камеръ-юнкеромъ Акинфьева (въ жену котораго былъ влюбленъ), Тютчевъ сказалъ: „Le Prince Gortchakoff ressemble aux sacrificateurs anciens, qui doraient les cornes de leurs victimes“. (Князь Горчаковъ походитъ на древнихъ жрецовъ, которые золотили рога своихъ жертвъ).

XXII.

Графъ Бейстъ пользовался нѣкогда громкой извѣстностью, будучи саксонскимъ министромъ. Ѳ. И. Тютчевъ въ дѣйствіяхъ Бейста видѣлъ довольно легкомыслія. Объ этомъ говорили въ одномъ пріятельскомъ кружкѣ послѣ обѣда. Кто-то, принимая чашку съ кофеемъ, отличнаго саксонскаго фарфора, сталъ любоваться ея легкостью. „En fait de Saxe leger il n’y a que Beist“, замѣтилъ Тютчевъ. (По части саксонской легкости нѣтъ выше Бейста).

XXIII.

Когда князь Горчаковъ прочелъ Тютчеву черновикъ депеши по поводу вмѣшательства иностранныхъ кабинетовъ во время послѣдняго Польскаго мятежа, Тютчевъ, находя ее недостаточно энергичной, сказалъ ему слѣдующія слова: „Mon Prince, à force de parler français à l’Europe, vous finissez par penser en Français“. (Князь, благодаря тому, что вы говорите по-французски съ Европой, вы начинаете мыслить какъ французъ).

XXIV.

Нѣкто, очень свѣтскій, былъ по службѣ своей близокъ къ министру, далеко несвѣтскому. Вслѣдствіе положенія своего, обязанъ онъ былъ являться иногда на обѣды и вечеринки его. „Что же онъ тамъ дѣлаетъ?“ спрашиваютъ Ѳ. И. Тютчева. — „Ведетъ себя очень прилично“, отвѣчаетъ онъ: „какъ маркизъ-помѣщикъ въ старыхъ французскихъ опереткахъ, когда случается попасть ему на деревенскій праздникъ, онъ ко всѣмъ благопривѣтливъ, каждому скажетъ любезное, ласковое слово, а тамъ, при первомъ удобномъ случаѣ, сдѣлаетъ пируэтъ и исчезаетъ“.

XXV.

Когда князь Черкасскій былъ Московскимъ городскимъ головой, Московская Дума подала всеподданнѣйшій адресъ политическаго содержанія, что и повело потомъ князя Черкасскаго къ выходу въ отставку. Ѳ. И. Тютчевъ сказалъ объ этомъ адресѣ: „On ne saurait dire, où finit l’adresse et où commence la maladresse“. (T.-e. не знаешь, гдѣ кончается или куда мѣтитъ адресъ, и гдѣ начинается неловкость).

XXVI.

Тютчевъ очень страдалъ отъ болѣзни мочевого пузыря и за два часа до смерти ему выпускали мочу посредствомъ зонда. Его спросили, какъ онъ себя чувствуетъ послѣ операціи. „Voyez-Vous“, сказалъ онъ слабымъ голосомъ, „c’est comme la calomnie — il en reste toujours quelque chose“. (Видите ли, это подобно клеветѣ, послѣ которой всегда что-нибудь да остается).

XXVII.

Объ императорѣ Николаѣ I Тютчевъ сказалъ: „c’est la façade d’un grand homme“. (По внѣшности — онъ великій человѣкъ).

XXVIII.

Мѣткое слово Тютчева про Владиміра Павловича Титова, человѣка очень методичнаго: „Подумаешь, что Господь Богъ поручилъ ему составить инвентарь мірозданія“.

XXIX.

Тютчевъ утверждалъ, что единственная заповѣдь, которой французы крѣпко держатся, есть третья: Не пріемли имени Господа Бога твоего всуе. Для большей вѣрности они вовсе не произносятъ его.

XXX.

Вотъ слово Тютчева, сказанное имъ во время севастопольской войны по поводу извѣстнаго упованія на русскаго Бога: „il faut bien avouer que l’emploi du Dieu russe n’est pas une sinécure“. (Надо сознаться, что должность русскаго Бога не синекура).

XXXI.

Княгиня Lison Трубецкая говорила безъ умолку по-французски при Тютчевѣ, и онъ сказалъ: „Total abus d’une langue étrangère, elle n’aurait jamais osé dire autant de bêtises en russe“. (Полное злоупотребленіе иностраннымъ языкомъ, она никогда не посмѣла бы говорить столько глупостей по-русски).

