Трудолюбие и тунеядство или торжество земледельца

Front matter

ТРУДОЛЮБИЕ И ТУНЕЯДСТВО,

ИЛИ

ТОРЖЕСТВО ЗЕМЛЕДЕЛЬЦА

Трудолюбие и тунеядство или торжество земледельца.

Сочинение крестьянина Т. Бондарева.

ВСТУПЛЕНИЕ.

Прежде, нежели приступлю я, по возможности своей, к разъяснению, что есть трудолюбие и тунеядство, за нужное признал я объяснить, кто я. Да не такой ли я, как и другие: людям дают направление и указывают путь Благочестия, а сами идут путем разврата и всякой противозаконности?

Я до 37 лет был войска Донского помещика Чернозубова или Янова крестьянином, — земледельцем; а как эти люди были отягчены работами, это кажется всем известно. Потом помещик отдал меня в солдаты, и пятеро детей малых остались под его же тяжким и нестерпимым игом.

По прибытии же моем в Сибирь в 1867 году с женою и двумя детьми, на нас было по одной рубахе, да и те казенные, а более никаких пожитков не было. В эти же 14 годов я нажил домик со всеми к нему принадлежностями, так что могу равняться с порядочным и вечно здесь живущим крестьянином.

А чем нажил? одним только земледелием. Я работник вот какой: когда косят на крюк хороший хлеб, такой, что двум хорошим работникам едва успеть вязать снопы за одним косарем, а я, несмотря на то, что мне 65 лет, один успеваю, да при том чисто, а снопы крепкие. Бог свидетель между мною и вами, читатель, что я истину говорю.

Из всего сказанного мною видно то, что как у вас в великосветском классе высшая степень генерал, в нашем же заслуженный земледелец. Поэтому, если судить по всей строгости закона, я имею право с генералом на одних креслах сидеть. Да что я говорю на одних! генерал должен предо мною стоять.

Почему? — так спросит встревоженный читатель. — Потому что не я его, а он трудов моих хлеб ест, что пространно и законно разъяснено будет в последующих моих вопросах.

Теперь видел ты, читатель, кто я. Не имею ли я права говорить и писать о трудолюбии и тунеядстве? Полное право имею, вот и говорю.

Если окажется в моих вопросах несколько статей бесполезных, а, может быть, и вредных, то прошу пройти их молчанием, потому что они не с целью какой-нибудь злоумышленности написаны, а, по случаю тесно ограниченного моего разума, незаметно для меня прокрались под видом полезных.

Ты, высший класс, тысячи книг написал. Мало ли там неуместного и даже вредного? И, несмотря на то, все они приняты, одобрены и обнародованы.

Мы же, низший класс, с своей стороны написали одну коротенькую, настоящую повесть, — это за все веки и вечности, — в защиту себя, а ты за один только недостаток красноречия и за худость почерка опровергнешь ее, — так уверяли меня многие. Это будет высшей степени обида для нас, — также, мне кажется, и для Бога.

Я от имени всех земледельцев пишу и ко всем, сколько есть вас в свете, не работающих хлеб для себя.

Вся моя история состоит только в двух словах: во-первых, почему вы по первородной заповеди сами для себя своими руками хлеб не работаете, а чужие труды поедаете? Во-вторых, почему у вас ни в богословских, ни в гражданских и ни в каких писаниях хлебный труд и трудящийся в нем не одобряются, а до нельзя унижаются?

Вот этих двух вопросов и довольно бы было, но так как у вас бесчисленное множество отрицаний от этого труда, они то и вынудили меня так много писать.

В заключение всего прошу читателя прежде двое суток хлеба не есть, да тогда и делать оценку этим вопросам.

Трудолюбие и тунеядство.

«В поте лица твоего снеси хлеб твой, дондеже возвратишися в землю, от нее же взят». (Бытия. 3, 19).

