Путешествие на Восток (Вяземский) — ДО

ПУТЕШЕСТВІЕ НА ВОСТОКЪ КНЯЗЯ П. А. ВЯЗЕМСКАГО (1849—1850 г.)

ИЗДАНІЕ

Графа С. Д. Шереметева.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Типографія М. М. Стасюлевича, Вас. Остр, 2 лин., 7.

1883

ОГЛАВЛЕНІЕ.

Предисловіе

15 Іюля 1849 года въ Буюкдере

Письмо къ С. Н. Карамзиной изъ Буюкдере

Путь изъ Константинополя въ Іерусалимъ

Пребываніе въ Іерусалимѣ

Обратный путь изъ Іерусалима въ Константинополь

Въ Іюнѣ 1849 года, князь П. А. Вяземскій, изъ своего подмосковнаго села Остафьева, предпринялъ путешествіе на Востокъ. Онъ прожилъ нѣсколько мѣсяцевъ въ Константинополѣ, посѣтилъ Малую Азію и сподобился поклониться въ Іерусалимѣ Святому Живоносному Гробу Спасителя нашего…

«Когда приближаешься уже къ концу земнаго своего поприща», пишетъ нашъ паломникъ, и имѣешь въ виду неминуемое путешествіе въ страну отцовъ, всякое путешествіе, если предпринимаешь его не съ какою нибудь спеціальною цѣлью въ пользу науки, есть одно удовлетвореніе суетной прихоти, безплоднаго любопытства. Одно только путешествіе въ Святыя Мѣста можетъ служить исключеніемъ изъ этого правила. Іерусалимъ — какъ-бы станція на пути къ великому ночлегу. Это — приготовительный обрядъ къ торжественному переселенію. Тутъ запасаешься, не пустыми свѣдѣніями, которыя ни на что не пригодятся намъ за гробомъ, но укрѣпляешь, растворяешь душу напутственными впечатлѣніями и чувствами, которыя могутъ, если Богъ благословитъ, пригодиться и тамъ, и во всякомъ случаѣ нѣсколько очистить насъ здѣсь.

«Какъ поживешь во Святомъ Градѣ, проникнешься убѣжденіемъ, что судьбы его не исполнились. Тишина, въ немъ царствующая, не тишина смерти, а торжественная тишина ожиданія.

«Въ молодости моей, когда я былъ независимѣе и свободнѣе, путешествіе какъ-то никогда не входило въ число моихъ преднамѣреній и ожиданій. Я слишкомъ безпечно былъ поглощаемъ суетами настоящаго и окружающаго меня. Скорбь вызвала меня на большую дорогу и съ той поры смерть запечатлѣла каждое мое путешествіе. Въ первый разъ собрался я заграницу, по предложенію Карамзина, ѣхать съ нимъ; по кончина его (1826 г.) разсѣяла это предположеніе до приведенія его въ дѣйствіе. Послѣ, болѣзнь Пашеньки заставила насъ ѣхать за границу. Ея смерть (1835 г.) наложила черною печать свою на это первое путешествіе. Второе путешествіе мое окончательно ознаменовалось смертью Наденьки (1840 г.). Смерть Машеньки (1849 г.) была точкою исхода моего третьяго путешествія. Такимъ образомъ, четыре могилы служатъ памятниками первыхъ не сбывшихся сборовъ и трехъ совершавшихся путешествій моихъ. Не взмой меня волна несчастій, я вѣроятно никогда не тронулся бы съ мѣста. Вѣроятно путешествія мои, всегда отмѣченныя смертію, кончатся путешествіемъ ко Святому Гробу, который примиряетъ со всѣми другими гробами. Такъ быть и слѣдовало».

Въ бумагахъ князя П. А. Вяземскаго сохранился Путевой Дневникъ, веденный во время этого путешествія. Дневникъ сей, состоящій изъ двухъ книжекъ in 4°, писанъ, по большей части, рукою самого князя Петра Андреевича, въ нѣкоторыхъ же мѣстахъ — рукою княгини Вѣры Ѳедоровны подъ диктовку князя, и только на страницахъ 30 и 31 Княгиня включила нѣсколько строкъ отъ себя.

Служившій при нашемъ посольствѣ, во время пребыванія князя П. А. Вяземскаго въ Константинополѣ, М. А. Тамазовъ, сообщилъ намъ, но поводу Босфорскихъ стихотвореній князя Петра Андреевича, свое воспоминаніе о «живописномъ» Эюбѣ:

«Именитый поэтъ, передавъ въ нѣкоторыхъ стихотвореніяхъ глубокое впечатлѣніе, оставленное въ немъ дивными красотами Босфора, приводитъ насъ къ порогу дорогой, въ глазахъ Турокъ, святыни этого міра очарованій. Рука его уже готова отдернуть завѣсу передъ нами; величественные аккорды сложенной имъ пѣсни готовы уже коснуться слуха нашего; но мы возьмемъ смѣлость остановить его на минуту, чтобы, такъ сказать, приготовить читателей къ священнодѣйствію, передавъ тѣмъ изъ нихъ, которымъ она неизвѣстна, исторію воспѣтаго поэтомъ завѣтнаго уголка Стамбула.

«На первой строкѣ стихотворенія встрѣчается названіе, которое ничего не говоритъ не посвященному.

«Что такое Эюбъ?

«Постараемся объяснить смыслъ этого названія и набросать, какъ съумѣемъ, очеркъ носящей его мѣстности, чтобы не оставить ничего непонятымъ въ плѣнительной пѣсни князя Петра Андреевича.

«Кладбищъ много въ Константинополѣ, много въ немъ кипарисовъ; всѣ они одинаково располагаютъ къ мечтательности и способны вдохновить всякаго поэта; но на усыпальницѣ и кипарисахъ Эюба лежитъ особая печать; особая прелесть разлита здѣсь въ сочетаніи чудесъ Восточнаго зодчества съ несравненными красотами природы.