XXXII.

Тютчевъ говорилъ: „Русская исторія до Петра Великаго сплошная панихида, а послѣ Петра Великаго — одно уголовное дѣло“.

XXXIII.

Изъ письма Ѳ. И. Тютчева къ князю И. С. Гагарину.

1.

Говоря про свою службу, Тютчевъ пишетъ: „Mr le vice-chancelier est pis que le père de Jacob… Au moins celui-là n’a fait travailler son gendre que sept ans pour obtenir Lia; pour moi la mesure a été doublée; ils ont raison après tout. N’ayant jamais pris le service au sérieux, il est juste que le service aussi se moque de moi“. (Господинъ вице-канцлеръ хуже тестя Іакова… Тотъ, по крайней мѣрѣ, заставилъ своего зятя работать только семь лѣтъ, чтобы получить Лію; для меня срокъ былъ удвоенъ, они правы въ концѣ концовъ. Такъ какъ я никогда не относился къ службѣ серьезно, справедливо, чтобы служба также смѣялась надо мной).

2.

Изъ того же письма: „Tout homme à un certain âge de la vie est poète lyrique, il ne s’agit que de lui dénouer la langue“. (Всякій человѣкъ въ извѣстную пору жизни похожъ на лирическаго поэта, дѣло только за тѣмъ, чтобы развязать ему языкъ).

XXXIV.

Слабой стороной графа Д. Н. Блудова (предсѣдателя Государственнаго Совѣта) былъ его характеръ, раздражительный и желчный; извѣстный острякъ и поэтъ Ѳ. И. Тютчевъ, — разсказываетъ гр. В. А. Сологубъ въ своихъ „воспоминаніяхъ“, — говорилъ про него: „Il faut avouer, que le comte Bloudof est le modèle des chrétiens, personne comme lui ne pratique l’oublie des injures… qu’il a faites lui-même“. (Надо сознаться, что графъ Блудовъ образецъ христіанина: никто такъ, какъ онъ, не слѣдуетъ заповѣди о забвеніи обидъ… нанесенныхъ имъ самимъ).

XXXV.

Изъ записокъ А. Ѳ. Тютчевой.

(Кончина императора Николая I).

„En allant diner chez mes parents, je les trouvais tous impréssionnés au plus haut point. „C’est comme si on vous annonçait, que Dieu est mort“, dit Papa avec sa manière de s’exprimer en relief“. (Когда я отправилась обѣдать къ родителямъ, я нашла ихъ въ высшей степени взволнованными. „Какъ будто вамъ объявили, что Богъ умеръ“, сказалъ папа, со свойственной ему привычкой образно выражаться).

XXXVI.

Изъ письма Ѳ. И. Тютчева къ Э. Ѳ. Тютчевой.

„Mes premières impressions sont presque toujours d’une indulgence excessive. Si elles avaient de la durée, cela tournerait à la charité“. (Мои первоначальныя впечатлѣнія всегда отличаются необычайной снисходительностью. Будь они длительнѣе, они перешли бы въ милосердіе).

XXXVII.

Говоря про Декабрьскій переворотъ во Франціи (провозглашеніе Имперіи 2 декабря 1852 г.), Тютчевъ пишетъ: „Tout le monde s'était attendu à cela, comme à une couche de femme après 9 mois de grossesse“. (Всѣ этого ожидали, какъ родовъ у женщины послѣ 9-мѣсячной беременности).

XXXVIII.

„А mon arrivée (à Pétersbourg) je suis descendu chez Kllee. Quand je dis descendu, c’est monté qu’il serait plus exact de dire, car je loge au quatrième étage“…

XXXIX.

Упоминая про вечеръ въ Эрмитажѣ, на который онъ не получилъ приглашенія, Тютчевъ пишетъ: „Pour moi, depuis qu’Анна (старшая дочь поэта, А. Ѳ., фрейлина цесаревны Маріи Александровны) est à la cour, j'éprouve moins que jamais le besoin de m’y trouver en personne et suis trop heureux d’y être par procuration“". (Что касается меня, то съ тѣхъ поръ, какъ Анна при дворѣ, я менѣе чѣмъ когда-либо испытываю потребность присутствовать тамъ лично и счастливъ имѣть тамъ свою представительницу).

XL.

