Письма к И. И. Дмитриеву (Вяземский) — ДО

I

Мещерское (1) Саратовской г. Сердобскаго уѣзда, Апрѣля 7, 1829 года.

(1) Мещерское село, принадлежавшее Петру Александр. Кологривову, второму супругу кн. Пр. Юрьевны Гагариной, матери княгини В. Ѳ. Вяземской. Ея отецъ, князь Ѳедоръ Сергѣевичъ Гагаринъ, во время варшавскаго возмущенія 1795 г. былъ убитъ во главѣ полка своего. Прасковья Юрьевна и другія русскія дамы были взяты подъ стражу и пробыли нѣсколько времени въ заточеніи, не весьма тягостномъ, потому что знакомые ея изъ варшавскаго общества оказывали ей вниманіе и разныя услуги. Князь Вяземскій, будучи въ отставкѣ, пріѣзжалъ къ семейству своему, которое гостило въ Мещерскомъ. Близость къ г. Пензѣ, многія пріятныя сосѣдства, между прочими Любичи, помѣстье, въ которомъ постоянно, лѣтомъ и зимою, жилъ Николай Ивановичъ Кривцовъ, со всѣми удобствами и прихотями англійскаго комфорта, придавали пребыванію въ Мещерскомъ особенное значеніе и удовольствіе.

Съ самаго пріѣзда моего сюда, собирался я воспользоваться благосклоннымъ позволеніемъ вашего высокопревосходительства и напомнить вамъ о себѣ письмомъ; но съ самаго пріѣзда былъ я отвлекаемъ отъ сей пріятной обязанности непріятными препятствіями. Какъ олицетворенная зараза, появленіемъ своимъ въ здѣшнія степи, я обратилъ нашъ домъ, въ лазаретъ.. Сперва самъ подалъ, примѣръ и занемогъ: тамъ поочередно почти всѣ домашніе мои болѣе или менѣе пугали меня припадками болѣзни, и теперь еще нѣтъ общаго выздоровленія. Удаленіе отъ скорой помощи, отсутствіе доктора, неизвѣстность, къ какому средству прибѣгнуть, боязнь усилить болѣзнь вредными пособіями или упустить удобное время для облегченія — тяжко мучатъ сердце, когда однообразіе уединенія замѣняется безпокойствіями и опасеніями уединенія. При такихъ неблагопріятныхъ обстоятельтвахъ, я не имѣлъ, духа писать къ вамъ, хотя и всегда увѣренъ въ постоянномъ и живомъ, сочувствіи вашемъ во всѣхъ заботахъ и радостяхъ моихъ. Пользуюсь первымъ роздыхомъ для исполненія желанія сердечнаго. Я пріѣхалъ сюда съ большими планами для предбудущихъ занятій, но тоже безпокойствіе духа было мнѣ и тутъ помѣхою. Вы, можетъ быть, подумаете, что я и въ этомъ случаѣ сваливаю съ больной головы на здоровую и что не однѣ тревоги сердечныя, но частью и малодушіе, свойственное нашему поколѣнію Русскихъ литераторовъ, держитъ меня на ребяческихъ помочахъ и не даетъ далеко уходить, а кружитъ около себя, въ очеркѣ, обведенномъ лѣнью и боязнью груда постояннаго и упорнаго.

