Марксизм и рабочее движение в Петербурге четверть века назад

Front matter

Б. И. Горев (Гольдман).

Марксизм и рабочее движение в Петербурге четверть века назад.

(Воспоминания.)

I.

Учебный год 1894—1895 г.г. начался в Петербурге под знаком большого оживления. Перелом в настроении русской интеллигенции, вызванный страшным голодом и холерой 1891—1892 г.г., с каждым годом сказывался все сильнее. Появлялись и множились революционные кружки. Большинство из них примыкало к группам «молодых народовольцев», кое-чему научившихся за время, протекшее после разгрома старой «Народной Воли» и считавших себя последователями научного социализма. Незадолго пред тем разбита была полицией организация «Народного Права», ставившая себе целью борьбу за политическую свободу, за конституцию и отказывавшаяся на время от пропаганды социализма. Среди всех этих групп и кружков появились и первые, немногочисленные социал-демократические группы, ведшие кружковую пропаганду среди рабочих.

В широких кругах студенчества о них очень мало знали, так как держались они замкнуто, с пренебрежением относясь к студентам и «интеллигенции» вообще (хотя сами состояли из студентов и бывших студентов) и необычайно ревниво оберегая свою «конспирацию» от всякого соприкосновения с «филистимлянами» из легкомысленной, неопределенно революционной и теоретически неоформленной молодежи.

Я же имел несчастье окончить гимназию с золотой медалью и, кроме того, вместе со всеми гимназистами своего выпуска и в том числе с знаменитым впоследствии артистом Качаловым, ухаживал за опереточной примадонной. Поэтому у суровых и аскетических социал-демократов своего родного города (Вильны), где я впервые вкусил от марксистского древа познания добра и зла, я навлек на себя сильное подозрение в карьеризме, во-первых (медаль), и в недостойном социал-демократа легкомыслии (ухаживание за актрисой), во-вторых.

Поэтому при поступлении в университет я никаких рекомендаций к питерским с.-д. группам не получил и должен был свою революционную карьеру делать, так сказать, собственным горбом, без всякой «протекции». Не имея доступа к нелегальным рабочим кружкам, я целиком погрузился в кружки студенческие. Этим я еще больше повредил себе в глазах «старших» с.-д., но зато приобрел множество знакомств и связей, которые впоследствии, в моей нелегальной работе, очень мне пригодились.

Для более близкого знакомства с передовым студенчеством в целях пропаганды идей марксизма, я, кроме студенческой кассы и земляческих кружков, вступил в оригинальное общество, которое могло существовать лишь в тогдашней России: «Нелегальное общество распространения легальных книг в народе». Оно насчитывало много десятков членов из разных высших учебных заведений Петербурга и номинально занималось рецензированием дешевых народных изданий и составлением из них библиотечек, которые отсылались народным учителям и учительницам. Но главная сущность этого общества состояла, конечно, в привлечении зеленой молодежи, среди которой там велась усиленная революционная пропаганда. Заседания этого «общества» и его отделений превращались таким образом в кружки пропаганды и саморазвития, где происходили шумные споры и где сталкивались между собою в борьбе за влияние на студенческую массу разные направления общественной мысли того времени: либерализм, народничество, «культурничество», уже отжившее толстовство и, наконец, юный марксизм.

Студенческая масса в общем была настроена резко оппозиционно: об этом достаточно заботились деляновские гимназии. Характерно, что в университете, где настроение было наиболее неопределенным и где было множество «белоподкладочников», т.-е. аристократов или пшютов, после смерти Александра III из 3.000 студентов нашлось всего 700 чел., которые подписались на венок, при чем многие делали это определенно из боязни попасть в разряд «неблагонадежных» (в Москве студенчество было еще радикальнее: там подписной лист разорвали и самая подписка не состоялась). А вступление на престол Николая в октябре 1894 г. вызвало ряд «бессмысленных мечтаний» не только у земских либералов и писателей: оно всколыхнуло и всю студенческую массу в своего рода «петиционной кампании» (петиция о реформе высшей школы). Начались собрания, которые разгонялись и переписывались полицией. Но на первых порах полиция, еще не уверенная в курсе нового царя, была настроена благодушно; когда, например, на одном большом собрании на Васильевском острове, где нас, студентов и курсисток, собралось больше 300 чел. и куда явился с большим нарядом сам начальник охранного отделения Секиринский, один студент назвал себя Николай Александрович Романов, а другой — Бином Ньютонович Гипербола, полиция лишь растерянно записывала эти странные имена. Впрочем, позднее, почувствовав почву под ногами, полиция при новых разгонах требовала документов, прибавляя: «больше вам Гипербол не будет». Но аресты и высылки начались только в январе, когда «курс» политики определился вполне и царь произнес свою первую знаменитую речь о «бессмысленных мечтаниях».