На два круга разделяю я мир весь: один из них возвышенный и почтенный, а другой униженный и отверженный. Первый, богато одетый и за столом, сластями наполненном, в почтенном месте величественно сидящий, — это богатый; а второй — в рубище, изнуренный сухоядением и тягчайшими работами, с унижением и плачевным видом перед ним у порога стоящий — это бедные земледельцы. Истину слова моего подтверждает Евангельская притча (Лук. 16, 20).

Теперь я обращаю слово свое к моим товарищам-земледельцам, у порога стоящим: — Что мы стоим все века и вечность перед ними с молчанием, как четвероногие? Конечно, должно молчать перед человеком, высшим нас достоинством; но нужно же знать почему, когда и сколько молчать, а не унижаться пред ним до подлого ласкательства и не притворяться истуканами.

Потому от имени всех последних и говорю я один ко всем первым, и вы дайте мне ответ на следующее мои вопросы.

1.

Адам, за преступление Богом данной ему заповеди не вкушать от запрещенного дерева плодов, не то что сам лишился блаженства, но и весь будущий род свой до скончания века подверг тому же бедствию. Из этого видно, что он сделал величайшее беззаконие из всех беззаконий, а никак не буквально яблоко съел.

2.

Потом начал он скрываться в кустарниках сада того, как повествует нам Св. писание: «Скрыся же Адам и жена его посреди древа райска».

А от кого скрывался? — тогда людей не было. Конечно, от Бога.

Вот, видишь ли в какое безумие ввергает грех человека? да разве же можно скрыться от Бога?

Из этого видно, что он, оценив свое преступление, чаял выше всех мер получить от Бога наказание; а сверх чаяния он получил божественный приговор такой: "за преступление данной Мною тебе заповеди, вот тебе наказание: «в поте лица твоего снеси хлеб твой, дондеже возвратишися в землю, от нее же взят».

3.

Не облил ли тогда Адам слезами землю в благодарность Богу за такое великое Его к нему милосердие?

Это наказание в сравнении с тем, которое он чаял получить, ничто есть.

4.

Не работал ли затем Адам в продолжении своей жизни (930 лет) до кровавого пота для себя хлеб своими руками, исполняя наложенную на него эпитимию?

5.

Желал ли он тогда господства или другого какого владычества? Нет, потому что еще в раю послушал советов змия, который говорил ему и жене его: «Будете аки Боги, видяще доброе или лукавое», то есть, будете жить помещиками и будете умнейшими и образованнейшими людьми в свете, а вместо того они до такой степени обезумили, что начали от Бога скрываться; они чаяли без трудов жить на свете, а вместо того родное свое убежище потеряли и явилися нищими и нагими изгнанниками из оного.

6.

Вот видите ли, читатель, за одно только пожелание быть господином что последовало. То что же можно думать, если на самом деле иметь его, то есть жить под зонтиками с белыми руками, и во всю свою жизнь есть чужих трудов хлеб? Этой моей загадки решение выходит за пределы человеческого разума.

7.

Если же наш Адам по силе своего преступления получил меру наказания, которое и выполнил охотно, то есть работал для себя хлеб своими руками по гроб жизни своей, как сказано: «дондеже возвратишися в землю, от нее же взят», то из этого видно, что он теперь прав и с Богом в рассчете за сделанное свое преступление.

8.

А ты, высший класс, его же корня отрасль; почему же ты во всю свою жизнь и близко к этой эпитимии подойти не хочешь, а ешь много раз в день? Пусть бы ты был такой заброшенный, как я и подобные мне земледельцы! Нет, ты вот насколько (указывая рукою своей выше головы моей) умнее и образованное, а какое великое пред Богом и людьми делаешь преступление.

9.

Если мы принимаешь на себя какие-либо тягости для искупленья грехов своих, то это все всуе, потому что Бог сам знал какое врачество положить нам в греховных наших болезнях и положил, — только принимай и выполняй с пламенным желанием, а не хоронись от него за разные углы. Так-ли?

10.