Можетъ быть, я и не заспорю съ вами: ибо по примѣру Карамзина увѣренъ, что привычка труда не только не уступаетъ при стеченіи непріятныхъ обстоятельствъ, но напротивъ служитъ подкрѣпительною союзницею для сохраненія бодрости и спасительнаго терпѣнія. Но не каждому готова служить эта союзница: надобно умѣть ее заслужить, а въ этомъ-то и затрудненіе. Надобно быть сложенія плотнаго, а мы свойства тщедушнаго и нервическаго, какъ наша эпоха. Мы всегда и вездѣ подъ вліяніемъ минуты: нѣтъ на жизни нашей отраженія единства, дѣйствія полнаго и безпрерывнаго. Однимъ словомъ, мы — натуры романтической, а не классической: въ насъ нѣтъ запаса на Иліаду, сотканную цѣлымъ кускомъ; мы вытыкаемъ поэмы полотнищами, въ строфахъ, и то еще съ точками, съ умолчаніями и бѣлыми промежутками въ основѣ. Я однако же избралъ себѣ если не трудъ, то по крайней мѣрѣ работу постоянную: перевожу романъ В. Constant, Адольфъ. Не пугайтесь, этотъ выборъ — не романтическая прихоть. Не знаю, читали ли вы эту книгу, изданную еще въ 1814 году, но у насъ, кажется, мало извѣстную. Этотъ романъ весь истина. Это историческій курсъ сердца человѣческаго, или изслѣдованіе нѣкоторыхъ его тайнъ. Сдѣлайте одолженіе, дайте себѣ трудъ поискать въ собраніи рецензій Дюссо, которое у васъ есть, упоминается ли о немъ. Этого романа вышло, кажется, три изданія отъ 14 до 24 года. Если найдете критику дѣльную, т. е. обстоятельную, не откажите въ одолженіи доставить мнѣ ее, или присылкою по почтѣ тома, содержащаго оную (который возвращу по слѣдующей же почтѣ), или спискомъ съ нея, буде найдется у васъ досужій переписчикъ. Мнѣ совѣстно набиваться къ вамъ съ такими мелочными и случными просьбами, но я на опытѣ знаю ваше долготерпѣніе и вашу благотворительность, когда идетъ дѣло о книжномъ и литературномъ вспомоществованіи. Благодарность даетъ мнѣ смѣлость. Сюда, только по Скверной Пчелѣ., Московскимъ Вѣдомостямъ и Галатеѣ, доходитъ до меня невнятный гулъ дѣйствій русскаго литературнаго міра. Другихъ журналовъ не вижу, но довольно и этихъ, чтобы знать, что все еще дерутся. Не понимаю, какъ Раичь могъ унизиться до такой степени. Галатея его напоминаетъ мнѣ московскихъ бабъ, торгующихъ на перекресткахъ гнилыми яблоками: тотъ же товаръ и тѣ же ругательства. Мнѣ все не вѣрится, что самъ Раичь — хозяинъ своего журнала: я ожидалъ бы отъ него болѣе благопристойности и по характеру его, и по прежнимъ мнѣніямъ объ общей невѣжливости нашихъ журналистовъ. Теперь скорѣе можно, согласно съ ошибкою вашею, принять его за Равича, чѣмъ за Раича. Критики его болѣе отзываются героемъ поэмы Василія Львовича, чѣмъ воспитанникомъ Виргилія и Тасса, образовавшагося въ школѣ Георгинъ и Освобожденнаго Іерусалима. Ради Бога, вымойте ему голову порядкомъ и отмойте отъ N. N. Раичь нѣкоторымъ образомъ вашъ крестникъ: вы воспріяли его изъ чернильной купели, осѣнили знаменіемъ академической медали: на вашей душѣ лежитъ обязанность ограждать его отъ Нечистаго, а что можетъ быть нечище статей N. N. и Шаховскаго? Дуньте и плюньте еще разъ за Раича! А что дѣлаетъ мой крестникъ, Телеграфъ, отъ котораго также я отрекся? Кажется, его что-то крѣпко жмутъ; но у Полеваго тройнымъ булатомъ грудь вооружена: оттерпится..... Если я отсталъ отъ русской литературности (грѣшно называть ее литературою), и если впрочемъ можно отстать отъ того, что не идетъ, то взамѣнъ продовольствую себя Французскими пособіями. По милости Ланскаго читаю Journal des Débats, по счастливой находкѣ получаю отъ сосѣда Le Globe и нашелъ у себя нѣсколько новостей прошлогоднихъ, присланныхъ мнѣ Белизаромъ изъ Петербурга. При этомъ каминъ, трубка во рту, халатъ на плечахъ, разнородные съѣстные припасы за утреннимъ чаемъ — и, не будь болѣзней на свѣтѣ, я благословлялъ бы отъ чистаго сердца мое житье-бытье на гостепріимной почвѣ, которою, Божіею милостію, владѣетъ П. А. Кологривовъ, еще не возвратившійся изъ своей тяжебной поѣздки, угрожающей мнѣ и вамъ на возвратномъ пути чтеніемъ новыхъ записокъ à la Beaumarchais.

Я былъ очень опечаленъ смертью Нелединскаго и его дочери и сильно пораженъ ужаснымъ жребіемъ несчастнаго Грибоѣдова. Давно ли видѣлъ я его въ Петербургѣ блестящимъ счастливцемъ, на возвышеніи государственныхъ удачъ, давно завидовалъ ему, что онъ ѣдетъ посланникомъ въ Персію, въ край, который для моего воображенія имѣлъ всегда приманку чудесности восточныхъ сказокъ, обѣщалъ ему навѣстить его въ Тегеранѣ и еще на дняхъ, до полученія роковаго извѣстія. говорилъ женѣ, что, не будь войны на востокѣ, я нынѣшнимъ лѣтомъ съѣздилъ бы къ нему? Какъ судьба играетъ нами и какъ люто иногда! Я такъ себѣ живо представляю пылкаго Грибоѣдова, защищающагося отъ изступленныхъ убійцъ, изнемогающаго подъ ихъ ударами. И тутъ есть что-то похожее на сказочный бредъ, но бредъ ужасный и тяготительный. — Со временемъ хотѣлъ бы я написать біографическое извѣстіе о Нелединскомъ и, съ согласія его наслѣдниковъ, собрать и издать его стихотворенія. Прибѣгну тогда къ содѣйствію вашей памяти: вамъ, вѣрно, извѣстны нѣкоторыя подробности изъ его жизни. Какъ мнѣ желается, чтобы вы въ дополненіе къ вашимъ Запискамъ написали воспоминанія свои о Карамзинѣ, хотя не въ полномъ видѣ, а въ видѣ матеріаловъ, біографическихъ. Никто лучше вашего не слѣдовалъ за всею его жизнью: она вся въ вашей памяти и въ вашемъ сердцѣ, и если вы не сохраните ея, то она пропадетъ безъ слѣдовъ: разумѣется, говорю здѣсь, такъ сказать, о драматической, дѣйствующей части жизни его. У меня лежитъ на сердцѣ потребность и обязанность принести дань памяти его, но безъ вашего пособія жизнеописаніе, начертанное мною, или кѣмъ бы то ни было, будетъ безъ души, безъ движенія. Окажите мнѣ благодѣяніе и значительную услугу русской словесности. — Отыскали-ли вы кабакъ, ученую дочь и пьянаго отца, о которыхъ намъ говорили? Желалъ бы я знать подробности этого романическаго похода и жалѣло, что не могъ бытъ вамъ товарищемъ.