На многих из собраний, созванных по поводу петиций, прения принимали более глубокий политический характер, и там снова скрещивали шпаги разные направления среди студенчества, содействуя его политическому оформлению.

Среди передового студенчества, посещавшего кружки и собрания, распространялась нелегальная литература. Это были заграничные издания «кружка народовольцев» и летучие листки лондонского «фонда вольной русской прессы», а также издания провалившейся незадолго пред тем в Смоленске типографии «народоправцев» и Петербургской группы «молодых народовольцев», типография которых (сперва в самом Питере, а затем под Питером, в Лахте, где она и была захвачена полицией летом 1896 г.) работала исправно и выпускала летучие листки и даже брошюры. Среди всей этой литературы, отчасти революционно-народнической, а отчасти даже полулиберальной (народоправцев и лондонские издания Степняка-Кравчинского), заграничные марксистские брошюры Плеханова и сборники «Социал-демократ» составляли чрезвычайную редкость и передавались из рук в руки, как сокровище, только марксистам. Поэтому более широкая революционно настроенная часть студенчества узнавала о марксистах, этой «новой породе» людей, только по рассказам, да еще из знаменитых статей Михайловского в «Русском Богатстве», где, как известно, марксисты делились на «пассивных» и «активных»; при чем «пассивные», по мнению Михайловского, должны были со спокойствием фаталистов созерцать совершающийся исторический процесс, в частности разорение русского крестьянства, а «активные» должны были содействовать этому процессу, строить фабрики и радоваться даже неурожаям, гонявшим голодных и разоренных крестьян из деревень в города, под иго капитала.

Правда, осенью 1894 г. вышла известная книга Струве, но из нее массовый читатель-интеллигент усвоил лишь последнюю фразу: «оставим нашу некультурность и пойдем на выручку к капитализму», и эта фраза, повторяемая на все лады, содействовала в наивных умах изображению марксистов в виде прямых агентов и слуг капитала.

Когда я приехал в Петербург молоденьким студентом, полным революционного марксистского задора, я прямо был поражен отношением передового студенчества к марксизму. Наибольшее количество марксистов было в технологическом институте, и там они уже тогда пользовались известным влиянием. Исходя из марксистского принципа, что «бытие определяет сознание», мы объясняли это тем, что технологи имеют дело с промышленностью, а потому более восприимчивы к учению Маркса. И, действительно, как раз тогда окончили или кончали технологический институт будущие известные с.-д. — Кржижановский, Радченко, Чернышев и другие, и у них оставались последователи. В университете же преобладало расплывчатое народничество (на разных женских курсах пользовалось влиянием то или иное течение нередко в зависимости от близости к соответственному мужскому высшему учебному заведению). Отдельные марксисты, недавно окончившие университет, как В. И. Ульянов (Ленин), А. Н. Потресов, П. Б. Струве, были оторваны от студенчества и не оставили, повидимому, никаких прочных кружков. А те «салонные» марксисты, которых я застал в университете и которые ораторствовали на собраниях, как будущий кадетский адвокат Минятов или мой земляк, впоследствии скромный сенатский чиновник Ставрович, мало были способны привлечь молодежь революционной стороной марксизма. Поэтому на марксистов смотрели в лучшем случае, как на чудаков, их пренебрежительно похлопывали по плечу («ах, вы, марксист этакий!»), насмешливо спрашивали о числе открытых кабаков и т. п.

Понятно, марксисты в долгу не оставались и это создавало часто враждебно-обостренные отношения. И настоящим голосом из подполья, голосом, полным злобы на «легальную» и «салонную» публицистики, травившие марксистов, как каких-то выродков в семье благородной русской интеллигенции, — голосом, полным сдержанной революционной страсти, прозвучала появившаяся осенью 1894 г. анонимная брошюра (принадлежавшая перу Н. Ленина) — «Кто такие друзья народа и как они воюют против соц.-демократов». В трех толстых тетрадях, изданных на гектографе (всего, кажется, в 50 экз. и больше, насколько мне известно, не переиздававшихся) давалась отповедь всем тогдашним богам и божкам народнической публицистики: Михайловскому, Южакову, Кривенко, Николаю Хорону. В этом, если не ошибаюсь, первом литературном произведении Ленина уже сказались все будущие особенности его полемической манеры: заслуженные «властители дум» всей революционной молодежи бесцеремонно назывались «лакеями», «царскими холопами» и т. д.