«На берегу Золотого Рога, тамъ, гдѣ онъ начинаетъ изгибаться дугою, поворачивая свои все болѣе и болѣе съуживающіяся воды на право, по направленію къ знаменитому Кеат-хана, европейскимъ прѣснымъ водамъ (Les Eaux douces d’Europe), густою толпою тѣснятся гигантскіе кипарисы около прелестной мечети, около величаваго мавзолея, около причудливо изваянныхъ, покрытыхъ золочеными надписями и узорами мраморныхъ памятниковъ. Со всѣхъ сторонъ прижавшіяся къ этимъ бѣлымъ гробницамъ, сверкаютъ благоухающія розы; щелкаетъ гдѣ-то тамъ соловей, какъ-бы вознося молитву объ успокоеніи почившихъ. Все это, освященное таинственною легендою эпохи завоеванія Константинополя, не могло не подѣйствовать, съ особеннымъ обаяніемъ, на душу нашего вдохновеннаго поэта.

«Вотъ легенда Эюба:

«Чалмоносный завоеватель ликуетъ на холмистыхъ берегахъ Босфора. Съ понятною гордостью любуется онъ дорогою добычею, которая, наконецъ, досталась ему послѣ упорныхъ усилій, его и его предшественниковъ. На одной изъ улицъ Константинополя, прозванной съ тѣхъ поръ Мэйитъ-мейданы — площадью труповъ, какъ простой ратникъ, палъ въ кровавой сѣчѣ, доблестный вѣнценосецъ, царь греческій Константинъ, защищая наслѣдіе предковъ, а вмѣстѣ съ нимъ, пали и Царь-городъ и все царство Палеологовъ къ ногамъ татарина.

«Громко, бурно торжествуетъ Мохаммедъ II-й свою побѣду и всевозможными чувственными усладами какъ-бы старается вознаградить себя за понесенные боевые труды, отпраздновать успѣхъ своего предпріятія.

« Въ самый разгаръ его оргій предстаетъ предъ нимъ его любимый шейхъ, Ак-Шэмс-уд-динъ (бѣлое солнце вѣры) и сообщаетъ грозному повелителю, что въ сновидѣніи послѣдней ночи явился ему Абу-Эюбъ Ансари; что угодникъ этотъ, ревностный ученикъ и подвижникъ пророка, павшій въ 48-мъ году хиджры (668) подъ стѣнами Константинополя, во время похода Іезида, сына Моавіи I, противъ Восточной Римской имперіи, указалъ шейху мѣсто, гдѣ покоятся его кости. «Надъ ними, сказалъ онъ ему, лежитъ въ землѣ, возлѣ источника, мраморная плита отъ моей гробницы». Султанъ, усматривая въ этомъ сновидѣніи какъ-бы благословеніе, ниспосылаемое Пророкомъ, совершенному имъ подвигу — утвержденію его знамени на развалинахъ великой древней имперіи, повелѣлъ немедленно приступить къ работамъ. И дѣйствительно, землекопы отрыли въ указанномъ мѣстѣ и мраморную плиту, и рядомъ съ нею источникъ! Этого было довольно для державнаго ревнителя Ислама! Осуществилось, значитъ, предсказаніе, гласившее, что султану, который овладѣетъ Константинополемъ, опредѣлено свыше сдѣлать это открытіе!

«По волѣ Фатиха, вскорѣ, на этомъ мѣстѣ, какъ говоритъ патріархъ Констанцій въ своей Константиніадѣ, изъ обломковъ четырехъ греческихъ церквей — Святыхъ Пантелеймона, Фотиніи, Мамы, Козны и Демьяна, разрушенныхъ здѣсь во время набѣговъ Болгаръ и осады Османовъ, построены были та мечеть и тотъ мавзолей (тюрбэ), о которыхъ мы упомянули выше и которые, такимъ образомъ, окружены, противъ другихъ имъ подобныхъ въ Константинополѣ, наибольшимъ ореоломъ святости.

«Въ мавзолеѣ стоитъ посвященная памяти Эюба (Іова), гробница изъ бѣлаго мрамора подъ отрытою плитою; возлѣ гробницы — колодезь съ водою, проведенною изъ отрытаго источника; въ головѣ — знамя, обернутое зеленымъ покровомъ; вокругъ теплятся неугасаемыя лампады. Узорчатое водохранилище (чешмэ) съ широкими выступами своей крыши, увѣнчанной золоченою рѣзною колонкою, съ разукрашенными нишами и золочеными рѣшетками, съ тонкими мраморными колоннами по сторонамъ, съ сѣтью калиграфически вылѣпленныхъ по карнизамъ надписей, дополняетъ прелесть этой семьи построекъ.

«Все готово. Зданія воздвигнуты. Украшенія на мѣстахъ. Мохаммедъ Фатихъ (собственно — побѣдоносецъ, а не завоеватель), со свитою царедворцевъ и фалангою улэмовъ (законовѣдовъ), вступаетъ въ мечеть, гдѣ Ак-Шэмс-уд-динъ опоясываетъ его мечемъ Османа на вѣчное торжество султановъ надъ гяурами.

«Всѣ послѣдовавшіе за Мохаммедомъ османскіе повелители, на пятый или шестой день но вступленіи своемъ на престолъ, исполняютъ этотъ обрядъ, замѣняющій у нихъ торжество коронованія; а священная земля, окружающая эти памятники, служитъ, начиная съ матери Салима III-го, открытой усыпальницей султанскихъ женъ и дочерей. Много ихъ перешло, изъ раззолоченныхъ теремовъ Бешикташей и Черагановъ, въ эти раззолоченные затворы Эюба, не успѣвъ, какъ повѣствуютъ нѣкоторыя изъ надписей, ни одну минуту подышать вольнымъ воздухомъ и вкусить сладостей земной жизни! Зачѣмъ было родиться этимъ царевнамъ, если однѣ оковы были ихъ удѣломъ: сначала гаремъ, потомъ могила! Надъ этимъ-то, конечно, вопросомъ задумались ихъ матери и сестры, тутъ и тамъ неподвижно сидящія около ихъ гробницъ. Нѣтъ мудренаго, что о томъ-же думаетъ и тотъ евнухъ, который, въ ожиданіи своей султанши, какъ статуя изъ чернаго мрамора, стоитъ поодаль въ тѣни кипарисовъ!