Жена моя и все мое семейство свидѣтельствуютъ вамъ душевное почтеніе. Меньшая дочь наша вѣрна въ страсти, которую вы ей внушили: предпочтительно предъ другими читаетъ и выучиваетъ наизусть ваши стихи. На дняхъ отыскала она въ бумагахъ моихъ вашу визитную карточку, вскричала: «ахъ, душечка мой Дмитріевъ!» и бросилась ее цѣловать. Отцу и не годилось бы такъ обнаруживать слабости дочери своей, но я надѣюсь на вашу скромность и не боюсь огласки.

Примите на себя трудъ передать мой усердный поклонъ В. Г. Измайлову. Не знаете-ли чего о Дашковѣ? — Если вамъ угодно будетъ удостоить и порадовать меня письмомъ, то напишите его прямо въ Пензу, съ которою ведемъ почтовыя сношенія, хотя и находимся въ Саратовской губерніи.

II. С.-Петербургъ, 17 іюня 1880

Насъ было порадовали надеждою увидѣть здѣсь ваше высокопревосходительство. Кто-то писалъ изъ Москвы, что вы готовите дорожную карету и собираетесь прогуляться въ Ригу и Ревель; но вашъ петербургскій корреспондентъ, Франкъ, сказывалъ мнѣ, что въ послѣднемъ письмѣ своемъ вы ни слова не упоминаете объ отъѣздѣ. И такъ надеждѣ нашей, кажется, не сбыться.

Какъ надежды, такъ и заключенія часто обманчивы. Зная ваше благосклонно- сатирическое мнѣніе обо мнѣ, я увѣренъ, что если и прихожу вамъ иногда на память, то не иначе какъ въ вихрѣ вѣчнаго движенія, увлеченный волною бала, спектакля или обѣда — теперь въ Малой Морской, черезъ часъ на Петергофской дорогѣ, а черезъ два — на Черной рѣчкѣ. Ахъ! Вашими устами-бы медъ пить, или вашими догадками бы веселиться! Но дѣло совсѣмъ не такъ, какъ вы полагаете. Я — домосѣдъ; вотъ уже двѣ недѣли. какъ не выхожу изъ комнаты: правда, дли поясненія вамъ загадки:, слишкомъ для васъ мудреной, прибавить долженъ я: и едва хожу по комнатѣ.

Меня вывалили изъ дрожекъ или правильнѣе — повалили съ дрожками на Каменноостровскомъ мосту и зашибли больно лѣвую ногу. Опасности не было и нѣтъ, но была, есть и будетъ еще, — не знаю на долго ли, — скука одиночества и заточенія: довольно и того для моихъ кочующихъ обычаевъ. — Я виноватъ передъ вами, писалъ къ вамъ только однажды, въ письмѣ Карамзиныхъ; но въ письмахъ къ женѣ моей часто были обращенія къ вамъ, и я поручалъ ей сообщать в. в. п-ву все то, что до меня касалось и дѣлалось со мною любопытнаго. Все, что могу прибавить къ тому, есть то, что числюсь въ службѣ, но не скажу еще, что служу, хотя исправляю нѣкоторую должность, а именно производителя дѣлъ въ Коммерческомъ Совѣтѣ. Но тутъ и занятій мало, и средствъ выказаться еще менѣе.... Эта служба въ родѣ службы П-ва въ Обществѣ Любителей Русской Словесности, съ тою разницею, что мои члены умнѣе его членовъ..... Надѣюсь со временемъ выкарабкаться изъ тины и выплыть на свѣжую воду. Бенкендорфъ мнѣ именно сказывалъ, что государево желаніе есть занять меня службою дѣятельною и видною. Мнѣ обѣщано, что Государѣ, по возвращеніи своемъ, призоветъ меня къ себѣ. Такимъ образомъ я жду и не лѣзу впередъ, чтобы не показаться слишкомъ. нетерпѣливымъ и неумѣреннымъ. Кажется, министръ расположенъ ко мнѣ хорошо, внимателенъ, не смотря на свою холодную сухость: но сблизиться съ нимъ трудно, а въ особенности мнѣ. При всемъ истинно-государственномъ умѣ своемъ, просвѣщенномъ и открытомъ, онъ имѣетъ и слабости тѣснаго самолюбія: одна изъ нихъ — увѣренность, что никто лучше его, никто кромѣ его не умѣетъ писать по русски; что языкъ и слогъ Карамзина не свойственны духу Русскаго народа. Въ этомъ отношеніи, назначеніе мое, по волѣ Государя, въ министерство его было ему нѣсколько не пріятно: онъ видѣлъ во мнѣ русскаго литератора, котораго налагаютъ ему для русской редакціи, какъ будто вслѣдствіе неодобренія бумагъ, у него писанныхъ. Мнѣ сказывали о томъ люди ему приближенные, и самъ онъ повторялъ мнѣ, что пишетъ все обыкновенно самъ, говоря, что никогда другому нельзя передавать вѣрно чужія мысли, а поправлять чужую редакцію труднѣе, чѣмъ составить ее самому. Поэтому я опредѣленъ именно въ такое министерство, въ которомъ у меня руки связаны и буду дѣйствовать вопреки способностямъ своимъ. Впрочемъ, творю волю не мою, а волю пославшаго мя. — Между тѣмъ, дѣла не дѣлай, а отъ дѣла не бѣгай. Служба меня не занимаетъ дѣйствительно, а отрицательно, т. е. мѣшаетъ заниматься литературою. Нѣсколько часовъ утра, проведенныхъ ежедневно въ департаментѣ, наводятъ на весь день какую-то тупость въ понятіяхъ и охлажденіе къ умственной дѣятельности. Со временемъ, можетъ быть, и тутъ будетъ благопріятный переломъ, и умъ пріучится дѣйствовать на обѣ руки.