Но хотя отдельные полемические перлы несколько коробили нас, молодых марксистов, все же брошюра дала нам большое моральное удовлетворение, а научно-статистический багаж, которым она была снабжена, давал нам материал в спорах с народниками и в повседневной пропаганде среди студенчества.

В этой обстановке впечатление разорвавшейся бомбы произвела появившаяся к новому году книга Бельтова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю». Трудно передать теперь, спустя 25 лет, то необыкновенное волнение, ту поразительную встряску, тот огромный умственный сдвиг, которые вызвала эта книга. Впервые перед широкой аудиторией была изложена в достаточно прозрачной, эзоповской форме вся глубоко-революционная и всеохватывающая философия марксизма, и притом изложена необычайно увлекательным, блестящим языком. Читая ее, я, юный 20-летний марксист, уже руководивший на родине гимназическими и рабочими кружками, чувствовал, как словно крылья вырастают на спине, испытывал настоящий восторг огромной умственной победы, одержанной дорогим мне направлением. Как-то инстинктивно сознавалось, что результатом этой воистину исторической книги будет та революция в умах, которая предшествует революции на деле.

И, действительно, эффект книги Бельтова был прямо волшебный. Она сразу повернула симпатии лучшей, наиболее мыслящей и чуткой части еще неопределившегося студенчества в сторону нового учения. Люди буквально в одну ночь становились марксистами. Правда, увлечение это не могло быть прочным, но в данный момент оно создавало вокруг марксизма благоприятную атмосферу, заставляя даже многих старших представителей народничества пересмотреть свое отношение к русскому марксизму и в то же время идейно подготовляя наиболее активную часть студенчества к будущей практической работе в качестве пропагандистов и организаторов рабочих кружков.

В частности, мне лично удалось именно в этот период обратить в марксизм довольно обширный кружок студентов и курсисток, из которого вышли впоследствии такие активные с.-д., как покойный Н. Ф. Богданов (умер от чахотки в ссылке в Иркутской губ.), Лохов, брат и сестра Неустроевы и много других. Первым признаком этого «обращения» было то, что знакомая мне группа молодежи, смастерившая гектограф и печатавшая на нем толстовское «В чем моя вера», бросила это непроизводительное занятие и стала, по моему настоянию, печатать «Манифест коммунистической партии».

К этому же времени, т.-е. ранней весной 1895 г. относится моя первая неудачная попытка самому выступить на литературное поприще в качестве марксиста. Под влиянием статьи Николая — она в «Русском Богатстве» — «Апология власти денег, как признак времени», где он, разбирая книгу Струве, обвинял марксистов в прислужничестве к капитализму, я написал статью «Маленькое примечание к большому спору». Она была резко полемической, претендовала на остроумие и язвительность (распропагандированным мною студентам она нравилась). Но, между прочим, насколько я помню, в ней были критические замечания о книге Струве, предвосхитившие некоторые мысли статьи Тулина-Ленина, появившейся полгода спустя (о том, что у Струве, в его отношениях к капитализму, не чувствуется классово-пролетарского отрицания его). После бесплодных попыток поместить эту статью в один из толстых журналов, хотя бы в виде письма в редакцию, я храбро отнес ее в цензурный комитет, чтобы издать ее самому.

Через две недели я, конечно, получил вежливый отказ, при чем мне было заявлено, что в толстом журнале она бы, может быть, прошла, но разрешить ее отдельное издание немыслимо. Я рукописи так и не увидел больше и очень был бы рад, если бы она отыскалась в архиве петербургского цензурного комитета.

В заключение, для характеристики интеллигентских настроений и переживаний этих месяцев, считаю полезным привести ходившее в то время по рукам шуточное стихотворение. Оно принадлежит неизвестному автору, который одинаково насмешливо относится к обоим враждовавшим направлениям:

Старый друг народа*1

В вечность отошел.

Уж ему на смену

П. фон-Струве шел.

Но творцу вселенной,

Богу вышних сил

Сам Базиль степенный*2

Грамотку вручил.

Грамоту читая,

Сжалился творец,

Она — Николая

Ниспослал отец*3.

Плачут все марксисты.

Сам фон-Струве взвыл.

Но из-за границы

Бельтов прикатил.

Много матерьялу

У него нашлось,

И субъективистам

Плохо тут пришлось.

Даже сам Кареев,

Старый водолей,

_______________

1 Слово «друг народа» стало популярным после брошюры Ленина.

2 Василий Иванович Семевский.

3 Вышеупомянутая статья Ник. — она.

Подобравши тогу,

Спрятался скорей,

Ни гу-гу, ни слова,

Хоть бы что черкнул!