«О судьба! восклицаетъ поэтъ Фазылъ въ одной изъ эпитафій, прилично-ли, чтобы гнѣздо прелестной пташки, такъ плѣнительно начавшей щебетать, было изъ камня!»

«Окрестъ кладбища возникъ многолюдный кварталъ, и все, вмѣстѣ взятое, извѣстно подъ названіемъ Эюбъ.

«Правовѣрные пьютъ воду Эюбова колодца какъ священную и покрываютъ плиту угодника приношеніями: серебряными монетами, кусками алоэ, янтаря, а чаще всего, бѣлаго воска.

«Вѣка слѣдовали одинъ за другимъ — и нога иновѣрца никогда не переступала порога этихъ мусульманскихъ святынь. «Напрасно», говоритъ, въ своей Картинѣ Османской имперіи Мураджа д’Оссонъ, уроженецъ Константинополя, управлявшій миссіею шведскаго короля, «напрасно, не смотря на мои связи въ высшемъ турецкомъ обществѣ, добивался я случая осмотрѣть внутренность этихъ храмовъ! Друзья мои, турецкіе сановники, отсовѣтовали мнѣ и думать объ этомъ, такъ какъ подобное вторженіе подвергло бы жизнь мою несомнѣнной опасности».

«Но Русскіе гдѣ не проходили! Какихъ препятствіи не преодолѣвали они! Какого зарока не снимали! Стоило одному изъ нихъ, Царственному Юношѣ, коснуться чела красавицы, для всѣхъ, кромѣ своихъ мусульманскихъ поклонниковъ, спавшей четыре вѣка въ этомъ кипарисовомъ лѣсу, и она очнулась отъ заколдованнаго сна.

«Великій Князь Константинъ Николаевичъ, въ первый же пріѣздъ свой въ Константинополь, въ 1845 году, первый изъ христіанъ ступилъ за порогъ завѣтной храмины, затворы которой мгновенно пали предъ Его Высочествомъ. Воспользовавшись проложеннымъ путемъ, вскорѣ затѣмъ, проникъ туда и одинъ изъ Орлеанскихъ принцевъ.

«Пишущій эти строки имѣлъ счастье быть въ числѣ лицъ, составлявшихъ свиту Августѣйшаго Посѣтителя во все время Его пребыванія на Босфорѣ и въ Бруссѣ… за исключеніемъ этого, можно смѣло сказать, историческаго дня. Вмѣстѣ съ знаменитымъ живописцемъ нашимъ И. К. Айвазовскимъ, прибывшимъ въ Константинополь въ свитѣ Его Высочества, онъ былъ съ вечера въ Скутари въ гостяхъ у одного армянскаго примата; сильный годовъ (южный вѣтеръ), сопровождаемый дождемъ, развелъ зыбь на Босфорѣ и задержалъ ихъ, въ то утро, на Азіатскомъ берегу. Глубоко сожалѣя объ этой неудачѣ давно минувшихъ дней, онъ и до сихъ поръ съ отрадою переносится мыслію къ прелестному кладбищу Эюба, который послужилъ князю Петру Андреевичу темою приводимаго здѣсь, эпиграфомъ, стихотворенія, такъ удачно имъ озаглавленнаго словомъ: „Очарованіе“.

Тамъ, предъ Эюбомъ живописнымъ,

Вѣнчаясь лѣсомъ кипариснымъ,

Картина чудной красоты

Свои раскинула узоры:

Тамъ въ нѣгѣ утопаютъ взоры

И сходятъ на душу мечты;

Тамъ, какъ ваянья гробовыя,

Одѣвшись въ бѣлый свой покровъ,

И неподвижно, и безъ словъ

Сидятъ турчанки молодыя

На камняхъ имъ родныхъ гробовъ.

Волшебный край! Шехеразады

Живая, сказочная ночь!

Души дремоты и услады

Тамъ умъ не въ силахъ превозмочь;

Тамъ вѣчно свѣжи сновидѣнья;

Живешь безъ цѣли, на обумъ,

И засыпаютъ сномъ забвенья

Дней прежнихъ суетность и шумъ.

15-е іюля 1849 года въ Буюкдере.

Въ числѣ праздниковъ, установленныхъ Русскою Церковью въ память и честь святымъ, день святаго и равноапостольнаго князя Владиміра имѣетъ для насъ особенное значеніе и особенную важность. Этотъ день есть для насъ не только праздникъ христіанскій и церковный, но вмѣстѣ съ тѣмъ и праздникъ гражданскій и государственный. Онъ принадлежитъ равно и Церкви, и исторіи народной. Пріобщивъ себя и свой народъ къ Церкви православной, Владиміръ указалъ путь Россіи. Съ перваго слѣда, на немъ означеннаго, положилъ онъ незыблемое начало ея историческихъ судебъ. Всѣ наши событія, все что образуетъ нашу народную личность, нашу силу духовную, нравственную и политическую, всѣ паши успѣхи и пріобрѣтенія, всѣ очистительныя и многоплодныя испытанія, чрезъ которыя Промыслъ цѣлебно и спасительно провелъ насъ по пути бореній, жертвъ, преуспѣянія и славы, все истекаетъ изъ свѣтлой и святой купели, въ которую Владиміръ погрузилъ съ собою младенческую Россію. Отъ него зачалось и окрѣпло наше духовное воспитаніе и гражданское образованіе. Имъ опредѣлено наше мѣсто въ исторіи человѣчества. Событія нашей старины, событія нашей новѣйшей исторіи, явленія настоящаго времени и, безъ сомнѣнія, событія будущаго связаны и будутъ связаны союзомъ нашимъ съ восточною Церковью. Здѣсь должно искать и точку исхода нашего, и цѣль, къ которой направляетъ насъ Провидѣніе темными, но вѣрными путями. Направленія, данныя обществамъ по соображеніямъ человѣческой мудрости и разсчетамъ политическаго честолюбія, — и свидѣтелемъ тому служитъ исторія, — часто бываютъ подвержены измѣненіямъ, обличая въ слѣпотѣ человѣческую предусмотрительность. Но начала, въ которыхъ явно знаменуется вмѣшательство Божія Провидѣнія, пребываютъ незыблемы и твердо переносятъ напоры и потрясенія житейскихъ волненій и бурь. Лѣтописи наши выставляютъ въ яркомъ свѣтѣ непреложность сей истины. Имъ же, безъ сомнѣнія, предстоитъ въ будущемъ подтвердить ее новыми и убѣдительнѣйшими доказательствами. Многое у насъ измѣнилось и многое можетъ измѣниться въ частностяхъ нашего народнаго быта; но призваніе и судьба Россіи преимущественно заключаются въ святынѣ ея Православія. Въ прошедшемъ — оно нашъ основной, краеугольный камень; въ настоящемъ — наша опора и сила; въ будущемъ — нашъ свѣтильникъ и двигатель.