Возвращаясь въ Россію изъ заграничнаго путешествія, Тютчевъ пишетъ женѣ изъ Варшавы: „Се n’est pas sans une sorte de mélancolie que j’ai pris congé de cet Occident et qui est si propre et si confortable pour rentrer dans cette saleté pleine d’avenir de la chère patrie“. (Я не безъ грусти разстался съ этимъ Западомъ, такимъ чистымъ и полнымъ удобствъ, чтобы вернуться въ эту многообѣщающую въ будущемъ грязь милой родины).

XLI.

Незадолго до начала Восточной войны Тютчевъ пишетъ: „Je suis tout honteux de ne pouvoir te dire écrivant de Pétersbourg, si nous sommes en guerre, oui ou non. Ah, le singulier milieu que celui dans lequel je vis. Je parie, que le jour du jugement dernier, il y aura des gens à Pétersbourg, qui feront semblant de ne pas s’en douter“. (Мнѣ стыдно, что хотя пишу изъ Петербурга, но не могу сказать тебѣ, будемъ ли мы воевать или нѣтъ. Ахъ, въ какой странной средѣ я живу. Бьюсь объ закладъ, что въ день Страшнаго Суда въ Петербургѣ найдутся люди, дѣлающіе видъ, что они не подозрѣваютъ этого).

XLII.

Говоря о роли Австріи передъ началомъ Восточной войны, Тютчевъ пишетъ: „Quant à cette pauvre Autriche, dont tout le corps n',est qu’un talon d’Achille, il est clair que ne pouvant se passer d’appui soit à l’Orient, soit à l’Occident, elle avait à choisir pour s’asseoir entre un bon fauteuil solide et bien rembourré et un pal, solide aussi el très proprement aiguisé. Eh bien je ne désespère pas, que c’est en faveur du pal qu’elle se décidera“. (Что касается этой бѣдной Австріи, все тѣло которой представляетъ сплошную Ахиллесову пяту, ясно, что, нуждаясь въ поддержкѣ съ Востока или Запада, ей приходится сдѣлать выборъ между двумя сидѣньями: прочнымъ и хорошо набитымъ кресломъ и не менѣе прочнымъ и хорошо заостреннымъ коломъ. И я не теряю надежды, что она сядетъ на колъ).

XLIII.

Говоря про Восточную войну, Тютчевъ пишетъ: „C’est Іа guerre des crétins contre les gredins“. (Это война кретиновъ съ негодяями).

XLIV.

Описывая музыкальный вечеръ у госпожи Калерджи во время осады Севастополя, Тютчевъ говоритъ: „Се qu’il у а eu de plus curieux à cette soirée, c’est l’air radieux du Chancelier (князь Горчаковъ) s'épanouissant et s'ébattant avec volupté à l’audition de cette musique. Alexandre le Grand à Babylone n’a certainement pas été plus sensible aux accords de la lyre de Timothée“. (Самое любопытное на этомъ вечерѣ былъ сіяющій видъ канцлера, который расцвѣталъ и плавалъ въ блаженствѣ, слушая эту музыку. Александръ Великій въ Вавилонѣ, конечно, не былъ болѣе чувствителенъ къ аккордамъ лиры Тимоѳея).

XLV.

Въ маѣ 1855 г. Тютчевъ пишетъ: „Je suis obligé demain à une heure d’aller prêter ce bienheureux serment que par toute sorte de motifs j’avais ajourné jusqu'à présent. Ah, je ne demande pas mieux que de leur prêter tous les serments imaginables, mais si je pouvais leur prêter un peu d’intelligence, cela leur sera assurément beaucoup plus profitable“. (Завтра въ часъ дня я долженъ приносить эту пресловутую присягу, которую все откладывалъ до сихъ поръ подъ разными предлогами. Ахъ, я готовъ приносить имъ всевозможныя присяги, но если бы я могъ удѣлить имъ немного ума, это было бы гораздо для нихъ полезнѣе).

XLVI.

Въ томъ же мѣсяцѣ Тютчевъ пишетъ про невыносимую жару въ своей спальнѣ, окна которой выходили на солнечную сторону. „Pour en endurer la température il faudrait être fait un peu comme les trois jeunes Hommes de la Bible, qui se promenaient agréablement dans la fournaise ardente“. (Чтобы выдержать подобную температуру, надо быть созданнымъ такъ, какъ три библейскихъ отрока, которые не безъ пріятности прогуливались въ огненной пещи).

XLVII.