Податель письма сего — Михаилъ Даниловичъ Деларю, нашъ молодой поэтъ и едва-ли не родственникъ, или не свойственникъ вашъ, покрайней мѣрѣ вашъ сиволжанинъ. Онъ вамъ будетъ живая грамота о дѣйствіяхъ и бездѣйствіи нашего литературнаго міра. Спросите у него собраніе эпиграфовъ ко всѣмъ русскимъ журналамъ, пріисканныхъ изъ комедіи Горе отъ ума. Есть между ними довольно забавные, и этотъ документъ годится въ вашу литературную кунстъ- камеру. Вообразите, что на дняхъ объявляютъ мнѣ о пріѣздѣ графа Хвостова, у котораго я отъ роду не бывалъ. Я былъ одинъ, и испугался tête à tête: велѣлъ извиниться, ссылаясь на доктора, который перевязывалъ мнѣ ногу. При третьемъ я принялъ бы его непремѣнно. Онъ пріѣзжалъ освѣдомляться о моемъ здоровьѣ. Дѣлать нечего: какъ выздоровлю, надобно будетъ съѣздить къ нему. Старикъ Тесье написалъ въ Москвѣ книгу: Les délices de la convalescence, а мнѣ предстоятъ ies tribulations de la convalescence. — Пожалѣвъ о смерти добраго Измайлова, подумалъ я и о вашей грусти. Вы любили его и имѣли въ немъ собесѣдника, съ которымъ можно было вамъ мѣняться не однѣми словами, а и мыслями. Закажите, по данному вами плану, некрологическую статью о немъ Иванчину-Писареву и подарите ею Литературную Газету. Измайловъ оставилъ по себѣ честную память, которую надобно сберечь. Нѣтъ ли у васъ писемъ его, удобныхъ быть напечатанными и приложенными къ некрологіи его? При нынѣшнемъ упадкѣ нравственномъ нашего литтералитета, должно выставлять въ примѣръ и въ пристыженіе имена литераторовъ честныхъ, добросовѣстныхъ и чистыхъ. Покойникъ принадлежалъ къ сему числу: иль твореніи его, можетъ быть, и немногому научишься, но изъ жизни его научишься уважать занятія литературныя и облагороживать свои спoсобности.

Карамзины — въ Ревелѣ; они здоровы, но жалуются на лѣто, которое и здѣсь достойно жалобы и жалости. Въ воздухѣ просто осенняя свѣжесть и суровость. Какъ московское лѣто обходится съ нашимъ садомъ, мягче и вѣжливѣе ли петербургскаго съ дачами, въ которыхъ зябнутъ и мокнутъ? — Дашкова, возмужавшаго или омужавшаго, я еще не видалъ. Любови, и юстиція отбили его отъ старыухъ пріятелей: если онъ и сохранилъ къ нимъ дружбу, то совершенно платоническую. Съ тѣхъ поръ что я боленъ, я его вовсе не видалъ, а и прежде видѣлся съ нимъ только, когда зайду къ нему попросить его о какомъ нибудь дѣлѣ. Предположеніе въ дружбѣ съ министромъ навязываетъ всегда на шею искателей и просителей, требующихъ вашего посредничества. Я отказывать не умѣю и не люблю; берусь быть проводникомъ, а не пружиною, и слѣдовательно за дѣйствіе не отвѣчаю. Дашковъ говорилъ мнѣ прежде о желаніи отпроситься въ отпускъ недѣль на шесть, чтобы повезти молодую свою къ матушкѣ его. Вѣроятно, вы увидите его въ Москвѣ нынѣшнимъ лѣтомъ. — Я и самъ надѣюсь побывать у васъ въ гостяхъ въ концѣ іюля. — Жуковскій теперь въ Царскомъ Селѣ съ Наслѣдникомъ. Онъ все тотъ же, добръ, чистъ, благодушенъ, какъ истинный ученикъ Карамзина; но для дружбы также потерянъ, т. е. для друзей. Рѣшите.и, но весь день его посвященъ ученію внутреннему или внѣшнему: онъ или учится, или учитъ. Дай Богъ трудамъ его имѣть успѣхъ и дать ему Россіи если не поэму, то Героя поэмы для будущихъ поэтовъ Русскихъ. — Государя ожидаютъ сюда къ 24-му, а вслѣдъ за нимъ Петергофскій праздникъ и обнародованіе, столь давно обѣщанное, новыхъ постановленій и преобразованіи государственныхъ и гражданскихъ. — Примите и пр.

P. S. Дашковь легокъ на поминѣ и совѣсть у него чуткая: онъ какъ нарочно былъ у меня сегодня и опровергнулъ мои обвиненія.

