Забота о ближнем (Ярош) — ДО

ПАРАЛЛЕЛИ.

Собраніе статей: Русскіе и иностранные критики Россіи. — Психологическая параллель. — Забота о ближнемъ. — Сила власти и должностная отвѣтственность. — Дорожное дѣло въ Россіи

Проф. К. Ярошъ.

ХАРЬКОВЪ.

Типографія Адольфа Дарре, Рыбная улица, д. № 28.

1892.

ЗАБОТА О БЛИЖНЕМЪ.

Очерки благотворительности.

I.

Между политическими идеями Монтескье есть одна, которая должна останавливать на себѣ особенное вниманіе изслѣдователя. Государство, — говоритъ Монтескье, — состоитъ изъ учрежденій, образующихъ своимъ взаимнымъ, стройнымъ сочетаніемъ такую или иную внѣшнюю фигуру политической жизни. Но государство не есть лишь эта внѣшняя структура учрежденій. Въ немъ необходимо живетъ еще внутреннее животворящее начало, нравственная движущая, которая одухотворяетъ мертвое тѣло учрежденій и пульсируетъ въ нихъ непрерывнымъ біеніемъ жизненнаго тока. Само собою разумѣется, что внѣшняя политическая структура должна находиться въ полномъ согласіи съ внутреннимъ нравственнымъ принципомъ. Дисгармонія между ними приводитъ къ бѣдствіямъ, подобно тому, какъ и въ человѣкѣ разногласіе между свойствами тѣла и свойствами души является причиной несчастія и трагической судьбы. Напрасно государство усвоило бы себѣ, напримѣръ, самый правильный демократическій строй учрежденій; если духъ его населенія не исполненъ нравственнаго тяготѣнія къ равенству общественно политическаго положенія всѣхъ гражданъ, то демократическая оболочка не сохранится, разрываемая на части рознью стремленій индивидовъ, партій или сословій.

Общая идея Монтескье можетъ быть перенесена и на отдѣльныя отрасли государственной жизни. Каждая изъ этихъ отраслей имѣетъ свое внѣшнее оформленіе въ соотвѣтственныхъ установленіяхъ и учрежденіяхъ; но и здѣсь внѣшняя организація не составляетъ всего дѣла. И здѣсь мы можемъ различить внутреннія, нравственныя пружины, которыя сообщаютъ отдѣльнымъ сторонамъ жизни присущую имъ душу. Богатая гамма человѣческихъ душевныхъ свойствъ и моральныхъ чувствъ разливается и распредѣляется по различнымъ вѣтвямъ общежитія, причемъ въ одной отрасли его премируетъ одно душевное свойство или чувство, въ другой — другое. Законы, давая наружную организацію этимъ отраслямъ жизни, не должны, конечно, игнорировать названные нравственные стимулы. Такъ, напримѣръ, если основное нравственное начало военнаго дѣла есть чувство твердой дисциплины, то, понятно, относящіеся къ этому дѣлу законы и учрежденія должны хранить и закалять эту центральную пружину. Если дѣло торговли и промышленности требуетъ стойкой энергіи, широкой предпріимчивости и благоразумной честности, то было бы весьма нецѣлесообразно давать ему оболочку учрежденій, толкающихъ человѣка на путь трусливаго прятанія капитала, сонной неподвижности и подрыванія кредита близорукою склонностью къ обману. Такихъ примѣровъ легко исчислить множество.