Только Михайловский

Бельтова ругнул,

Да Базиль степенный,

Разобрав монизм,

Объявил, что лучше

Понял он марксизм*1.

Юные марксисты.

Задирая нос,

Гордо утверждали,

Что решен вопрос.

Но судьба злодейка

Снова горе шлет.

Кто же мог подумать,

Где она их ждет?

Долго ожидали

Маркса третий том.

Наконец он вышел.

Что же было в нем?

В новом третьем томе

Автор утверждал,

Что в агрикультуре

Вреден капитал.

Мелкое ж хозяйство,

Хоть и не беда,

Но в ассоциации

Видится нужда*2.

И тогда Яроцкий*3

Начал утверждать,

Что общину нашу

Нужно поддержать.

Связь-де земледельца

Нам с землей нужна.

Русская ж община

Очень тут важна.

— Как же «капитал» -то?

Думает марксист.

— Ведь теперь выходит

Маркс — идеалист!

От него отречься

Я готов тогда

И свою теорию

Дам вам, господа. —

Так себе марксисты

Волновали кровь,

А субъективисты

Ликовали вновь.

Публика ж не знала,

Как кого понять,

И к творцу послала

Грамоту опять.

— Эки ротозеи!

Бог им отвечал:

Как вы не найдете,

Кто б вам указал.

Вы пойдите к Струве,

Он вам разберет,

Маркс ли виноват тут,

Иль Яроцкий врет.

_______________

1 В речи, произнесенной на традиционной студенческой вечеринке в день университетского праздника, 8 февраля.

2 Шуточно искаженная цитата из Маркса, с которой носились народники.

3 Прив.-доц. политич. экономии, народник, популярный среди студентов.

С высоты небесной

Так творец вещал.

И… второй том Струве

Нам пообещал*1.

_______________

1 В этом стихотворении метко высмеивается стадность студенческой массы, которая была на распутьи, «не знала, как кого понять» и тоскливо искала новых прочных авторитетов, взамен старых «друзей народа». В конце стихотворения бог окончательно указует на Струве, и впоследствии он вместе с Туган-Барановским и стали теми авторитетами, которым, по тогдашнему выражению, курсистки «в рот смотрели» и за которыми они ходили табунами на всех студенческих балах и вечеринках.

Между тем, в то время, как на поверхности общественной жизни, среди студентов и литераторов продолжались ожесточенные споры о «судьбах капитализма в России», был шум и «гремели витии», внизу, в настоящем «подполье», от которого я все еще был отрезан, шла незаметная, кропотливая, но упорная работа социал-демократической пропаганды. Даже группа «молодых народовольцев», во главе которой стояли тогда Ергины, Прейс и Белевский (впоследствии известный публицист Белорусов), а также доктор Фейт, начинала усваивать некоторые марксистские истины и в своей непосредственной пропаганде среди рабочих в сущности немногим отличалась от с.-д. А сами с.-д. кружки именно тогда, весной 1895 г., отчасти под влиянием вышедшей в Вильне брошюры «Об агитации», стали от метода кружковых занятий с рабочими, где основательно проходилась политическая экономия и общая теория марксизма, — переходить к непосредственному воздействию на массы, на почве злободневных, практических нужд и требований. В то время, как я, насытившись пропагандой среди студентов, «искал рабочих» и пытался завязывать случайные связи, по большей части мало удачные, до меня дошло глухое известие, что где-то за Невской заставой, этом питерском Сент-Антуанском предместьи, была забастовка и что там появились «листки» или прокламации. Вместе с брошюрой об агитации, от которой я был в восторге, это известие подействовало на меня в высшей степени возбуждающе; и, уезжая на первые каникулы домой, я твердо решил с будущей осени во что бы то ни стало добиться доступа к «настоящей» революционной работе, по сравнению с которой моя работа среди студентов, где я стал довольно популярным и приобрел славу заядлого «спорщика», казалась мне самому почти что пустой забавой, несерьезным времяпровождением.

И действительно, летом в Вильне тамошние «лидеры» соц.-дем. (Кремер, Средницкая, Исай и Любовь Айзенштадт), мои бывшие руководители по гимназическим кружкам, убедились из бесед со мною, что их опасения насчет моего «карьеризма» и «легкомыслия» пока не оправдались, что я за эту зиму умственно вырос и окреп и рвусь к революционной работе. Тогда они переложили гнев на милость и познакомили меня с Ю. О. Цедербаумом (Л. Мартовым), который тогда кончал в Вильне срок гласного надзора и собирался уехать в Питер. Наша встреча, по тогдашним конспиративным правилам, произошла на улице, в одном из бойких и грязных переулков еврейского квартала. Разговор был короткий и незначительный. Ю. О. дал мне свой питерский адрес и просил заходить. Но на меня это знакомство произвело сильное впечатление, так как меня свели с революционером, которого до тех пор от меня «прятали». Это был знак «высокого доверия», и я уезжал в Петербург полный самых радужных перспектив.