Въ іюнѣ 1855 г. Тютчевъ сообщаетъ: „L'événement du jour c’est donc le discours prononcé par cette canaille impériale de France, a l’ouverture du Corps législatif“. (Злоба дня — это рѣчь, произнесенная этой императорской канальей во Франціи при открытіи Законодательного Собранія).

XLVIII.

Въ одномъ изъ своихъ писемъ Тютчевъ говоритъ: „Aujourd’hui je dine chez les Bloudoff, avec un Envoyé Monténégrin arrivé depuis peu et accrédité principalement auprès d’Antoinette, je suppose“. (Сегодня я обѣдаю у Блудовыхъ съ черногорскимъ посланникомъ, недавно прибывшимъ и аккредитованнымъ, главнымъ образомъ, при Антуанетѣ, я полагаю).

XLIX.

Описывая торжества коронаціи императора Александра II въ августѣ 1856 г., Тютчевъ сообщаетъ, между прочимъ, о производствѣ въ чинъ дѣйствительнаго тайнаго совѣтника Д. П. Северина, который такъ гордъ и доволенъ своимъ повышеніемъ: „qu’à l’entendre, il n’est pas bien sûr si ce n’est pas lui qui a été le principal personnage du couronnement“. (Если его послушать, онъ не совсѣмъ увѣренъ, не онъ ли главное лицо на коронаціи).

L.

Про канцлера князя Горчакова Тютчевъ говоритъ: „Се n’est pas une nature ordinaire que la sienne, elle a beaucoup plus de valeur en réalité que n’en laisse augurer l’apparance. Chez lui, la crème est au fond, le lait à la surface“. (Онъ не, заурядная натура и съ большими достоинствами, чѣмъ можно предположить по наружности. Сливки у него на днѣ, молоко на поверхности).

LI.

Говоря про присутствіе свое на одномъ изъ придворныхъ торжествъ въ Царскомъ Селѣ, Тютчевъ пишетъ: „Et maintenant que j’ai nommé Царское, je vais sans autre transition vous parler de l’apparition de mon nouvel uniforme dans tout son éclat virginal et immaculé, sous les magnifiques lambris du palais de la Grande Impératrice. Eh bien, oui, les voûtes splendides ont dû sourire avec complaisance au reflet de cette magnificence qui leur manquait encore et qu’elles ont si longtemps attendue. Quant à la foule stupide qui se mouvait tout autour de moi, je ne suis pas très sûr, si elle s’est même aperçue de cette apparition phénoménale“. (А теперь, упомянувъ о Царскимъ, перейду прямо къ разсказу о появленіи моего новаго мундира во всемъ его дѣвственномъ и непорочномъ блескѣ подъ великолѣпными потолками дворца Великой Императрицы. Да, въ самомъ дѣлѣ, эти чудные своды должны были благосклонно улыбнуться при этомъ блестящемъ явленіи, котораго имъ еще недоставало и котораго они такъ долго ждали. Что же касается безмозглой толпы, двигавшейся вокругъ меня, то я не очень увѣренъ, что она замѣтила это чудесное появленіе).

LII.

Въ одномъ изъ своихъ писемъ Тютчевъ говоритъ: „Ме voilà comme Agamemnon levé avant l’aube pour vous écrire, il est a peine six heures du matin et le fidèle esclave Emmanuel, levé aussi, bien malgré lui, pour la même cause, pourrait presque me dire: Vos yeux seuls et les miens sont ouverts en Aulide“. (Вотъ я, подобно Агамемнону, всталъ до зари, чтобы писать вамъ. Теперь едва шесть часовъ утра, и вѣрный рабъ Эммануилъ, который также поднялся, очень нехотя, по той же причинѣ, могъ бы мнѣ сказать: Только ваши и мои глаза открыты въ Авлидѣ).

LIII.

Лѣтомъ 1858 г., удивляясь необыкновенно жаркой и постоянной погодѣ, Тютчевъ замѣчаетъ: „Et qui sait, peut être cela va-t-il durer ainsi et le bon Dieu, piqué d'émulation, s’est Il décidé à supprimer le froid et le mauvais temps comme l’Empereur de Russie a décrété la suppression de la glèbe“. (Кто знаетъ, можетъ быть это продлится, и Господь Богъ, изъ соревнованія, рѣшилъ отмѣнить холодъ и дурную погоду, какъ Русскій Императоръ предначерталъ отмѣну крепостного права).

LIV.

Про Муханова, товарища министра Народнаго Просвѣщенія, Тютчевъ говоритъ: „C’est assurément un des hommes les plus creux parmi les boursouflés“. (Это безспорно самый пустой изъ напыщенныхъ людей).