III. Остафьево. 30 октября, 1830 г

Нѣсколько разъ просилъ я изъ Москвы вѣстей о в. в. п-вѣ и зналъ, что вы здоровы. Теперь лично напоминаю вамъ о себѣ, чтобы узнать отъ васъ самихъ, какъ выносите и проводите эту горестную годину. Вотъ и жаль, что не совершили предполагаемыхъ поѣздокъ въ Ревель и Петербургъ. Вы избѣжали бы печальнаго зрѣлища и тяжкихъ впечатлѣній. Разумѣется, и заочно сердце страждетъ, зная ближнихъ и знакомыхъ въ виду подобной гибели, но все въ отдаленіи имѣешь минуты невольнаго отдыха. Легче идти на приступъ, чѣмъ жить въ осажденномъ городѣ, а Москва теперь точно въ осадѣ у лютаго врага. Слава Богу, кажется, ревность его утихаетъ и опасность уменьшаемъ. И мы тоже живемъ въ осадъ, окопались рвами, заперли ворота и по счастью, донынѣ врагъ не приступалъ къ границамъ нашимъ. Долго не зналъ я, на что рѣшиться: оставаться ли въ деревнѣ или переѣхать въ городъ: но по разнымъ обстоятельствамъ вынужденъ былъ избрать предпочтительно первое послѣднему и, слава Богу, попа не имѣю причины раскаиваться. Сначала было очень тяжело; тяжело и нынѣ, особливо же при полученіи московской почты, когда она приноситъ страшные итоги Погодина; но человѣческая природа не выдерживаетъ долго сильнаго напряженія, нервы въ горести и въ радости растягиваются мало по малу, и за исключеніемъ новыхъ потрясеній, привыкаешь къ своему положенію. Такъ было и со мною. Фонъ Визинъ будетъ обязанъ за свою біографію холерѣ: покрайней мѣрѣ, ревностно занимаюсь ею и, по поводу двухъ комедій его, написалъ большую главу о нашемъ театрѣ или ѳеатрѣ. Боюсь, не слишкомъ ли расписался и разгулялся на просторѣ по пустому мѣсту, ибо театръ нашъ не что иное. Чтобы напитаться стариною нашею, перечиталъ я множество русскихъ книгъ прошлаго столѣтія; дошло дѣло даже и до Тредьяковскаго. Эти чтенія даютъ мнѣ большую охоту написать обозрѣніе русской словесности и выдать Русскую Библіотеку, т. е. выборъ изъ нашихъ стариковъ, которые право были лучше насъ, покрайней мѣрѣ сочнѣе. Въ одномъ Сумароковѣ болѣе мыслей и остроумія, чѣмъ во всѣхъ журналистахъ нашихъ. Изъ него можно бы составить два или три тома весьма любопытныхъ. Не знаете ли вы, есть ли у него комедія, написанная на Эмина? Въ комедіи его «Ядовитый» есть лицо Геростратъ, которое должно быть на кого нибудь нацѣлено, и мнѣ сдается, не на Эмина-ли. Онъ говоритъ въ одной сценѣ:

«О Юпитеръ, о Магометъ, о безмолвный пустынникъ Балтійскаго порта!» Что значитъ этотъ пустынникъ?.. Извините меня, что я въ такое время приступаю къ вамъ съ подобными пустяками. Охота пуще неволи. — Отъ Карамзиныхъ получаю добрыя вѣсти: они безпокоятся только о насъ и сострадаютъ Москвѣ. Должно надѣяться, что бѣда минуетъ ихъ. — Что дѣлаетъ литература наша въ эту холерическую годину? Въ числѣ новостей ограничиваюсь убійственною литературою Маркуса и Погодина, а прочаго не читаю. Грѣшно злословить въ нынѣшніе дни но, Господи прости мое прегрѣшеніе, а Полевому холера съ руки: онъ вѣрно сошлется на заразу въ запоздалости слѣдующихъ томовъ Исторіи. — Знаете ли вы что нибудь о Дашковѣ? Возвратился ли онъ въ Петербургъ, или сидитъ гдѣ нибудь въ засадѣ карантиновъ.

Если в. в. п-во захотите утѣшить меня увѣдомленіемъ о себѣ, то прошу надписать письмо свое въ Подольскъ въ село Остафьево. Почта отходитъ изъ Москвы по понедѣльникамъ и пятницамъ.

IV Декабря 11, 1830 Остафьево

Поздравляю в. в. п-во съ выздоровленіемъ Москвы. Слышу, что и англійскій клубъ уже ожилъ. Холера прошла или проходитъ; теперь начнетъ свирѣпствовать другая зараза, зараза разговоровъ холерическихъ. Легко понимаю, что съ мнительнымъ воображеніемъ можно будетъ схватить эту болѣзнь за столомъ въ газетной компаніи, въ которой весь воздухъ сопрется отъ преній и анекдотовъ князя Г., Яковлева и пр. Ко мнѣ прилетѣлъ уже въ ковчегъ воронъ послѣ потопа, — Телеграфъ, котораго я давно не видалъ. Они все въ своемъ допотопномъ положеніи. А каково кажется вамъ запрещеніе Литературной Газеты? По журнальному достоинству она подлежала выговору, но въ политическомъ отношеніи была совершенно невинна.

Впрочемъ, что и говорить о паденіи Литературной Газеты, когда общее землетрясеніе ставитъ вверхъ дномъ всю Европу. Какой будетъ этому конецъ: А пока не хорошо! Между тѣмъ я, подъ шумомъ, взрывовъ волкановъ политическихъ и паденіи газетъ и царствъ, дописываю въ тишинѣ своего Ф. Визина. Завтра при помощи Божіей допишу послѣднюю главу. Тутъ стану исправлять, переписывать на бѣло и въ скорости надѣюсь представить вамъ на студъ.

V

Спб. 13 апрѣля, 1832.