II.

Оказалось впрочем, что на этот раз моя работа среди студенчества, на которую весьма косо смотрели старшие «конспираторы», ибо она создавала «суетную» популярность и преждевременно делала человека известным охранке, так что знакомство с ним было даже опасно «настоящим» революционерам, — на этот раз эта моя работа и популярность, которые создали мне обширные связи во всех высших учебных заведениях Петербурга, сослужили мне службу. Теперь, с осени 1895 г. уже не я искал «законспирированных» с.-д., а меня начали искать, со мною желали знакомиться.

В это время в Питере существовали, кроме ряда одиночек, ведших, так сказать, кустарную пропаганду среди рабочих, три более или менее оформленные с.-д. группы пропагандистов, работавшие отдельно друг от друга, хотя они иногда сталкивались в одних и тех же рабочих кружках. Это была, во-первых, группа Ленина, или «стариков», иначе, «литераторов», как их тогда с почтением называли (Ленин, Кржижановский, Радченко, Старков, студенты Ванеев, Сильвин и другие; позже к ним присоединились Мартов, Ляховский, в близких отношениях к ней были и некоторые тогда еще «легальные» марксисты, как Потресов). Затем, группа И. В. Чернышева (в большинстве технологи), иначе «желторотых», по молодости большинства ее членов, или еще «петухов», вследствие задорного тона ее руководителя. Наконец, мало оформленная группа Тахтарева (главным образом, студенты-медики, в том числе Катин-Ярцев, впоследствии, в 1917 г., член плехановской группы «Единство»).

Так вот, обе первые группы, особенно группа «стариков», наглухо законспирированная, оторванная от всякой внешней среды, кроме немногочисленных рабочих кружков, с которыми она имела дело, крайне нуждались в технической помощи (квартиры для собраний и свиданий, печатание воззваний и т. п.) и в денежных средствах. А я мог в широкой степени доставить и то и другое. И из обеих этих групп поступили предложения познакомиться со мною. Представителем первой группы явился Сильвин, который назначил мне свидание у общих знакомых, польских социалистов, в кружок которых я, как виленец, следовательно, некоторым образом, гражданин «исторической» Польши, вступил еще весной. Из разговора выяснилось, что мои студенческие связи и особенно распропагандированные мною в марксизм новые адепты обоего пола могут доставить любое количество технических помощников всякого рода. А что касается средств, то и их легко добывать из специальных отчислений с благотворительных студенческих вечеров. Действительно, с этих пор, по масштабу тогдашней работы, в деньгах больше у группы недостатка не было.

Что касается второй группы, то я познакомился с самим Чернышевым и стал у него бывать. Там я встречался со злым гением этой группы, зубным врачом Михайловым, оказавшимся впоследствии агентом охранного отделения. Это был первый встреченный мною «провокатор», и он произвел на меня неприятное впечатление своей развязностью и хвастливым тоном. Несмотря на ходившие о нем темные слухи то о поданном когда-то покаянном прошении на высочайшее имя, то о какой-то растрате общественных денег, Чернышев и его группа с фанатическим упрямством держались за своего Михайлова, всячески его защищая. Дело в том, что группа «молодых» соперничала со «стариками» в количестве связей на фабриках и заводах, а главные связи доставлял именно Михайлов, смеявшийся над излишней осторожностью и поражавший всех той «храбростью», с какою он, не боясь полиции, завязывал знакомства среди рабочих. Поэтому им очень дорожили, и лишь впоследствии, когда Михайлов «провалил» своих покровителей, они, уже сидя в тюрьме, поняли, где был источник его «бесстрашной» готовности рисковать.

Мне предстоял таким образом выбор, к какой из двух групп примкнуть, какой из них помогать всеми своими связями и личным участием. Я остановился на «стариках», которые мне внушали уважение именно своей большей «конспиративностью», т.-е., как мне казалось, деловитостью, своими литературными талантами (кроме автора брошюры о «друзьях народа», начинающим писателем был, как мне было известно, и Мартов) и, наконец, своими связями с заграницей и Плехановым. В эту осень вышел знаменитый, ярко составленный марксистский сборник со статьями Плеханова («Утис»), Струве, Ленина (Тулин), Потресова и других. Этот сборник, толстый том, был сожжен цензурою, но около ста экземпляров удалось извлечь тайно из типографии, и они разбрелись по всей России, разнося первое после Бельтова талантливое и сильное марксистское слово.