Если же мы, потомки Адама, грех его наследовали и выполняем его в точности, а может быть еще и более, потому что Адам не умел того сделать, чему мы ныне научились, то не должны же мы уклоняться или чем-либо прикрываться от эпитимии, самим Богом возложенной как на Адама, так и на нас, потомков его, а должны всякий для себя работать хлеб своими руками, несмотря ни на какое богатство или другое достоинство, кроме уважительных причин, как то: болезнь, дряхлая старость, отсутствие, не терпящее никаких отлагательств и т. п.

11.

До сих пор у нас была идея об эпитимии Адама, а теперь следует за нею эпитимия Евы. Бог сказал Еве: «Умножая умножу печали твоя и воздыхания твоя (какое страшное изречение), в болезнях родиши чада твоя».

12.

Теперь спрашиваю, почему в женской эпитимии никаких тайных изворотов и иносказаний нет, а как сказал Бог, так все буквально и сбывается.

Как жене, живущей в убогой хижине, так и царице, на престоле сидящей, на голове корону имеющей, одна и та же участь: «в болезнях родиши чада своя». Ни малейшей разницы нет. Да! до такой степени в болезнях, что по дням лежит полумертвой, а иногда и совсем умирает.

13.

Но вот эта именитая жена могла бы сказать так: «мне родить некогда, я занята нужными и необходимыми государственными делами, а рождением более убытку принесу государству, нежели пользы. Да еще и потому: прилично ли мне равняться с последнею крестьянкою, с мужичкою? Поэтому я лучше за деньги найму другую женщину родить для меня дитя, или за деньги куплю готового ребенка, и он будет мой собственный, как и тот, которого я сама рожу.» Она могла бы рассудить и сделать так? Нет, нельзя переменить постановление Божие.

14.

Собери со всего света сокровища и отдай их за дитя, а оно не будет твоим, а как было чужое, так чужим тебе и останется. Чье же оно? Да той матери, которая его родила. Также и муж: и он тоже может отказаться от хлебной работы, купить деньгами один фунт хлеба; а он как был чужой, так и будет чужим. Чей же он? Да того, кто его работал. Потому что как Богом положено: жене не должно прикрываться деньгами или какими-либо изворотами от рождения детей, так и муж должен для себя, и для жены, и для детей, своими руками работать хлеб, а не прикрываться деньгами или другими изворотами, несмотря ни на какое достоинство.

15.

Скоту, зверям, птицам, гадам и всему, что есть на небе и на земле, как назначил Бог вначале, так они и не выходят из своего круга назначения; а ты, образованнейший и умнейший человек в мире, почему бегаешь и хоронишься от своего назначения?

16.

Бог сказал еще этой жене, как повествует Св. Писание: «Умножая умножу печали твоя и воздыхания твоя». Вот и тут никаких изворотов нет, — так велики материнские печали о детях, что этого нельзя не то что пером описать, но и языком рассказать, а только можно понять сердцем. «К мужу твоему обращение твое и той тобою да обладает». Вот и тут как указано, так все и сбывается. Почему женская и наша земледельческая обязанность буквальная, а вот твоя, образованный класс, — таинственная?

17.

Как я сильно жалею, что говорить красно не умею; я даже сам вижу, что намек у меня истинно законный, а ради недостатка красноречия сила его темнеет и теряется. Но поддерживает меня одна надежда: золото среди грязи видно, что оно золото, а хлеб для нас светлее, чище и дороже золота. Может-ли недостаток моего красноречия и худость почерка затмить и очернить его? Никогда.

18.

Самим Богом жене сказано: «не хлеб работать, а в болезнях родить чада». Почему же наши жены работают? Пока твоего, читатель, ответа дожидаться, я сам делаю оный.

Вас, поедающих наших трудов хлеб, найдется в России до 30 миллионов, да если еще удалить по заповедям от этого труда жен наших, тогда что же выйдет? да одно, что весь мир должен голодною смертью погибнуть. Вот теперь ясно и законно открылось нам, что наши жены вашу часть и на вас, белоручки, работают хлеб против заповеди. Вы их труды поедаете.