Обращаясь къ благотворительности, необходимо остановиться на разсмотрѣніи основнаго, присущаго этому дѣлу нравственнаго принципа. Моральный источникъ благотворительности лежитъ въ способности человѣческаго сердца болѣть чужою болью, страдать чужимъ страданіемъ. Истинное благотвореніе есть плодъ чистой, безпримѣсной любви къ ближнему. Гражданинъ, воинъ, политикъ, чиновникъ, торговецъ могутъ возбуждаться къ дѣятельности чувствомъ долга, честолюбіемъ, разсчетомъ, предусмотрительностью, ожиданіемъ взаимныхъ выгодъ, благоразумнымъ балансированіемъ между дозволеннымъ и недозволеннымъ, — но истиннымъ благотворителемъ является человѣкъ лишь въ тотъ моментъ, когда въ его душѣ замолкаетъ все, что не есть голосъ чистаго альтруизма, когда жгучее ощущеніе чужой нужды исторгаетъ человѣка изъ эгоистической атмосферы его личной жизни, когда, человѣкъ поспѣшно снимаетъ собственное платье, чтобы пригрѣть чужую наготу, когда онъ собственными руками омываетъ раны ближняго, и когда, полагая такимъ образомъ предѣлъ чужому страданію, онъ чувствуетъ радость какъ бы личнаго освобожденія изъ-подъ гнета нависшей бѣды. Текущая, обыденная жизнь, говоря вообще, есть арена борьбы, — борьбы интересовъ, честолюбій, корыстей, талантовъ. Въ результатѣ этой борьбы получается отдѣленіе сильныхъ отъ слабыхъ, счастливыхъ отъ несчастныхъ, побѣдителей отъ побѣжденныхъ. Люди облекаются въ различныя обличія, соотвѣтственно мѣрѣ своего жизненнаго успѣха, и размѣщаются но ступенямъ длинной лѣстницы общественнаго положенія. При этомъ они заботливо разставляютъ ограждающіе мѣста барьеры, такъ называемыя «нормы права», и лишь изрѣдка возносятся мыслью къ высшимъ соображеніямъ справедливости, которая, впрочемъ, по большей части является не болѣе, какъ толкуемой вкривь и вкось формулой: «suum cuique». Но есть въ человѣческой жизни область, куда люди вступаютъ, отрѣшившись отъ различія своихъ соціальныхъ «мѣстъ» и оболочекъ. Это — область благотворительности.

Употребимъ сравненіе. Легко представить себѣ семейство, состоящее изъ членовъ весьма различнаго общественнаго положенія; есть въ немъ братья, заслуженные воины, крупные капиталисты и знаменитые таланты, есть въ немъ и братья, стоящіе на крайней степени безчиновности, безденежья и безызвѣстности. Предположимъ, что всѣ они сговорились устраивать, отъ времени до времени, искреннія, истинно семейныя свиданія. Само собою разумѣется, что на этихъ свиданіяхъ, куда богачъ пріѣзжаетъ въ каретѣ, а бѣднякъ плетется пѣшкомъ, они привѣтствуютъ другъ друга поцѣлуемъ, какъ дѣти одного отца, какъ лица, проникнутыя однимъ и тѣмъ же чувствомъ родственной пріязни. Здѣсь не будетъ мѣста превознесенію одного человѣка надъ другимъ, здѣсь немыслимы унизительныя просьбы и горделивыя подачки, здѣсь будетъ естественная, сердечная складчина, куда одинъ внесетъ деньги, другой — участливый вздохъ, а третій — разумное, отрезвляющее слово. Точно такой характеръ носитъ на себѣ истинная благотворительность. Это также, въ своемъ родѣ, родственное свиданіе, это также поцѣлуй и рукопожатіе, связывающее сердечный узелъ между сильнымъ и слабымъ человѣкомъ. И эта область также чутка ко всякой фальшивой нотѣ. Благотворящій и благотворимый всегда соединены весьма чувствительнымъ первомъ, малѣйшая неладность на одномъ концѣ связующей нити тотчасъ отзывается и на другомъ. Малѣйшая муть источника любви уничтожаетъ истинный смыслъ благотворительности, «доброе дѣло» тотчасъ исчезаетъ, и остается нѣчто совсѣмъ иное, остается въ лучшемъ случаѣ «полезное дѣло», или «цѣлесообразный поступокъ», или «справедливое дѣйствіе» и пр. Но эта замѣна отнюдь не равнозначуща.