Эти мысли промелькнули въ умѣ моемъ при слушаніи святой литургіи въ день 15-го іюля, въ церкви посольскаго дома нашего въ Буюкдере. Чувство духовнаго благоговѣнія передъ совершеніемъ святыхъ таинствъ и обычныхъ обрядовъ Церкви нашей невольно сливалось съ историческими воспоминаніями, которыя пробуждаетъ этотъ праздникъ. Эти воспоминанія, если и не совершенію чуждыя житейскимъ попеченіямъ, имѣли однакожь свою торжественность. Они не отвлекали ни мысли, ни чувства молящагося отъ чистой и святой цѣли, предназначенной молитвѣ. Они не смущали, не охлаждали умиленія; напротивъ, эти воспоминанія придавали настоящему священнодѣйствію новое значеніе, болѣе доступное слабымъ понятіямъ нашимъ: они яснѣе выражали на языкѣ человѣческомъ дѣло Божія Промысла на Русской землѣ. Особенно на берегу Босфора, вблизи источника, откуда брызнула на предковъ нашихъ живоносная и спасительная струя, давно уже изсякшая на родинѣ и нынѣ у насъ однихъ сохранившая свою первобытную и независимую чистоту, нельзя безъ тайнаго умиленія внимать словамъ пѣснопѣнія, которымъ Церковь наша славословитъ святаго Владиміра: „Уподобился еси купцу, имущему добраго бисера, славнодержавный Владиніре, на высотѣ стола сѣдя матере градовъ, богоспасаемаго Кіева, испытуя жe и посылая къ Царскому граду увѣдѣти православную вѣру, и обрѣлъ еси безцѣнный бисеръ Христа, избравшаго тя, яко втораго Павла, и оттрясшаго слѣпоту во святой купели, душевную вкупѣ и тѣлесную“. Первобытная, благочестивая и поэтическая простота этихъ выраженій вездѣ трогательна и умилительна; но здѣсь она проникаетъ въ душу съ особенною прелестью и силою. Давно минувшее живо въ глазахъ олицетворяется. Нить этого добраго бисера, безпрерывно и цѣльно протянутая сквозь многія и многія столѣтія, очевидно, ощутительно связываетъ прошедшее съ настоящимъ. Здѣсь священное преданіе возвратилось къ мѣсту колыбели своей. Возрожденное, оживленное воздухомъ родины своей, оно облекается первобытною свѣжестію. Слова обветшавшія юнѣютъ и звучатъ крѣпче и знаменательнѣе: въ нихъ слышится и святая память прошедшаго, и какое-то пророческое предчувствіе будущаго.

Для насъ, Русскихъ, случайныхъ и временныхъ переселенцевъ на берега Босфора, заброшенныхъ сюда стеченіемъ разныхъ обстоятельствъ, общій праздникъ имѣлъ еще на этотъ разъ особенный, частный оттѣнокъ. Мы въ этотъ день праздновали именины нашего посланника Владиміра Павловича Титова. По русскому обычаю, онъ угостилъ единоземцевъ своихъ радушнымъ обѣдомъ въ русскихъ палатахъ, красиво устроенныхъ между обширнымъ садомъ, живописно расположеннымъ по уступамъ высокой горы, и роскошнымъ, величественнымъ Босфоромъ. За обѣдомъ пропѣты были, въ честь именинника, нѣкоторыми изъ собесѣдниковъ и собесѣдницъ, слѣдующіе стихи, положенные на музыку маэстро Моріони:

Предъ минаретами Пророка,

Здѣсь, гдѣ объятый цѣпью горъ,

Подъ небомъ голубымъ Востока,

Свѣтлѣетъ голубой Босфоръ,

Мы, дѣти Руси православной,

Единодушною семьей

Поемъ тебѣ привѣтъ заздравный,

Нашъ именинникъ дорогой.

Въ дому твоемъ — для насъ Россія!

Здѣсь все, чѣмъ намъ она мила:

Креста преданія святыя,

И слава Русскаго орла,

И языка роднаго звуки,

Чтобъ сердцу сердца вѣсть подать,

И Русскія сердца и руки,

Чтобъ брата съ нѣжностью обнять.