Я все выжидалъ случая, какъ бы письму моему явиться къ в. в., п-ву не съ пустыми руками. Вотъ оно и передаетъ вамъ подарокъ отъ Пушкина. Хотя я во все это время и не имѣлъ чести писать лично къ вамъ, но надѣюсь, что изъ писемъ моихъ къ женѣ и къ Тургеневу вы видѣли какъ память и преданность мои неизмѣнно вѣрны вамъ. Отпускаемъ къ вамъ своихъ дорогихъ Москвичей, которые пораскажутъ о нашемъ петербургскомъ житьѣ-бытьѣ. Хорошо, если заслушались бы вы и пріѣхали смотрѣть сами на то, что у насъ дѣлается, если что и дѣлается. На первый случай рекомендую вамъ новую книжную лавку — Смирдина, первую европейскую лавку съ русскими книгами. Въ ней не темно не, холодно, не сыро и не грязно: говорю не въ литературномъ отношеніи. Вездѣ — красное дерево, бронза, все такъ нарядно и такъ блеститъ, что русскимъ книгамъ должно быть совѣстно тутъ. По-не-волѣ вспомнишь стихъ Крылова —

Объ обѣдѣ для новоселья, на которомъ журналисты перепились пьяные и за который потомъ въ журналахъ передрались, говорить не стану. Увидимъ, какова будетъ дижестія этого обѣда, т. е. альманахъ; который обязались мы поставить въ благодарность на хлѣбъ-соль. Здѣсь есть довольно много движенія въ литературѣ, но движенія безъ дѣятельности и дѣйствія. Смирдинъ, сказываютъ, снимаетъ Сѣверную Пчелу и Сынъ Отечества и даетъ, за право прежнимъ откупщикамъ по 60 или 50 тысячь ежегодно. —

Здѣсь говорятъ, что Уваровъ будетъ товарищемъ министра просвѣщенія, а другіе — и министромъ. Не знаютъ: радоваться ли тому.... Чего бы лучше Блудова на это министерство? — Хомяковъ читалъ намъ свою трагедію «Дмитрій Самозванецъ», продолженіе и въ родѣ трагедіи Пушкина, но въ ней есть болѣе лирическаго. Вообще произведеніе очень замѣчательное и показывающее зрѣющій талантъ автора. Онъ отдастъ ее въ печать, и кажется она уже вышла изъ когтей цензуры съ немногими царапинами. Совѣтую вамъ, выписать новое сочиненіе Сальванди «La Révolution et les Révolutionnares», второе изданіе: въ первомъ дается отчетъ въ 16 мѣсяцахъ. въ другомъ добавленномъ изданіи уже 20. Здѣсь его нѣтъ въ продажѣ, а то поспѣшилъ. бы и къ вамъ. Въ немъ живо и горячо описывается состояніе нынѣшней Франціи. — Политическихъ новостей здѣсь нѣтъ: всѣ глаза выпучены на Бельгію и на Анкону и ожидаютъ, чѣмъ они разрѣшатся. Я думаю, мышью. — Aurons nous la paix ou la guerre? спрашивали у Талейрана: Ni l’une ni l’autre — отвѣчалъ онъ. И сей отвѣтъ удивительно вѣрно характеризуетъ нашу эпоху. Главное политическое событіе въ Петербурге есть запрещеніе азартныхъ игръ: этою мѣрою усилилась оппозиція. И старикъ Румянцовъ того и смотри займетъ у насъ мѣсто старика Лафайета. Вижу довольно часто Блудова и рѣдко Дашкова, который самъ никуда не ѣздитъ и принимаетъ къ себѣ только въ означенные дни. Жуковскій, разумѣется, все тотъ же. Жаль, что здоровье его опять портится, судья по желтому лицу его. — Всѣ ваши знакомые ожидаютъ васъ весною сюда. Право. прогуляйтесь къ намъ. Угостимъ васъ, какъ только умѣемъ и можемъ. Въ ожиданіи пріятнаго событія надеждъ нашихъ. Имѣю честь и пр.

VI С. П-бургъ. іюня 1837

Позвольте мнѣ поднести в. в. п-ву въ подарокъ картинку, которая, вѣроятно намъ полюбится. По крайней мѣрѣ купилъ я ее въ надеждѣ, что и она займетъ мѣстечко на одной изъ разнообразныхъ вашихъ стѣнъ.. Не пропадите только привидѣнія и отыщите его между деревьями. Вотъ, и лѣто на дворѣ, или по крайней мѣрѣ въ календарѣ, а у насъ такой холодъ, что сущая осень; но не менѣе того настала обыкновенная пора вашихъ путевыхъ предположеній и, судя по письму нашему къ Екатеринѣ Андреевнѣ, есть никоторыя вѣроятности и въ пользу Петербурга. Милости просимъ! Карамзины уже отправились въ Ревель и приказали сказать вамъ, что будутъ сидѣть у моря и ждать васъ. Въ августѣ отправятся они въ Дерптъ. Вообще нашъ кругъ рѣдѣетъ Жуковскаго здоровье такъ плохо, что рѣшеніемъ медиковъ, присланныхъ къ нему на совѣщаніе отъ Императора, положено ему ѣхать въ Эмсъ, а на зиму въ Италію, или въ южную Германію. Не смотря, что жаль разстаться съ нимъ на годъ, но я перекрестился отъ радости и разцѣловалъ доктора Арендта, когда узналъ, что дѣло рѣшено. Все это время Жуковскій истинно сокрушалъ насъ болѣзненнымъ лицомъ своимъ. Постоянное кровотеченіе совершенно изнурило его и угрожаетъ водяною. Онъ бѣлъ, желтъ и прозраченъ какъ воскъ. Духъ его былъ также въ разительномъ упадкѣ. Дай Богъ, чтобы время не ушло и воды могли бы помочь ему. Тургеневъ также пускается странствовать по бѣлому снѣгу, не зная, гдѣ бросить якорь свой за разными холерными и политическими карантинами, разставленными вдоль и поперекъ Европы. На подставу возвратился къ намъ Михаилъ Вьельгорскій, нимало не измѣнившійся въ трехлѣтнее отсутствіе, хотя и выучился языкамъ греческому и еврейскому и окурился германскою Философіею. Но всѣ эти пріобрѣтенія не подавили собственности его, и онъ попрежнему милъ, любезенъ и добрый пріятель. Здѣсь есть еще замѣчательный гость: Поццо ди Борго, но я еще не встрѣчалъ его и даже не слыхалъ о немъ ничего особеннаго и животрепещущаго. — Городскія гостинныя уже закрыты, а сельскія за холодомъ еще не растворены, и такимъ образомъ люди не сходятся, и движеніе общежитія пока въ оцѣпенѣніи. Впрочемъ, Петербургъ такой глухой городъ, что не скоро дождешься въ немъ эха. Здѣсь на дѣлѣ сбывается извѣстная шутка иностранца, что въ Россіи рѣчи мерзнутъ въ воздухѣ; по крайней мѣрѣ — умныя. Въ литературномъ мірѣ, за исключеніемъ обѣщаннаго позволенія, даннаго Пушкину, — издавать газету и съ политическими извѣстіями, нѣтъ ничего новаго. Но и это важное событіе, ибо подрываетъ журнальный откупъ, снятый Гречемъ и Булгаринымъ. Желая воскресить для васъ А. Е. Измайлова, сообщу вамъ одинъ анекдотъ о графѣ Хвостовѣ. Онъ публично упалъ и растянулся на землѣ, на Елагинскомъ гуляньѣ, садясь въ коляску свою. Жена завизжала, и весь народъ бросился смотрѣть его и слушать ее; но все обошлось безъ бѣды, и града подняли, какъ, ни въ чемъ не бывало. Приключеніе это, вѣроятно. будетъ воспѣто самимъ Хвостовыми. Быль и другой случай подъ деревомъ въ Лѣтнемъ саду. За неимѣніемъ Измайлова неугодно ли будетъ в. в. п-ву предложить этотъ сюжетъ сосѣду вашему Неѣлову. Впрочемъ, бѣдный Хвостовъ жалокъ; онъ такъ дряхлъ и разслабъ, что недолго осталось ему публично падать, писать и…