Опредѣляя полезное и справедливое, человѣкъ неизбѣжно выступаетъ на скользкій путь. Ариѳметическая операція, необходимая при констатированіи полезнаго, колеблется въ борьбѣ съ многопричинностью и сложностью явленій человѣческаго міра. Что же касается справедливости, то вѣсы ея, какъ извѣстно, находятся въ зависимости отъ точки зрѣнія взвѣшивающаго, а чашка этихъ вѣсовъ раскачивается изъ стороны въ сторону толчками клубящихся повсюду личныхъ интересовъ. Наконецъ, здѣсь приходится считаться съ «градусами широты, меридіанами и Пиренеями», о вліяніи которыхъ говорилъ еще Паскаль. Только любовь, съ ея плодомъ — «добрымъ дѣломъ», свободна отъ колебаній между соображеніями pro и contra; она одна способна на подвигъ, идущій дальше всѣхъ условныхъ межъ и рубежей. Вотъ почему, не опасаясь впасть въ парадоксъ, * мы можемъ сказать, что самое полезное и справедливое дѣйствіе, если оно стремится вытѣснить собою доброе дѣло, есть дурное и вредное дѣйствіе. Такое вытѣсненіе, пренебрегая источникомъ благодѣяній, изсушаетъ въ обществѣ струю дѣятельнаго альтруизма. Замѣна подвиговъ благотворенія «трезвыми началами права» есть актъ моральнаго ограбленія общества, потому что сфера истинной благотворительности есть великая нравственная школа, въ которой человѣкъ проникается возвышенными мотивами и роднится съ благородными чувствами. Укрѣпившись въ дисциплинѣ этой школы, человѣкъ становится способнымъ внести пріобрѣтенныя моральныя богатства въ другія отрасли жизни, сообщая общежитію драгоцѣнный кладъ гуманности, великодушія, безкорыстія и самопожертвованія, которыхъ нельзя добыть орудіемъ разсчета, справедливости и права.

II.

Утвердившись въ такомъ пониманіи благотворительности, мы получаемъ возможность видѣть, почему классическая древность была лишена ея чарующаго сіянія., несмотря на весь разносторонній блескъ своей цивилизаціи. Эллада и Римъ заботились только объ эстетической стройности и внѣшней справедливости уклада жизни. «Пусть будетъ въ общежитіи — говорилъ грекъ, — строгая соразмѣрность, т. е. давай тому, отъ кого получаешь, и не давай тому, кто самъ не даетъ (Гезіодъ)». Эту заповѣдь римлянинъ формулировалъ въ лаконическомъ афоризмѣ: «каждому по заслугамъ». Понятно, что эта точка зрѣнія взаимнаго обмѣна благъ и вознагражденія заслугъ является, въ сущности, смертнымъ приговоромъ каждому, кто лишенъ возможности предложить людямъ что-либо съ своей стороны, каждому обездоленному, могущему вынести на жизненное торжище только язвы своего больнаго тѣла или слезы своей удрученной души. И дѣйствительно, напрасно искали бы мы, подъ грандіозными классическими портиками, трогательную фигуру «нуждающагося брата»; нашъ взоръ находитъ здѣсь лишь Лазаря, которому позволялось оспаривать у псовъ отбросы со стола богачей, или паразита, который платилъ патрону за корзину съ объѣдками, за денежную подачку, унизительными поклонами, захлебывался подлымъ смѣхомъ, когда патронъ улыбался, или потѣлъ, когда патронъ говорилъ: «мнѣ жарко» (Ювеналъ). Была ли хотя бы тѣнь настоящей благотворительности въ этомъ сочетаніи тщеславія, презрѣнія къ человѣческому достоинству и животной жадности, сопряженной съ злобнымъ недовольствомъ? «Вы, — восклицалъ Тертулліанъ, обращаясь къ язычникамъ, — питаете своихъ паразитовъ, продавая имъ средства существованія за тысячу униженій».