В статье Тулина я немедленно узнал автора «Друзей народа» и, кроме того, с радостью и гордостью нашел ряд своих собственных мыслей, изложенных в вышеупомянутой статье, так безвременно погибшей в цензуре.

Спустя 2 — 3 месяца появилась новая книга Плеханова (Волгина) «Обоснование народничества в трудах г. Воронцова», и идейное торжество марксизма в умах интеллигенции было обеспечено.

Более медленно и туго подвигалась с.-д. пропаганда среди рабочих, а меня крайне огорчало, что я все не получал «кружка». Но дело в том, что, благодаря кружковому характеру работы, связи расширялись медленно, и интеллигентов-пропагандистов было больше, чем объектов этой пропаганды, организованных в кружки рабочих. Приходилось ждать «очереди». Кроме того, впоследствии, когда ко мне уже обращались с просьбой «дать рабочих», я убедился, как это бывает иногда трудно, как неудобно передавать уже установившиеся знакомства новым людям. Но тогда я и огорчался и возмущался и готов был приписать эту «волокиту» продолжающейся «травле» моих друзей-виленцев.

Зато мне удалось оказать группе «стариков» услугу в деле «реформы техники». Типография была тогда только у народовольцев и нам казалась недосягаемой мечтой. Правда, с ними, как я узнал позже, группа Ленина вступила в деловые сношения, и они должны были напечатать первый номер с.-д. газеты «Рабочее Дело». В их же типографии были изданы впоследствии 1 — 2 с.-д. брошюры, в том числе превосходная по своему агитационному подходу брошюра Ленина (без имени автора) «О штрафах». Но для текущей агитационной литературы не было другого средства, кроме традиционного студенческого гектографа, который, вопреки своему названию («гекто» — значит сто), давал обыкновенно не больше 50 экземпляров.

От знакомого студента-народовольца я получил «секрет» только-что тогда появившегося «нового изобретения Эдиссона» — мимеографа. Я тотчас сообщил о нем Мартову, и мы вдвоем в моей студенческой комнате на мимеографе моего собственного изготовления, с «восковкой» (тогда это называли «трафаретом»), написанной мною от руки крупными печатными буквами — отпечатали первую прокламацию такого типа к только-что забастовавшим тогда рабочим путиловского завода, выставившим экономические требования. Это была уже настоящая «нелегальная работа», и я был несколько утешен за отсутствие рабочего кружка. По сравнению с гектографом мимеограф, с легкостью дававший 600—800 экземпляров, казался нам чудом искусства, и мы в моем студенческом кружке называли его «переходом к машинному производству» и решили приняться вплотную за организацию этой усовершенствованной «техники». Я образовал группу работников на мимеографе, которая навострилась так, что работала легко и быстро, добывала нужные приборы и краску, и в течение полугода я таким образом стоял во главе этого своеобразного «технического аппарата». При этом я специализировался на самом печатании оттисков, восковки же, писанные на машинке, доставлялись мне из другого «законспирированного» места, каким (об этом я узнал лишь впоследствии) была квартира Ф. И. Дана, тоже в это время «введенного в работу».

Но все это было значительно позднее; теперь же путиловская забастовка, вспыхнувшая в конце ноября или начале декабря и появившиеся прокламации переполнили чашу терпения питерской охранки и она решила «ликвидировать», выражаясь позднейшим термином, с.-д. организацию.

6-го декабря на традиционном студенческом балу собралась «повеселиться» и «отвести душу» вся группа «стариков» с Лениным во главе. Кроме Мартова и моего земляка д-ра Ляховского, я был знаком с Сильвиным и с С. А. Гофманом (впоследствии, после ссылки, он, повидимому, ударился в мистицизм и вернулся в православие). На вечере я добыл большую сумму денег (характерно для нашего тогдашнего отношения к Михайловскому, что, обратившись к нему на этом балу за деньгами, мы, группа студентов, не решились сказать, что это в пользу путиловских стачечников, а пробормотали что-то о бедной цюрихской студентке; Михайловский, впрочем, по-джентельменски, ни о чем не спрашивая, протянул туго набитый бумажник, и я скромно вытащил четвертной билет, за что на меня взъелась окружавшая его свита курсисток-народниц). Настроение было у меня хорошее и приподнятое. Мартов должен был познакомить меня со «стариками». Но тут, часа в два ночи, появились подозрительные признаки в виде шпиков. Мы наскоро спрятали собранные деньги, и публика разошлась. А на следующую ночь целый ряд «стариков», в том числе Ленин, были арестованы. Это был первый большой «провал» марксистов в Петербурге, и он произвел сильное впечатление на «общество», показав, что полиция смотрит на «активных» марксистов несколько иначе, чем Михайловский. При этом аресте захвачена была и рукопись газеты «Рабочее Дело». Тотчас после того остатки группы, с Мартовым во главе, оформились, как «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», и изданные на мимеографе прокламации, обращенные к рабочим фабрики Лебедева на Выборгской стороне, и еще некоторых, появившихся 1-го и 2-го января 1896 г., впервые подписаны этим отныне историческим именем.