Вечеръ кончился, какъ обыкновенно кончаются Буюкдерскіе вечера, многолюднымъ раутомъ подъ открытымъ небомъ на Буюкдерской набережной. Послѣ знойнаго, душнаго дня, недостаточно прохлаждаемаго навѣваніями Чернаго моря, теплая, прозрачная ночь вызываетъ всѣхъ жителей изъ домовъ и угощаетъ зрѣлищемъ и нѣгою наслажденій, невыразимо-сладостныхъ. Небо, воздухъ, вода, земля, каждая часть отдѣльно красуется свойственною ей прелестью, и все вмѣстѣ сливается въ одну стройную и чудную картину. Извивистый Босфоръ широкими, лазурными отраслями раскидывается въ разныя стороны. Суда, стоящія на якоряхъ, темными оттѣнками рисуются на его поверхности. Легкіе, продолговатые каики скользятъ по немъ, какъ будто безплотные призраки, не возмущая тишины его ни движеніемъ своимъ, едва замѣтнымъ, ни плескомъ веселъ, безъ шума въ воду опускающихся. Передъ домомъ посланника русскій тендеръ празднично свѣтится веселыми огнями. На противоположномъ, Азіатскомъ берегу, перерѣзанныя глубокими долинами, возвышаются горы, образуя величественную раму обширной и роскошной картины. Здѣсь гора, могила великана, увѣнчанная развалинами зданія, въ которомъ гнѣздятся дервиши. Недалеко отъ нея мѣста, уже заочно намъ знакомыя памятнымъ для насъ событіемъ. Тутъ въ 1833 г. расположенъ былъ Русскій станъ и прозваніе ункеаръ-скелесси внесено на страницы нашей современной исторіи. Вправо выглядываетъ изъ сумрака Терапія съ красивыми домами посольствъ англійскаго и французскаго. Здѣсь на набережной пестрѣетъ и кипитъ настоящій венеціанскій карнавалъ. Мимо насъ проходитъ, свивается и развивается разноплеменная толпа въ разнообразныхъ одеждахъ. Тутъ грекъ, армянинъ, турокъ, славянинъ, каждый, отличающійся особеннымъ отпечаткомъ въ чертахъ, въ походкѣ, рисуется предъ вами и придаетъ общей картинѣ отдѣльный образъ, отдѣльную жизнь и краску. Весь Востокъ въ лицахъ, и стройный, однообразный Западъ теряется въ этомъ радужномъ смѣшеніи красокъ, разностей и народностей. Вотъ турокъ-разнощикъ, съ фонаремъ въ рукѣ, съ лоткомъ на головѣ, дикимъ крикомъ приглашаетъ прохожихъ полакомиться его неприхотливыми сластями. Тутъ расположена при блескѣ огней вечерняя выставка мороженаго; около нея важно и созерцательно сидятъ безпечные поклонники праздности и лѣни. Изъ сѣней открытаго дома вылетаютъ дикіе напѣвы армянской пѣсни подъ строй чего-то, похожаго на многострунную балалайку; предъ дверьми тѣснится кружокъ болѣе внимательныхъ, нежели взыскательныхъ слушателей. Эти пѣсни однѣ нарушаютъ поэтически-безмолвную гармонію ночи. Но и онѣ, при всей своей странности, не вовсе лишены относительной прелести, какъ все то, что самобытно и носитъ на себѣ печать мѣстности и особенности народной.

Но вскорѣ мысленно уклоняешься отъ всѣхъ этихъ пестрыхъ видѣній и забываешь присутствіе людей. Невольно уединяешься въ себя и, отрѣшившись отъ толпы, погружаешься всѣми чувствами въ зрѣлище окружающей тебя природы. Только и видишь, только и слышишь, что небо и море. Только имъ сочувствуешь и любуешься ими.

Вотъ вамъ, далекіе друзья, наскоро наброшенный очеркъ одного изъ дней, проведенныхъ мною на берегу Босфора.

Письмо къ С. Н. Карамзиной изъ Буюкдере.

Августъ, 1849.

Теперь могу съ нѣкоторымъ благоприличіемъ показаться на глаза Софьѣ Николаевнѣ и напомнить ей о себѣ. Въ объемѣ 30 часовъ, я былъ 18 часовъ на конѣ, болѣе 6 часовъ на ногахъ, карабкаясь на горы и спускаясь съ горъ, и часовъ пять отдыхалъ, если можно назвать отдыхомъ живую пытку жертвы, преданной на терзаніе комарамъ, мушкамъ и разнымъ другимъ человѣколюбивымъ насѣкомымъ, которые оказали мнѣ по своему гостепріимство въ турецкой избѣ селенія Бунаръ-баши (глаза ключей) и не давали мнѣ прозаически заснуть въ поэтической святынѣ, гдѣ нѣкогда стояла знаменитая Троя. Дворецъ Пріама — и за нимъ турецкая изба! Звучный гомерическій Иліонъ — и Бунаръ-баши! Герои Иліады — и комары и блохи! Какая перемѣна! Какое паденіе! Sic transit gloria umudi! скажете вы съ свойственною вамъ находчивостью и остроумною ученостью.

Какъ бы то ни было, такими вышеупомянутыми подвигами ознаменованы были для меня 7 и 8 августа. Изъ Дарданеллъ ѣздилъ я верхомъ въ Троаду и обратно, подъ палящимъ зноемъ солнца взбирался на гору, именуемую по-турецки Итъ-гельмэзъ, что значитъ: и собака сюда не влѣзетъ! а я, извольте видѣть, влѣзъ! „Да вы собаку съѣли“, скажете вы съ тою находчивостью, которая ни на минуту васъ не покидаетъ.

Пойдемте далѣе: ночью на конѣ переправился я вплавь черезъ Скамандръ; скакалъ по Троянской равнинѣ, усѣянной мраморными обломками храмовъ, колоннъ и статуй; на развалинахъ Троянской твердыни, или древняго Иліума, привѣтствовалъ восхожденіе солнца, того же самаго, которое озарило и славу, и паденіе многихъ, коротко вамъ знакомыхъ и приснопамятныхъ героевъ Иліады; былъ при гробницѣ Гектора, на скорую руку сооруженной Троянами во время перемирія, дарованнаго имъ Ахиллесомъ, и которая еще и теперь, — такъ ли, или не такъ ли, — но загромождена наваленными каменьями, какъ значится у Гомера. Всходилъ я и на могилу Ахиллеса, которая величественно и одиноко стоитъ въ виду моря. Я обошелъ ее почтительно кругомъ, но не раздѣлся наголо, подобно Александру Великому, и даже не обнажилъ головы, чтобы не опалиться знойнымъ солнцемъ. Я пилъ ключевую воду, ту же самую, въ которой нѣкогда жены Троянъ и прелестныя дочери ихъ мыли свое черное бѣлье, и, не смотря на древность этой воды, находилъ въ ней необыкновенную свѣжесть и замѣтилъ, что она нисколько не отзывается мыломъ, которымъ могла бы провонять эта извѣстная портомойня. Это навело меня на догадку, что вѣроятно мыло есть уже новѣйшее изобрѣтеніе и не было еще въ употребленіи во времена Троянской войны. Впрочемъ смиренно предлагаю вамъ мою догадку и предоставляю рѣшить ее. Слишкомъ было бы дерзко мнѣ кидать вамъ пыль въ глаза, или мылить ихъ мнимою моею ученостью. Я далекъ отъ этого. Напротивъ, надѣюсь при свиданіи съ вами передать на любознательное и опытное вниманіе ваше нѣкоторыя изъ моихъ недоумѣній и сомнѣній, чтобы съ вашею помощью мнѣ самому безошибочнѣе и основательнѣе изслѣдовать и провѣрить мои личныя, но бѣглыя впечатлѣнія. Не смѣю даже самъ собою рѣшить и главный вопросъ, который для многихъ остается еще сомнительнымъ, а именно: былъ ли у меня подъ глазами Иліонъ, или не онъ? но во всякомъ случаѣ смѣю удостовѣрить, что тутъ что-то было. А доказательства тому представлю послѣ.