19.

Я слышал, что есть такие женщины, которые пьют какой-то яд, чтобы детей не родить, или, зачавши, во чреве своем истребляют, или по рождении оных убивают. Спрашиваю, чему и какому осуждению достойна та жена за то, что самим Богом определенную ей заповедь опровергла и уничтожила? — Не тому ли же суду, не тому ли же осуждению достоин тот муж, который самим Богом определенную ему заповедь опроверг и уничтожил. Если бы уничтожил, да и не ел! Нет, много раз в день с жадностью принимается есть, без чего и на свете жить не может.

20.

Но жена, убившая плод чрева своего, во всю жизнь раскаивается, из глубины души своей вздыхает и просит у Бога прощения, а под старость накладывает на себя посты, молитвы, чем, можно думать, и вымолит у Бога прощение за уничтожение своей заповеди.

Раскаиваешься ли ты, читатель, в том, что всю свою жизнь чужих трудов хлеб ешь! Просишь ли ты у Бога и у людей прощение? Никогда и нисколько; да тебе и на разум это не приходит, а положился смело на деньги, да и живешь весь свой век, припеваючи, и признаешь себя вполне правым перед Богом.

21.

Жена, слабейшая сторона в сравнении с мужем, несет свою обязанность неуклонно. Мы, низший класс, слабее тебя разумом, и потому также неуклонно несем свою. А ты умнее и образованнее нас, потому и определил себе ее произвольно: хочешь выполняй, хочешь нет, потому что тебе есть с кого взыскать.

22.

Если бы эта первородная и самим Богом изреченная заповедь, которая есть мать и родительница всех добродетелей и подательница временных и вечных, земных и небесных благ, была бы тобою принята, и уважаема, тогда до того возлюбили бы хлебный труд, что многие отцы отдали бы детям своим такое завещание: «Если я приближусь к смерти, то отведи меня на хлебную ниву, чтобы там разлучилась душа моя с телом; на ней же и погреби прах мой».

А теперь что же? Которые работают, не ждут себе от Бога награды, а которые чужие труды пожирают, не ждут наказания.

23.

Если бы, опять повторяю, эта заповедь, была тобою принята и уважаема, какое великое поощрение подали бы вы собою земледельцам к хлебному труду! Они до того приложили бы попечение, что одна десятина принесла бы за пять нынешних.

Если бы мы все уклонялись от нее, то вы имеете право нас неволею к тому принудить; а если вы удалились от оной, или, вернее сказать, от заповедавшего ее, как евангельский блудный сын от отца своего, то кто вас принудит к тому?

А за что на нас такая низость?

— Только за то, что мы вас хлебом кормим.

Мы все перед вами, — как называют нас многие богачи, — нуль без единицы.

Может статься, читатель подумает, что нас никто так не называет.

Много, и от многих я слыхал, называли. Но я вам законный ответ на это дам, — вот он: вы все 1 (единица), а мы 0 (нуль). Но как мы с вами по общественной связи стоим бок о бок, то нужно же и эту единицу, так близко поставить к нулю — 10, тут вышло десять, то есть, нам цена — 9, а вам — 1.

Но прошу этим не стесняться, потому что не мы, а сами вы такую цену назначили себе и нам.

Почему же вы такую низкую цену назначили себе в сравнение с нами?

Потому что наших трудов хлеб едите.

24.

Разве Бог не в силах был избрать иной путь к произведению в свет хлеба, а эпитимию в том наложил за грехи наши, т. е. как человек не может без греха прожить на свете, и без хлеба не может жить, как будто невольно заставил нас избавиться от грехов наших?

И вы такое дорогое лекарство бросили под ноги свои, как выше сказано, в гроб положили, чтобы никто из живущих на земле не мог найти; а вместо того поставили, что одною только верою в единого Бога без понесения трудов, можно спастись.

Да и дьявол верит, что един есть Бог, и повинуется Ему, как мы видим у Иова, глава II.