Конечно, даже въ періодъ упадка Рима случались моменты, когда опустошительный пожаръ или многочисленныя жертвы, раздавленныя внезапно обрушившимся амфитеатромъ, вызывали дѣятельное состраданіе общества, и городъ, — говоря словами Тацита, — «становился похожъ на Римъ древнихъ, которые послѣ большихъ сраженій оказывали помощь раненымъ щедротами и попеченіемъ». Но все это было только случайностью, минутнымъ исключеніемъ изъ обычнаго преклоненія предъ силой и презрѣнія къ слабости. Зрѣлища массоваго кормленія черни, государственныя угощенія народа хлѣбомъ и развлеченіями не придаютъ смягчающаго колорита картинѣ классической жизни, потому что въ этихъ фактахъ ясно сквозилъ холодный политическій разсчетъ или просто едва замаскированный подкупъ, такъ часто служившій орудіемъ честолюбивыхъ цѣлей. Темный людъ убогихъ, больныхъ и нуждающихся считался безполезнымъ бременемъ земли. Это былъ «inutile terrae pondus», по жестокому опредѣленію 80-й юстиніановской новеллы, исполненной истинно-языческаго духа. Такимъ образомъ, бѣднякъ классической эпохи тщетно озирался вокругъ, ища опоры, помощи или сочувствія. Мерцающій, смутный свѣтъ надежды виднѣлся ему лишь оттуда, гдѣ лодка Харона совершаетъ свои рейсы. И бѣднякъ стремился къ этой лодкѣ съ радостной поспѣшностью лукіановскаго Микилла, который весело разсказывалъ богинѣ Клотѣ объ обстоятельствахъ своей кончины: «При первомъ знакѣ мнѣ Атропы, я вскочилъ въ восторгѣ и босикомъ помчался за нею или, вѣрнѣе, впереди нея. Здѣсь впервые я вздыхаю полною грудью, такъ какъ у васъ никто не выше своего сосѣда, никто не дрогнетъ отъ холода, не болѣетъ и не получаетъ затрещинъ. У васъ дѣла идутъ на выворотъ: бѣднякъ безпечно скалитъ зубы, а сильные міра стонутъ и плачутъ».

Нельзя сказать, чтобы ложь, заключавшаяся въ античной житейской морали, не ощущалась инстинктивно язычникомъ и не вносила въ его сердце смутной тревоги. Его мысль не переставала кружиться вокругъ центральнаго пункта этики, близко касаясь истины, то въ теоріи «платонической любви», то въ ученіи Аристотеля о «дружбѣ», то въ эпикурейскомъ космополитизмѣ, то въ циническомъ и стоическомъ «міровомъ гражданствѣ». Но совершить полную побѣду надъ недоразумѣніемъ и возжечь свѣтильникъ истиннаго «добраго дѣла» не суждено было древнему міру. Наирасно философія стремилась въ высь, къ постиженію божественной правды; ея полетъ всегда уподоблялся полету Икара. Мысль философа не могла отрѣшиться отъ почвы своего времени, а это время было проникнуто привычкой увѣнчивать побѣдителей и строго отличать господина отъ раба, богатаго отъ бѣднаго. Часто слова мыслителя кажутся тождественными съ языкомъ современной намъ морали, но, за этой внѣшней тождественностью, всегда лежитъ глубокая внутренняя рознь. Раскроемъ, напр., сочиненіе Сенеки о благотворительности (De beneficiis), сочиненіе, составляющее послѣднее слово языческой мудрости по интересующему насъ вопросу.