Но какъ попалъ я въ Дарданеллы, или по-турецки въ Богазъ-кале-си (Кале — по турецки значитъ крѣпость; а что значитъ богазъ, виноватъ — не знаю, вѣроятно взято съ славянскаго языка, и просто все вмѣстѣ означаетъ: Бога крѣпостца, т.-е. Божья крѣпостца; спросить у Тютчева), а оттуда въ Троаду? спросите вы меня. Вотъ это требуетъ искренней исповѣди, въ которой изобразится не самая похвальная и блестящая часть моей Одиссеи. Знайте же, что мы 4 августа ночью сѣли на пароходъ съ Титовымъ, Андреемъ Муравьевымъ, Войцеховичемъ, Трубецкимъ, Сталемъ, тремя Русскими художниками, и держали путь на Аѳонскую гору. Первыя сутки плаванія нашего, какъ вообще всякаго плаванія, прошли очень благополучно. Море ласкалось къ намъ и небо улыбалось. Я давно замѣтилъ, что первый день плаванія въ морѣ обыкновенно похожъ на первый медовой мѣсяцъ новобрачныхъ. Союзъ самый миролюбивый: упиваешься пѣгою и счастьемъ. Убаюканное воображеніе не предвидитъ въ будущемъ ни разстройства, ни размолвки, никакой точки преткновенія. Такъ было и съ нами. Мы уже переплыли Мраморное море, Гелеспонтъ, привѣтствовали поэтическимъ воспоминаніемъ берега, прославленные любовью Геро и Леандра и самохвальствомъ Байрона. Передъ нами рисовались украшенные блескомъ баснословныхъ преданій и дѣйствительною прелестью своихъ очерковъ и Имбросъ, и Тенедосъ, и гора Ида, и снѣжныя вершины Самоѳракіи. Замѣтьте еще притомъ, что вся эта живая картина была облита и согрѣта чудесными лучами заходящаго солнца, какого ни въ Римѣ, ни въ Неаполѣ я никогда не видалъ. Зарево чисто золотаго сіянія, или, если хотите, и что по-моему еще ближе къ истинѣ, нѣжно-лимоннаго цвѣта, обняло края видимыхъ нами небесъ. Вообще небо, когда войдешь въ Дарданеллы, уже отражается особенною синевою, которая на Босфорѣ еще довольно тускла и мало чѣмъ отличается отъ нашего сѣвернаго неба, впрочемъ, замѣтить должно, за исключеніемъ звѣздъ, которыя здѣсь горятъ и блещутъ несравненно свѣтлѣе нашихъ вообще лунныхъ ночей, составляющихъ едвали не исключительную принадлежность и прелесть береговъ Босфора.