Да хотя бы хлебный труд к маленьким добродетелям причли, — и того не удостоили; из головы хоть сделали бы вы его хвостом, и того не сподобили.

Будете вы тяжело и без малейшей пощады наказаны Богом за то, что на столько тысяч лет уложили эту заповедь под тяжелый гнет и из живого существа сделали мертвое.

Прочти ты сколько есть в свете разного рода писаний: нигде не увидишь, чтобы хлебный труд и трудящийся в них одобрялись, а напротив того, они всевозможно уничижаются. А только все слепо без всякого рассчета положились на то, что «я хлеб за деньги покупаю по доброй воле земледельца», — вот и толкуй с тобою!

25.

Сколько ни есть в свете разных злодеяний и великих преступлений, как-то: воровство, убийство, грабежи, обманы, взятки и разного рода лихоимства, а всему тому причина то, что эта заповедь от людей скрыта.

Богатый делает все это с тою целью, чтобы не приблизиться к этому гнусному занятию, а бедный, чтобы избавиться от оного. Поставь же эту заповедь перед очи всего мира во всей ее силе и достоинстве, тогда в короткое время прекратится всякое злодеяние и избавятся люди от тяжкой нищеты и несносного убожества.

50 лет тому назад, я довольно хорошо помню, подати были на медь 4 рубля с души, и пошлины самые незначительный, и казна была тем довольна. Теперь же 35 рублей на медь, и пошлины на все в десять раз увеличились, и податных душ чуть не удвоилось против прежнего, а все кричат во все горло: мало! Из этого видно, что через другие пятьдесят лет вы увеличите подати до 100 рублей с души и раззорите до основания людей.

А почему? Потому что всякому охота пить и есть сладко и одеваться, красно, да при том и без трудов. А где взять? Конечно, с тех людей, которые в защиту сами себе не имеют права слова сказать. Со всех четырех сторон: сверху, снизу, внутри и снаружи вы нас нестерпимо обижаете. Не так ли?

Не всуе же Бог вначале никаких добродетелей не назначил, кроме хлебного труда, и ни от каких пороков не приказал удаляться, как только от беганья от оного.

Из этого видно, что этот труд все добродетели в себя забрал. Напротив того, леность да праздность все пороки присвоили. А если ныне есть из земледельцев злодей, то это потому, что он этого закона не знает. Но при этом нужно не упускать из вида, что и прочие труды есть добродетель, но только при хлебе, т.-е. своих трудов хлеба наевшись.

26.

А теперь что-ж низший класс людей говорит? "Вот тому-то и тому-то можно чужих трудов хлеб есть и неправдою жить, — почему же мне нельзя? Дай-ка я убью, или украду, обману, или ограблю, или хорошую взятку сдеру, да и тогда заживу помещиком, руки заложивши в карманы, и буду повелевать, а не повиноваться; а от праведных трудов не наживешь каменных домов; от праведных трудов не будешь богат, а будешь горбат; не пусти души в ад, не будешь богат и т. д.

А потом ты же начнешь его судить, в Сибирь ссылать, тогда как сам всему тому причиною.

27.

Вот видишь-ли, читатель, сколько зла в этом зле, то-есть в удалении от хлебного труда; вот видишь, что умеют делать белые руки. Напротив того, сколько блага в обнародовании этой заповеди.

А много ли трудов стоило бы хорошим писателям дать ей развитие. Разъяснили бы они, сколько в ней пользы, а в удалении от нее — вреда; составили бы из нее сильные проповеди и поместили бы их в церковных обрядах, чтобы там показывался пример к хлебному труду. Это тысячу раз полезнее было бы того, что вы основали богослужение на чужих — это на Христовых — трудах и заслугах, а сами себя устранили от трудов, самим Богом возложенных на вас.

Это все легко можно сделать, но главное препятствие к этому то, что писателю и проповеднику нужно прежде собою пример показать.

А если он готовый, на столе лежавший, кусок хлеба взять и в рот донести признает за большую тягость, где же заставишь ты его работать?