LV.

Однажды осенью, сообщая, что свѣтскій Петербургъ очень еще безлюденъ, Тютчевъ пишетъ: „Les revenants de l’etranger sont presqu’aussi rares et aussi peu authentiques, que ceux de l’autre monde, et ma foi, on ne saurait en conscience donner tort à ceux qui ne reviennent pas, tant on aimerait être de leur nombre“. (Вернувшіеся изъ-за границы почти также рѣдки и мало осязаемы, какъ выходцы съ того свѣта, и, признаюсь, нельзя по совѣсти обвинять тѣхъ, кто не возвращается, такъ хотѣлось бы быть въ ихъ числѣ).

LVI.

Возвращаясь въ Россію изъ-за границы, Тютчевъ пишетъ изъ Берлина: „Enfin, enfin le dernier pas va se faire, et pas plus tard que ce soir, je vais me lancer, non pas dans l'éternité, comme les pendus en Angleterre, mais dans l’infini, comme les voyageurs en Russie“. (Наконецъ, наконецъ, послѣдній шагъ совершится и не позже сегодняшняго вечера я брошусь не въ вѣчность, какъ повѣшенные въ Англіи, а въ безконечное пространство, какъ путешественники въ Россіи).

LVII.

Нѣкую госпожу Audran Тютчевъ называетъ: „l’infatigable, mais la très fatigante“. (Неутомимая, но очень утомительная).

LVIII.

Весной 1863 г., оставшись въ Петербургѣ послѣ отъѣзда оттуда многихъ знакомыхъ, Тютчевъ пишетъ: „Je suis à l’heure qu’il est comme le Satan de Milton, le roi des espaces vides“. (Въ данную минуту я, подобно Мильтоновскому Сатанѣ, являюсь Царемъ безлюднаго пространства).

LIX.

По поводу отставки В. К. Константина Николаевича, бывшаго Намѣстникомъ Царства Польскаго, Тютчевъ пишетъ: „On le dit très , et il y a de “.

LX.

Описывая свадьбу дочери своей, Анны Ѳедоровны, 36 лѣтъ отъ роду вышедшей замужъ за И. С. Аксакова, Тютчевъ говоритъ: „Anna venait de terminer sa toilette et avait déjà dans les cheveux cette branche de fleurs d’oranger, qui a si fort tardé à s'épanouir“. (Анна только что окончила свой туалетъ и имѣла уже въ волосахъ эту вѣтку померанцевыхъ цвѣтовъ, которая такъ медлила распуститься). И дальше: „Quand on a mis les couronnes sur les têtes des mariés, l’excellent Aksakof, avec son énorme couronne plantée à cru sur sa tête, m’a vaguement rappelé les figures en bois peint représantant l’Empereur Charlemagne“. (Когда на новобрачныхъ возложили вѣнцы, милѣйшій Аксаковъ въ своемъ огромномъ вѣнцѣ, надвинутомъ прямо на голову, отчасти напомнилъ мнѣ крашеныя деревянныя изображенія Императора Карла Великаго).

LXI.

Про русскихъ дипломатовъ и иностранную ихъ политику Тютчевъ отзывается такъ: „Toute notre politique étrangère est comme la langue russe parlée par ces messieurs: ce n’est que du français traduit“. (Вся наша иностранная политика подобна русскому языку, на которомъ говорятъ эти господа: это лишь переводъ съ французскаго).

LXII.

По поводу самоувѣренности князя Горчакова Тютчевъ выражался такъ: „Jamais personne mieux que lui n’a mérité qu’on lui appliquât ce vers gracieux d’André Chénier: L’Illusion féconde habite dans son sein, seulement il n’y aurait de contestable dans le cas donné que la fécondité en vue des résultats“. (Никто, болѣе его, не заслуживаетъ, чтобъ къ нему примѣнили этотъ граціозный стихъ Андрэ Шенье: плодотворныя иллюзіи обитаютъ въ его груди, — но, въ данномъ случаѣ, сомнительна „плодотворность“, въ виду полученныхъ результатовъ).

LXIII.

Про него же Тютчевъ говорилъ: „Il court sur les difficultés de la situation, comme la nymphe de la fable courait sur les épis de blé, sans les faire plier“. (Онъ скользитъ по трудностямъ положенія, какъ нимфа въ баснѣ скользила по хлѣбнымъ колосьямъ, не сгибая ихъ).