Въ подобныхъ созерцаніяхъ и наслажденіяхъ пробыли мы на палубѣ до полуночи и отошли въ свои каюты съ увѣреніемъ, что проснемся къ семи часамъ утра у подошвы Аѳонской горы. Скоро сказка сказывается, но не скоро и не такъ дѣло дѣлается. Мы только что улеглись, а вѣтеръ тутъ и поднялся. Сперва началъ онъ свѣжѣть и посвистывать, а тамъ уже пустился дуть во всю мочь и ревѣть. Море уже не улыбалось намъ по-прежнему, а бѣшено и дико хохотало, волнами заливало палубу, швыряло пароходъ нашъ то въ ту, то въ другую сторону. Пароходъ нашъ, нечего грѣха таить, былъ сложенія не крѣпкаго и не въ силу было ему бороться съ непріятелемъ, который съ каждымъ часомъ все становился сердитѣе и наступательнѣе. Утомленный, онъ уже почти не подвигался впередъ, а только что держался на морѣ и страшно плясалъ въ присядку на одномъ мѣстѣ. Такъ провели мы нѣсколько мучительныхъ и продолжительныхъ часовъ. Вы на морѣ бывали, слѣдовательно знаете, что такое морская качка и всѣ ея послѣдствія внутреннія и внѣшнія, тайныя и невольно отъ избытка сердца изливающіяся. Между тѣмъ вѣтеръ все продолжалъ свѣжѣть, такъ что, признаюсь, меня но кожѣ и подъ кожею подиралъ морозъ. Наконецъ капитанъ парохода пришелъ объявить Титову, что благоразумнѣе будетъ поворотить назадъ и что по слабости парохода онъ долѣе за него не отвѣчаетъ. Такъ и было сдѣлано. Мы бросили якорь у Имброса и выждали конца бури подъ его благодѣтельною защитою. При обратномъ входѣ въ Дарданеллы нашли мы русскій военный корветъ, который тоже, какъ мы, не зналъ куда дѣваться отъ вѣтра, стоялъ прикованный къ мѣсту и тосковалъ по южномъ вѣтрѣ для свободнаго входа въ проливъ. Командиръ корвета, явившійся къ Титову, брался благополучно и скоро доставить насъ на Аѳонскую гору. Это предложеніе соблазнило Титова. Въ теченіе 20-лѣтняго пребыванія своего въ здѣшнихъ краяхъ онъ нѣсколько разъ собирался посѣтить древніе и знаменитые монастыри, и сборы его все оставались неудачными. Обидно и больно было ему на полупути отказаться отъ цѣли, долго ему не дававшейся. Для Муравьева Аѳонская гора была еще привлекательнѣе. Она стояла на первомъ планѣ предначертаннаго имъ путешествія и онъ полагалъ пробыть на ней мѣсяцъ или болѣе. Разумѣется, онъ послѣдовалъ примѣру Титова. Отважная молодежь паша и не задумалась, особенно Трубецкой, который въ блаженномъ невѣдѣніи проспалъ вело бурю и не видалъ ея даже и во снѣ. Дошла очередь до меня. Каюсь въ малодушіи моемъ. Но бурная ночь такъ измучила меня физически и нравственно, или нервически, такъ часто во время тревоги и тоски приходило мнѣ въ голову, что куда и зачѣмъ я пускаюсь во всѣ тяжкія, что мнѣ суждено заснуть на мѣстѣ, а не наѣздничать по волнамъ и по сушѣ и вызывать на рукопашный бой трудности и опасности, съ которыми бороться не умѣю; все это и многое другое такъ живо представилось мнѣ, такъ убѣдительно и прискорбно проникнуло меня, что я отказался и отъ корвета, и отъ Аѳонской горы и отъ храбрыхъ сопутниковъ моихъ. Бѣдный инвалидъ тѣломъ и духомъ, остался я на инвалидномъ пароходѣ, столь же дряхломъ и малодушномъ, какъ я. Грустно и обидно было мнѣ смотрѣть на отважный корветъ, который бодро поднялся съ мѣста и, легкій на ходу, сталъ разсѣкать и топтать волны, какъ будто насмѣхаясь надо мною и надъ трусостью моею. Передъ нимъ и счастливцами, которые довѣрились ему, все болѣе и болѣе расширялся горизонтъ и свѣтлѣло будущее, а я оставался при одномъ прошедшемъ. Судьба сжалилась надо мною и дала мнѣ товарища, съ которымъ могъ бы я подѣлиться стыдомъ и уныніемъ; въ отступленіи на пути богомолья послѣдовалъ за мною, и кто жe? одинъ изъ представителей нашего Святѣйшаго Синода — Войцеховичъ! Это меня нѣсколько утѣшило и облегчило совѣсть мою Мы вышли съ нимъ на берегъ въ Дарданеллахъ. Отказавшись отъ душеспасительнаго подвига, мы вспомнили языческихъ боговъ и рѣшились посѣтить Троаду. Нашъ консулъ Фонтонъ взялся быть нашимъ вожатымъ. Въ старые годы я могъ бы подумать, что судьба не безъ умысла подвернула мнѣ Дарданеллы вмѣсто Аѳонской горы. Вы знаете, что она не только недоступна женщинамъ, но что на ней не видится никакая тварь женскаго рода (впрочемъ за исключеніемъ блохъ, которыхъ, говорятъ, тамъ множество). Въ Дарданеллахъ, напротивъ, на первомъ шагу встрѣтила насъ законная представительница прекраснаго пола, жена Фонтона, гречанка, въ національномъ головномъ уборѣ и въ черной бархатной, золотомъ шитой, національной одеждѣ, которая придавала необыкновенно живописную и поэтическую прелесть красотѣ ея. Въ старые годы не обошлось бы тутъ безъ отношеній и стиховъ. Но поэзія риѳмъ и поэзія впечатлѣній на меня уже не дѣйствуютъ. 14 судьба осталась при анахронизмѣ своемъ. Позавтракавъ, сѣли мы на коней. Нашъ караванъ былъ довольно живописенъ. Насъ всѣхъ было человѣкъ десять и въ числѣ ихъ турецкіе кавасы (родъ полицейскихъ тѣлохранителей), греки, всѣ вооруженные на всякій случай саблями, пистолетами, ружьями, красиво переброшенными за плечи, въ чалмахъ, въ разноцвѣтныхъ колпакахъ, въ широкихъ шальварахъ, болѣе похожихъ на юбку, нежели на мужское исподнее платье, въ разноцвѣтныхъ курткахъ, или, пожалуй, зипунахъ (по-турецки зебунъ). За рѣдкими исключеніями, дорога намъ лежала по песчаному и голому берегу моря и по степи, выжженной солнечнымъ зноемъ. Кое-гдѣ мелькали колючіе кустарники и тощія деревья. О зелени, о травѣ и не спрашивайте. О цвѣтахъ и подавно. Лѣто, какъ язва, здѣсь все поѣдаетъ. Благодать природы и человѣческій трудъ рѣдко давали знать о себѣ малыми участками обработанныхъ полей и на нѣкоторомъ разстояніи одинъ отъ другаго ключами, камнемъ обложенными, откуда истекала довольно тепловатая, по чистая вода. Тутъ караванъ нашъ дѣлалъ коротенькій привалъ для утоленія жажды коней и всадниковъ. Эти фонтаны, разбросанные по всему лицу Турецкой земли, по городамъ, селеніямъ и полямъ, едвали не одни свидѣтельствуютъ о присутствіи человѣческой мысли и чувства посреди безсмысленнаго и мертваго владычества Турковъ страною, которая только ждетъ пособія человѣческой дѣятельности и заботливости, чтобъ удовлетворить всѣмъ потребностямъ и наслажденіямъ жизни. Большая часть фонтановъ (нѣкоторые изъ нихъ устроены съ роскошью) сооружены вслѣдствіе богоугодныхъ завѣщаній зажиточныхъ Турковъ, которые опредѣляли капиталъ, дабы но смерти своей утолять, если не духовную (здѣсь еще не пробужденную), то по крайней мѣрѣ тѣлесную жажду бѣдныхъ и томящихся земныхъ странниковъ — и за то спасибо! Есть по истинѣ за что благословить добрымъ словомъ память усопшаго благодѣтеля. Въ слѣпотѣ своей, онъ какъ-будто угадалъ слова невѣдомаго ему Спасителя: „кто напоитъ одного изъ малыхъ сихъ чашею холодной воды, тотъ не лишится награды своей“. — Отъ того ли, что Магометъ запретилъ имъ хмѣльное, но Турки большіе охотники до воды, и прихотливые и взыскательные цѣнители. Гдѣ ключъ свѣжей и вкусной воды, тамъ уже непремѣнно и кофейная, и сборное мѣсто гуляющихъ, т.-е. неподвижно сидящихъ Турковъ и Турчанокъ. Здѣшнія гулянья нечто иное, какъ посидѣлки. Впрочемъ это встрѣчается въ нашемъ и простомъ народѣ и среднемъ классѣ. Вообще удостовѣряешься здѣсь, что многіе наши старинные и въ народѣ сохранившіеся обычаи перенесены къ намъ съ Востока. Россія, лежащая на крайнихъ рубежахъ Запада и Востока, должна была по неволѣ забираться то тѣмъ, то другимъ, налѣво и направо. Напрасно ставятъ это намъ въ вину.