28.

Потому-то всем писателям осталось молчать об этом труде. Ни гу-гу! Вот и молчат, да и молчать будут до скончания века об этой первородной заповеди.

29.

Если-бы был в свете человек, имеющий такую власть над вами, какую вы имеете над нами, то, напрягши силы и стиснув крепко зубы, мог бы он вытерпеть то, что вы сами для себя не хотите хлеб работать. Но за то, что подаете соблазн земледельцам и ослабляете руки их примером ленивого праздного житья, то есть люди напрягли все силы свои вперед тянуть эту работу, а ты, вместо того, чтобы помочь им, примером ленивого своего житья все четыре колеса затормозил и тем побуждаешь их на преступление, — за это нельзя вам оказать милость.

Не верно ли я говорю?

30.

Именем Бога прошу, скажи ты по чистой совести, если поработать тебе хлеб 30 дней в разные времена года, почему ты это признаешь невозможным? Потому ли что не можешь, или потому что не хочешь? Скажи чистосердечно: или не можешь, или не хочешь?

31.

Хлебный труд есть священная обязанность для всякого и каждого, и не должно принимать в уважение никаких отговоров: чем выше человек, тем более должен пример показывать собою другим в этом труде, а не прикрываться какими-нибудь изворотами, да не хорониться от него за разные углы.

32.

Потому я извлекаю здесь доказательства из богословия, что кроме богословия, мне взять не из чего доказательства об этом труде.

А второе потому, что люди нашего класса сильно верят в Бога, в будущую жизнь, в святое писание. Они, услыхав все это, как алчущие к хлебу и как жаждущие к воде, будут стремиться к этому труду, а потом и ко всем трудам.

33.

Тогда темная ночь для них будет светлый день, дождь — ведро, грязь — сухо, мороз — тепло, буран — тихо, дряхлая старость — цветущая молодость, немощь — полное здоровье.

34.

Говорит пословица: не всегда коту масляница, а бывает и великий пост, то-есть не всегда вам нас учить и направление давать, чтобы мы были Богу угодны и обществу полезны. Вот дошла и наша очередь до вас, — не учить и не направление давать, а только спросить: «почему вы людей учите, а сами себя не научите?»

Как сказано: «связываете тяжкие бремена и кладете на человеческие плечи, а сами и перстом не хотите двинуть их!» Нужно собою пример добродетели показать, да тогда и людей к тому поощрять.

35.

Представь себе, великосветский класс, следующее: если бы мы все, земледельцы, подобно вам, похоронились от хлебного труда за разные углы — «кто куда, а кто куды», тогда в короткое время вся вселенная должна голодной смертью погибнуть. Приняли бы вы в уважение от нас оправдание, подобное вашему? «Мы не лежим, а рачительно работаем, мы трудимся более земледельца; мы хлеб не даром берем, а за трудовые деньги покупаем, да при том еще по доброй воле земледельца. Мы по заповеди, в поте лица, едим хлеб. А если все будем работать, где бедные люди возьмут деньги? Мы людям деньги даем, а люди нам хлеб. Итак рука руку моет и обе белые бывают. Мы людьми живем, а люди нами.

Нам время не достает только людьми распоряжаться и давать им направление, а не то чтобы работать.

Данная Адаму заповедь не на один только хлеб указывает, а на все наши занятая. Как без хлеба нельзя жить, так и без того, чем мы занимаемся. Так Богом устроено, чтобы одним одном работать, а другим другое. Человек с тою только целью и деньги наживает, чтобы избавиться от этой пустой и ни к чему полезному не ведущей работы. Я одним делом занят, мне же не разорваться, чтобы успеть там и тут.

Я покою не знаю, день и ночь хлопочу, и готового хлеба некогда поесть.

Если все будем работать хлеб, тогда мир должен придти в упадок.