В ночь с 4-го на 5-ое января арестованы были Мартов, Ляховский и ряд других с.-д., в том числе несколько выдающихся рабочих (Бабушкин). Гофман, к которому я пришел на утро после ареста, был в полном отчаянии, считая, что все погибло. На меня же, наоборот, провалы подействовали возбуждающим образом. И, действительно, с этого времени с.-д. работа не только не заглохла, но все более расширялась, становилась, главным образом, агитационной.

В феврале вспыхнула забастовка на табачной фабрике Лаферм. Собравшуюся во дворе толпу рабочих и работниц разгоняли водой из пожарной трубы. Произошли аресты. Это вызвало брожение и на других табачных фабриках. «Союз» выпустил прокламацию к лафермовцам и ко всем рабочим табачных фабрик, едва ли не наиболее забитому и темному слою рабочих. Прокламации мы подбрасывали у ворот фабрик, всовывали выходившим из фабрики рабочим там, где не было никаких связей. При этом не обходилось без забавных курьезов. У одного из разбрасывавших прокламации, если мне память не изменяет, у В. К. Сережникова, отвалилась привязанная борода. Другого выходившие с фабрики работницы приняли за нахального Дон-Жуана, подняли шум, чуть не избили. Впрочем, все обошлось благополучно. «Союз борьбы» становился понемногу известным среди питерских рабочих. Листки его писались простым языком и выражали наиболее наболевшие требования и нужды рабочих. Политики они не касались, лишь изредка упоминая, что полиция на стороне хозяев.

В это же время, приблизительно в конце марта, мне удалось переполошить питерскую охранку неожиданной агитационной экспедицией в Сестрорецк. Один из моих знакомых студентов, впоследствии автор известных учебников географии, Г. И. Иванов, узнал от приезжавшего к его квартирной хозяйке сестрорецкого рабочего, что на тамошнем оружейном заводе царят ужасные порядки и что среди рабочих глухое недовольство и озлобление против главного мастера. Выспросив и записав все подробности, Иванов сообщил их мне. Мы немедленно составили агитационный листок, где предлагали сестрорецким рабочим организоваться и примкнуть к питерскому «Союзу». Листок был тотчас же издан на мимеографе, за подписью «Союза», разложен по конвертам, и я, вместе с Гофманом, оставив «прощальные» письма с «завещанием», отправились в Сестрорецк. Там мы предварительно изучили местоположение, а потом, когда стемнело, прошли по обеим сторонам главных улиц и рассовали наши конверты по завалинкам, возле колодцев, за ставнями, подчас нарочно подальше, чтобы листки попадали в руки рабочих в течение нескольких дней, все время будоража и волнуя их. Окончив свою работу, мы пожали друг другу руки, поздравили с успехом и в 2 часа ночи с последним поездом вернулись в Питер.

Мои приятели студенты, предупрежденные мною, что я отправляюсь в «опасную» экспедицию, ждали меня на студенческом балу в немецком клубе на петербургской стороне. Увидев меня целым и невредимым, они на радостях напоили меня до положения риз.

А эффект наших листков был поразительный. Рабочие были необычайно взволнованы. В течение месяца только и разговоров было, что о «листочках». Полдня рабочие даже бастовали. А полиция переполошилась и испугалась. На завод пригнали казаков, и долго еще по Сестрорецкой жел. дороге ловили каких-то мифических «студентов».

Между тем за это время я перезнакомился с большинством уцелевших членов «Союза борьбы»: сестрами Невзоровыми, Зинаидой и Софьей, веселыми и жизнерадостными, в комнатку которых на Васильевском я заглядывал чаще, чем это позволяли «правила конспирации» (за что меня не раз журили), с покойной А. Якубовой, типом подвижницы, с Инной Смидович, а также с «доверенным лицом» Союза, его казначеем и хранителем «связей» С. И. Радченко (тоже ныне покойным), который меня привлекал своим ясным умом, медлительным характером и добродушным хохлацким юмором; наконец, с женой его Любовью Николаевной и позже других с Ф. И. Даном. Вместе с тем я втягивал во всякого рода техническую работу все большее число моих личных знакомых, распропагандированных мною студентов и курсисток.