Въ сторону отъ дороги посѣтили мы развалины, или, правильнѣе, мѣсто, на коемъ стоялъ въ древности храмъ Аполлона, нынѣ усѣянное мелкими мраморными обломками. На этой землѣ, преданной опустошенію, нѣтъ даже и развалинъ. Въ развалинахъ сохраняется память старины, а здѣсь въ царствѣ смерти и ничтожества заглохъ и этотъ посмертный голосъ минувшаго.

Далѣе, въѣхали мы въ греческое селеніе Ренкёй построенное на краю уже извѣстной вамъ горы Итъгельмэзъ, поросшей лѣсомъ, что здѣсь весьма рѣдко, ибо горы здѣсь обыкновенно лысыя и голыя, изрытыя и загроможденныя камнями. Мѣсто живописное и свѣтлое, съ обширнымъ видомъ на море, иллюстрированное поэзіею Гомера, который здѣсь одинъ всюду и всегда живъ и все собою наполняетъ. Селеніе, какъ и всѣ греческія селенія, отличается нѣкоторою опрятностью и благовидностью, въ сравненіи съ турецкими селеніями, запечатлѣнными мерзостью и запустѣніемъ. Здѣсь также повѣяло на меня Русью. Греческія поселянки напомнили, одеждою и нѣкоторыми пріемами, нашихъ крестьянокъ. Особенно старухи. Молодыя, не во гнѣвъ будь сказано нашимъ, вообще стройнѣе и красивѣе русскихъ.

Въ домѣ, гдѣ остановились мы, чтобы дать отдохнуть себѣ и лошадямъ, гдѣ выпили мы но чашкѣ неизбѣжнаго кофе, выкурили по трубкѣ и утолили горячую внутренность нашу нѣсколькими ломтями довольно безвкуснаго арбуза, нашли мы двухъ сестеръ замѣчательной красоты. Жаль, что не было между нами живописца. На всемъ пространствѣ отъ Дарданеллъ до Трои одно это селеніе и окружность его услаждаетъ зрѣніе живого, здоровою и цвѣтущею природою. Все прочее носитъ отпечатокъ безплодія, болѣзненности и помертвѣнія. Вообще, турецкая природа, даже тамъ, гдѣ она оживлена движеніемъ и разнообразностью, имѣетъ что-то грубое и дикое, безъ благородства и величавости. Все какъ-то смѣшано, сбито, взъерошено. Нигдѣ не отдѣляются стройныя, чистыя облака, которыя образуютъ особенную прелесть картинной Италіи. Въ Италіи и сама природа отличается какою-то художественною отдѣлкою. Здѣсь все чего-то недостаетъ. Любуешься картиною, говоришь: прекрасно! а за восклицаніемъ невольно вырывается возразительно — но! Въ чемъ заключается это но и все то, что изъ него изливается — выразить трудно и невозможно. Есть убѣжденіе, но не пріищешь доказательства. Впрочемъ, сила этого но таится, можетъ быть, не въ окружающей меня природѣ, а во мнѣ самомъ. Я боленъ и мнѣ кажется, что природа больна. Во всякомъ случаѣ примите мое сужденіе только къ свѣдѣнію, а не за окончательный приговоръ. Сужу пока по видѣнному мною, а многаго я еще не видалъ. Можетъ быть послѣ, когда прояснится мое сердечное зрѣніе, когда болѣе ознакомлюсь съ здѣшними мѣстностями, ожидаютъ меня впереди впечатлѣнія, которыя во многомъ исправятъ мое настоящее неблагопріятное предубѣжденіе. Пока остаюсь при своемъ мнѣніи, а именно, что природа здѣсь мѣстами живописна, но что въ ней мало поэтическаго; что свойство красоты ея болѣе вещественное, нежели духовное, ничто не умиляетъ души сладостнымъ уныніемъ; что скорби не отрадно думать здѣсь о прошедшемъ и радости мечтать о будущемъ. Однимъ словомъ, здѣсь, какъ народъ, такъ и природа, обезжизнены, какъ будто и на нее повѣялъ тлетворный духъ неподвижнаго исламизма. За то если это не страна поэзіи, — живописи здѣсь обильная жатва. Все такъ и ложится подъ кисть и карандашъ живописца. Эти стада верблюдовъ, кочующихъ въ степи; водопои, въ которыхъ кони наши утоляли жажду свою; огромныя, волами и буйволами запряженныя, колесницы, какъ будто сейчасъ только-что вывезенныя изъ сараевъ царя Пріама, съ хлѣбомъ и другими полевыми произведеніями; доски, которыя тащутся по землѣ и молотятъ сырой хлѣбъ, также вѣроятно допотопное, или по крайней мѣрѣ до гомерическое орудіе молотьбы, все это и тысячу другихъ подробностей — драгоцѣнная находка для живописца, особенно когда оживить и распестрить картину рѣзко означенными лицами и странностью одеждъ и уборовъ, когда озарить и согрѣть картину блескомъ восточнаго солнца и воздуха, а вдали пролить голубое сіяніе моря.