Молодое министерство наше хвораетъ, т. е. не нравственно и не политически, а просто — тѣлесно. Блудовъ и Дашковъ — не здоровы. Перваго я видѣлъ, онъ простудился; другаго мало видишь и здороваго, а о больномъ и говорить нечего. Онъ, я думаю, хотѣлъ бы заочно показывать и языкъ свой доктору, если можно. Всѣ общіе друзья наши свидѣтельствуютъ вамъ свое почтеніе, а здѣсь остающіеся приглашаютъ васъ въ гости. Получили-ли вы отъ Беллизара нѣсколько изъ новопривезенныхъ книгъ? Есть между прочимъ и довольно замѣчательныя, хотя ультра-романтическая литература, т. е. уголовная, тюремная, лобная и циническая, овладѣла почти всѣми типографическими станками. Есть книга: La pile de Volta, recueil d’anecdotes violentes, publiées par un partisan de la litterature galvanique. Книга пустая, но заглавіе очень хорошо, а эпиграфъ еще лучше: Vous voulez des secousses nerveuses, vous en aurez. И въ самомъ дѣлѣ, книга, которую не нужно запивать готманскими каплями, теперь не произведешь никакого дѣйствія.

VII. С-пб. 19 іюля 1632

Я былъ тронутъ живѣйшимъ чувствомъ благодарности, получивъ обязательное письмо в. в. и-за — лестное и драгоцѣнное свидѣтельство вашего вниманія и заочнаго дружескаго благорасположенія къ Остафьевскому имениннику, ибо, когда меня и нѣтъ, я все таки именинникъ въ одномъ Остафьевѣ. Въ другомъ мѣстѣ, гдѣ бы то ни было, я — просто безыменный. Тамъ сердце, память и всѣ чувства души даютъ какой-то особенный смыслъ Петрову дню и смыслъ непереводимый, во всѣхъ отношеніяхъ этого слова. Ни на какой языкъ и никакъ съ мѣста его не переведешь. Сколькихъ уже нѣтъ, которые праздновали съ нами этотъ день: изъ живыхъ — какъ многихъ судьба разбросала и растасовала: кого вверхъ, кого внизъ, а все разрознила. — Отъ Жуковскаго и маленькаго Гримма-пилигрима имѣли мы извѣстія изъ Любека. Они доплыли благополучно, хотя плыли съ трудомъ и опасностью. Погода была довольно крутая. Теперь и они разъѣхались каждый въ свою сторону. Жуковскій на морѣ чувствовалъ себѣ бодрѣе и здоровѣй, по крайней мѣрѣ кровь остановилась. Хорошо, что успѣлъ онъ во время убраться. Холера сильно свирѣпствуетъ въ Любекѣ, и вѣроятно пароходное сообщеніе съ Петербургомъ на время прекратится. Холера разнеслась и по водамъ, между прочимъ въ Теплицѣ, а какъ слышно — и въ Карлсбадѣ, Видно, никому не миновать ея. Беллизаръ сказывалъ мнѣ, что онъ вамъ постоянно пересылаетъ замѣчательныя новости. Авось, не доставилъ онъ еще слѣдующей, и мой гостинецъ не опоздаетъ. Это — письма молодаго кн. Мещерскаго, сына Синодальнаго и письма нѣсколько синодскія, а съ другой стороны много ребяческаго жара и болтовни, много самохвальства, не только патріотическаго, которое извинительно и даже увлекательно, когда оно поддержано дарованіемъ, но много самохвальства личнаго и вовсе не приличнаго. Признаюсь, излишній патріотизмъ и въ самомъ эпиграфѣ. Выходя на бой съ Европою, смѣшно взять Шаховскаго герольдомъ своимъ, смѣшно имѣть союзникомъ себѣ и Mr. Masclet. Съ ними не далеко уйдешь и никого не испугаешь. Впрочемъ, книгу все прочесть можно съ любопытствомъ и съ желаніемъ автору болѣе зрѣлости въ мысляхъ, ибо благонамѣренность одна въ подобныхъ случаяхъ недостаточна. Испанская пословица говоритъ, что адъ вымощенъ благими намѣреніями. Что въ нихъ, когда они разряжаются промахами! Намъ обѣщаютъ новую оду на сооруженіе колонны, которое послѣдуетъ 30 августа. Вотъ, в. в. п-во, пріѣзжайте на этотъ праздникъ, т. ѣ. не на оду, а на колонну. Въ Ревель уже вамъ ѣхать не за чѣмъ, по крайней мѣрѣ не застанете болѣе тамъ Карамзиныхъ. 20 нынѣшнаго мѣсяца выѣзжаютъ они въ Дерптъ. Молодой или будущій газетчикъ занятъ своею беременностію. Тяжелый подвигъ, особенно при недостаткѣ сотрудниковъ. Пришлите что-нибудь новорожденному на зубокъ. — Смирдинъ замышляетъ новое изданіе Исторіи Россійской. А что дѣлаетъ кривой романистъ и слѣпой историкъ? Здѣсь говорили, что онъ будетъ въ числѣ депутаціи, которая отправляется изъ Москвы благодарить государя отъ лица купечества.