Я много денег имею, да притом еще большие доходы получаю без понесения трудов, и вдруг поеду на пашню целый день мучиться за 30 копеек. Тогда меня всякий назовет глупым. Пусть лучше у меня деньги работают, а если всем работать, то пусть прежде принимаются те, которые в сто раз богаче меня и т. д.».

36.

Такими изворотами и такими противными закону отрицаниями, которыми ты, высший класс, отмахиваешься от хлебного труда, и мы, все земледельцы, начали бы прикрываться, — приняли бы вы такое наше оправдание в уважение?

Нет, вы бы, по неограниченной своей власти, свернули нас в бараний рог со всеми этими отрицаниями.

Спрашиваю, почему же вы такие отговорки со своей стороны признаете законными и достойными?

Собирай, великосветский круг, рассеявший свои мысли по светским суетам, и советуйся с ними, какой ответ дать на этот вопрос.

37.

Хлеб нельзя продавать, и покупать, и им торговать, и из него богатства наживать, потому что стоимость его выходит за пределы человеческого разума. В крайних уважительных случаях его нужно даром давать, как-то: на больницы, на сиротские дома, на сидящих в темницах, на истомленные неурожаем области, на раззоренных пожаром, на вдов, сирот и калек, на дряхлых и бездомных.

38.

Земледельца побуждает к великому милосердию на хлеб голос природы и помянутая заповедь.

Но если бы к этому милосердию да мог бы он проникнуть в глубину ее таинств, то исполнилось бы все сказанное в предыдущем вопросе. Тогда не просил бы один у другого: дай мне хлеба, а просил бы: прими от меня хлеб, да едва ли и нашел бы охотника есть чужие труды. Но что же делать! Погрузил ты эту заповедь, как камень, в пучину морскую, так что и имя ее исчезло, и память угасла со всего лица земли. Бог судья и решатель между вами и нами!

39.

Один богач сделал такое опровержение на мои вопросы: "Как ты говоришь, что хлеб нельзя покупать и продавать, им торговать и из него богатства наживать? Кроме того, что передают нам историки, мы видим из св. писания, что в древние времена хлеб покупали и продавали, и им торговали, и они же тем не грешили перед Богом. Еще утверждаешь, что деньгами заменяться нельзя, а непременно надо своими руками работать, — это очевидная нелепость. Авраам, Исаак и Иаков и прочие праотцы были богаты, имели у себя рабов и рабынь. Из этого видно, что они сами не работали, а чужих трудов хлеб ели и тем не провинились перед Богом.

40.

«И еще большим доказательством ложности твоих доводов служит то, что два великих законодателя: Моисей и Христос, об этой заповеди умолчали. А если Моисей и написал что, «в поте лица снеси хлеб», то под этим словом он разумел все наши занятия. Это видно из того, что сам же Моисей 40 лет прожил при царском дворе египетского царя — фараона, не работал, другие 40 лет пас овец у Иафора, тестя своего, в земле Мадиамской, хлеба не работал; третьи сорок лет начальствовал над израильтянами в пустыне, не работал; значит никогда не работал, а его же Бог принял, возлюбил и возвысил больше всех пророков; а он по твоему рассчету был тунеядец.

41.

«Также и Христос, — Он есть истинный Бог, Творец и Создатель неба и земли, — и никто же другой, как Он сам судил Адама в раю; а вместо того, чтобы сказать: «в поте лица снеси хлеб твой», Он в Евангелии сказал: «смотрите на птиц небесных, они не сеют, не жнут, ни в житницы свои собирают, а Отец небесный питает их».

Не верно ли тут открывается, что хлебный труд ни к чему душеспасительному не ведет, да и житейской ни малейшей пользы от него?

Ну, словом, самая пустая работа, пустым людям Богом она дана.

42.

«Укажи же ты мне хоть на одного, который бы из земледельцев за этот пустой труд был принят Богом!

А Христос хотя и назвал бедных братьями своими, но это только для поддержки, чтобы они в отчаяние не впадали: это можно доказать тем, что сам он всегда входил к богатым в дома, а к бедным никогда.»