Забавно было видеть, как, приходя на какую-нибудь «передаточную квартиру», обложенные со всех сторон прокламациями и сильно вследствие этого пополневшие, мы, отворачиваясь в присутствии представителей другого пола, выгружали из недр своих чуть ли не стопы свеже отпечатанной, пахнувшей краской бумаги, сразу приобретая свой естественный вид.

Особенно кипучей стала эта техническая работа пред первым мая (тогда 19-го апреля). В первый раз в Петербурге с.-д. организация выпускала массовый первомайский листок. Большой проект такого листка, где подводились итоги питерскому рабочему движению за истекшую зиму и делались определенные политические выводы, — предложил я, с тем, чтобы листок этот успел быть напечатанным в народовольческой типографии. Но владельцам типографии этот проект не понравился, и они отказались его печатать. Тогда наскоро был кем-то написан новый, более короткий листок (на четырех страницах писчего листика) и издан на мимеографе в количестве свыше 2.000 экземпляров). Для того времени это было чрезвычайно много. В течение нескольких дней весь организованный мной «технический аппарат» работал, не покладая рук.

А затем наступил момент распространения. Всеми возможными способами, и через знакомых рабочих и непосредственно разбрасывая и рассовывая прокламации, мы распространили их на 40 фабриках и заводах. Таким образом «Союз борьбы» выступил впервые с широкой политической агитацией, с лозунгами политической свободы и борьбы за социализм [до сих пор, как я уже упоминал, листки «Союза» вели лишь экономическую агитацию и, по тактическим соображениям, чтобы не «отпугивать» рабочих, в вопросах политики отличались большой осторожностью; исключение составил выпущенный еще в декабре листок, написанный рабочим (И. В. Бабушкиным) и носивший название: «Что такое социалист и политический преступник?»].

Выпустив и распространив майский листок, мы чувствовали, что сделали большое революционное дело. Разразившаяся спустя полтора месяца великая забастовка ткачей и прядильщиков, у которых брожение началось и не прекращалось именно под влиянием первомайской прокламации и ждало лишь повода, чтоб проявиться в активной форме, — эта забастовка показала наглядно и нам и всему миру, что наше чувство не обмануло нас. Но — уже в тот момент, еще до забастовки, некоторые из нас, помоложе и поэкспансивнее, свое собственное, бурное, революционное настроение и радость по поводу удачно проведенного «дела» переносили наивно на весь окружающий мир: нам казалось, что все кругом уже насыщено революционным электричеством. Помню, я шел раз с М. А. Сильвиным в один из ярких солнечных апрельских или майских вечеров по набережной Невы, и Сильвин, передавая то настроение, которое наполняло нас обоих, с глубоким убеждением сказал: в воздухе пахнет революцией, «гидра революции поднимает голову». И хотя более трезвым людям мы могли казаться смешными фантазерами, хотя спокойный чиновничий Петербург менее всего, повидимому, мог внушать такие фантазии, — история подтвердила еще раз, что очень часто правы бывают необузданные мечтатели, а не уравновешенные скептики: весну и лето 1896 г. можно считать началом новейшего революционного периода, началом подлинной предреволюционной эпохи…

III.

Увлекаемый инстинктивным революционным предчувствием, что назревают события, я забросил свои университетские дела, не сдавал экзаменов и решил это лето не уезжать на каникулы домой, а провести его в Питере. И это питерское лето, которое так любил Достоевский, с его духотой и вонью, с его постройками и ремонтом мостовых и тротуаров, и в то же время с его нервными белыми ночами и дивными закатами, — останется навсегда одним из самых ярких воспоминаний моей жизни.

Какова была в это время организация «Союза борьбы»? Я затруднялся бы ответить на этот вопрос. Сам я все еще находился, как потом стали говорить, «на периферии» организации. Но думаю, что никакой прочно оформленной центральной группы в то время не было, что разные вопросы агитации и организации решались от случая к случаю теми более старыми членами «Союза», которые почему-либо в данный момент оказались вместе. Так, напр., решен был вопрос о сестрорецкой прокламации и экспедиции. — Летом, когда часть членов разъехалась и в то же время начались аресты, был момент, когда в Союзе было «бабье царство», когда ответственные решения принимались 2 — 3 женщинами, особенно З. Невзоровой и А. Якубовой. Отдельным членам и группам организации предоставлялась во всяком случае большая инициатива и самостоятельность.