VIII. Спб. 17 сент. 1832

Благодѣтельное пособіе в. в. п-ва бѣдному Реуту; пришло въ самую пору и послужило ему добрыми проводами въ дальній путь. Онъ вскорѣ послѣ того и скончался. Извините меня, что извѣщаю васъ поздно о немедленномъ исполненіи порученія вашего. Я и самъ былъ боленъ ц озабоченъ разными хлопотами; теперь при мертвой буквѣ посылаю вамъ и живую граммату — поэта Пушкина и будущаго газетчика. Благословите его на новое поприще. Авось, съ легкой руки вашей одержитъ онъ побѣду надъ врагами ада, т. е. Телеграфа, зажметъ ротъ Пчелѣ и прочиститъ стекла Телескопу. Новостей политическихъ и литературныхъ сообщать вамъ нечего, если и есть онѣ: Home n’est plus dans Rome, elle est toute à Moscou. Царь и Пушкинъ y васъ, политика и литература воцаренныя. Теперь. Петербургъ — упраздненный городъ, и за неимѣніемъ новостей вчера распустили было слухъ, что умеръ Хвостовъ, но, благодареніе Фебу, онъ еще здравствуетъ. Изъ Дерпта получаю довольно частыя извѣстія. Андрей и Александръ уже студенты. По части ученія, Екатерина Андреевна, кажется, довольна своемъ пребываніемь въ Дерптѣ; но впрочемъ ей все еще не по себѣ и дико въ этой новой и привычкамъ ея совершенно чуждой атмосферѣ. На сыновей своихъ смотрѣла она донынѣ. какъ на дѣтей, а теперь видитъ въ нихъ юношей на поприщѣ, извѣстномъ намъ легендами преподобнаго Языкова. Крутой переходъ, нечего сказать, особенно же для матери, какова она. Се til que je tenais jadis duns mes mains, пишетъ она мнѣ, et au bout duquel je eroyais que mes fils se trouvaient, id m'échappe continuellement, ou se romp! souvent; si l'étais sure, que ce n’est pas niai pour eux, je serais tout de suite tranquille et calme, mais c’est, cette incertitude qui est si penible pour moi.... Опасенія и волненія материнскія понятны, но должно надѣяться, что все, обойдется хорошо и кончится къ лучшему. Во всякомъ случаѣ она исполняетъ обязанность и волю отцовскую. Карамзинъ всегда желалъ, чтобы сыновья его окончили свое образованіе въ германскомъ или въ дерптскомъ университетѣ. Сыновьямъ Карамзина мало имѣть обыкновенное воспитаніе, имъ нужно явиться къ свѣтъ и съ Карамзинскимъ образованіемъ. — Мы въ это послѣднее время часто говорили съ Пушкинымъ о необходимости жизнеописанія Карамзина. Это совершенно дѣло ваше, но сердцу, по уму, по обстоятельствамъ; это необходимое пополненіе собственныхъ вашихъ Записокъ, вторая половина жизни вашей. Вся жизнь Карамзина слилась съ вашею, и намять ваша — одно ея живое хранилище. Какъ вы знаете его, такъ никто не знаетъ. Если вы уже не хотите приступить къ труду полному и цѣльному, то передайте по крайней мѣрѣ мнѣ изъ памяти своей біографическіе матеріалы, т. е. сокровища, которыя имѣете вы одни, и я подъ руководствомъ вашимъ буду приводить ихъ въ единство. Вы когда-то дозволили миѣ предложить вамъ вопросы о жизни Николая Михайловича; если уже никакъ не согласитесь написать отъ себя біографическія записки о немъ, то повторяю просьбу мою о дозволеніи представить вамъ нѣкоторые пункты для поясненія. Время уходитъ, и мы уходимъ. Многое изъ того, что видѣли мы сами, перешло уже въ баснословныя преданія, или и вовсе поглощено забвеніемъ. Надобно сдавать свои драгоцѣнности въ сохранное мѣсто.