43.

Все эти доказательства сильно противоречат как первородной заповеди, так и естественному нашему закону.

Спрашиваю: что благонадежнее — богословский ли закон, который писан человеком на бумаге, или естественный, который писан самим Богом в душе нашей? Конечно, того и другого опровергнуть нельзя, но я предпочитаю второй, — это естественный, и надеюсь, что и вы, читатель, будете со мной согласны.

44.

Теперь я опять возвращусь к предъидущему вопросу: сколько тысяч пудов пшеницы, сколько зерен, сколько рублей серебром в год собирается с нас податей, акцизов, пошлин и разного рода сборов.

Кроме того, господа помещики, купечество и все богачи имеют несосчитаемые миллионы; деньги же даром не даются, их нужно кровавыми мозолями выработать, по сказанной заповеди, руками, а не языком и пером.

Пошлины собираются не с нас, а с заводов и фабрик; а заводчики — фабриканты накладывают на товар большую цену, чем он им стоит, и с нас уже берут оную.

Спрашиваю: чьи руки трудились над этими деньгами? Конечно, наши.

В чьи же они идут? Конечно в ваши, — белые, — на роскоши ваши.

Словом весь свет лежит на руках наших.

45.

Это в высшей степени обида для нас, а для вас унижение.

Я знаю, что ты во сто раз умней и образованной меня, потому ты и берешь с меня деньги и хлеб. А если ты умен, то ты должен умилосердиться надо мною, слабым, как сказано: «люби ближнего своего, как самого себя», а видь я близкий твой, а ты мой.

Почему мы бедны и глупы? Потому что сами в своих трудах хлеб едим и вас кормим. Есть ли нам время учиться да образоваться? Вы как хлеб наш, так вместе с ним и разум наш или тайно украли, или нагло похитили, или коварно присвоили.

Вот тебе, читатель, либо гневайся, либо нет, — я тому не виноват, что правда так горька.

46.

Ты с пламенным желанием просишь у Бога благорастворения воздуха и изобилия плодов земных, — это хорошо. А на чьи руки ты просишь изобилия, кто его должен обрабатывать, ты ли или другой кто? «Да неужели я? ответишь ты, имеющий белые руки: — конечно вы, земледельцы. Я лучше соглашусь голодною смертью умереть, нежели одну соломенку или одно зернышко в руки взять».

47.

Вам следует перед обедом не у Бога просить благословения, а у нас, земледельцев. И после обеда не Богу отдавать благодарность, а нам.

Если бы вам Бог послал с неба манну, как Израилю в пустыне, тогда бы вы должны были отдавать Ему благодарность, а если через наши руки, то нам, потому что мы вас, как малых детей или калек, кормим.

48.

Когда писал я эти вопросы, многие земледельцы мне говорили: на что ты напрасно трудишься, — можешь ли ты богача убедить к хлебному труду; да пусть к нему сойдутся все пророки и учители, — он их не послушает.

49.

— Я знаю, что на это нет никакой возможности, ответил я им. — Но может статься, не уважут ли они эти мои доказательства, так как они взяты из коренных божественных законов, и не доведут ли они их до сведения всех земледельцев, что им будет за это великая награда от Бога.

50.

И еще высший класс увидит нашу заслугу (чего он никогда не видал и не слыхал), а свою виновность как перед Богом, так и пред людьми, и не будет так гордиться над нами и угнетать нас, как ныне делает.

Совесть, — от нее деньгами не защититься, она невольно заставит их смягчиться пред их кормильцем. Вот с этою то целью я и принял на себя труд этот.

51.

Если бы небольшие следы этой заповеди оставались на сердце твоем, образованный класс, ты бы тогда все силы употребил, чтобы своих трудов есть хлеб и рассудил бы так: из бедных людей земледельцев не только одни сильные люди хлеба ради страдают: близкие к родам женщины, и те там же работают, то есть еще во чреве дитя, а уже страдает ради хлеба, которого еще не ело.