Прежде всего насъ поражаетъ здѣсь благородство и возвышенность мыслей: рѣчь языческаго писателя является какъ-бы отголоскомъ евангельскаго ученія. «Сущность добраго дѣла, — говоритъ Сенека, — не въ даваемомъ золотѣ или серебрѣ, а въ намѣреніи и желаніи дающаго. Благотворительность есть актъ благожелательности, порывъ сердца, самъ собою приносящій радость благотворителю. Милосердіе ни отъ кого не отворачивается, его святилище открыто для всѣхъ, оно охватываетъ весь міръ, не выбирая знатныхъ людей и не предъявляя требованій какого-либо ценза; оно довольствуется просто человѣкомъ. Благодѣянію противна гордость: доброе дѣло, исходящее изъ нея, не только теряетъ свое значеніе, но и становится ненавистнымъ. Чего ожидать отъ человѣка, котораго оскорбляютъ, одолжая? Будьте довольны въ такомъ случаѣ, если вамъ прощаютъ ваши благодѣянія. Точно также чужда благотворительность и всякаго разсчета. Ты спрашиваешь, что соотвѣтствуетъ благодѣянію, чѣмъ оно вознаграждается? Но скажи мнѣ, что соотвѣтствуетъ справедливости, великодушію? Чѣмъ вознаграждается цѣломудріе? Добродѣтель цѣнна сама но себѣ, если ты ищешь еще чего-нибудь, кромѣ нея, ты ищешь не ее. Кто назоветъ добродѣтельной женщину, которая отталкиваетъ поклонника, чтобы тѣмъ больше воспламенить его, или сберегаетъ честь изъ боязни мужа или закона?.. Будемъ давать, несмотря ни на что, будемъ давать, хотя бы часто давали напрасно и наши благодѣянія не приносили хорошихъ плодовъ. Никогда крушеніе дома не помѣшаетъ возводить его снова; послѣ пожара, на пеплѣ, еще не остывшемъ, мы закладываемъ новый фундаментъ; города, много разъ уничтоженные, снова выстраиваются на томъ же мѣстѣ. Таково наше упорство въ надеждѣ на будущее! Безъ этой настойчивости, еслибы за неудачными попытками у насъ не разгоралось желаніе приниматься за дѣло сначала, — что бы сталось со всей человѣческой дѣятельностью»?

Несмотря на благородство этихъ положеній, ихъ возвышенная мелодія не въ силахъ заглушить суровую основную тему разсужденій Сенеки. Эта основная тема постоянно напоминаетъ вамъ, что мы имѣемъ дѣло съ язычникомъ эпохи, не могшей возвыситься надъ жестокостью нравственной заповѣди: «do ut des» и «suum cuique». Въ каждой главѣ сочиненія римскаго стояка просвѣчиваетъ взглядъ на благотворительность, какъ на взаимный обмѣнъ услугъ и благъ. «Неразумное благодѣяніе, — говоритъ философъ, противорѣча только-что цитированному, — не есть благодѣяніе. Наши добрыя дѣла дурно помѣщаются, мы не ищемъ достойныхъ, мы скорѣе бросаемъ на угадъ, чѣмъ даемъ. Что дается первому встрѣчному, то никому не дается». Такъ думаетъ Сенека, не знакомый съ духомъ христіанскаго милосердія, распахивающаго свои двери настежь. Всььма понятно отсюда, почему соображенія о «благодарности» постоянно сопутствуютъ его разсужденіямъ о милосердіи. «Вслѣдствіе нашего неумѣнія давать, — замѣчаетъ элегически стоикъ, — намъ не возвращаютъ нашихъ благодѣяній, насъ не благодарятъ, все пропадаетъ въ тотъ моментъ, когда дано… Разумный благотворитель долженъ обладать извѣстнаго рода ловкостью. Никто не любитъ, чтобы его смѣшивали съ толпою, всякому пріятно чувствовать, что данное дается собственно ему. Поэтому благотворитель долженъ подражать куртизанкѣ, которая умѣетъ раздѣлять себя между многими поклонниками, давая каждому какое-нибудь отдѣльное доказательство своей благосклонности». Не Отрицая «разумности» подобныхъ совѣтовъ, нельзя однако же не видѣть въ нихъ прискорбнаго смѣшенія добраго дѣла съ подаркомъ и одолженіемъ.

«Плоды благотворительности, — говоритъ Сенека, — заключаются въ чувствѣ удовлетворенности благотворителя, въ его славѣ и въ томъ, что облагодѣтельствованный въ свою очередь можетъ оказать взаимную услугу». Этотъ элементъ двусторонности и обоюдности добраго дѣла постоянно ощущается подъ покровомъ реторики и софизмовъ римскаго стоика. «Въ нѣкоторыхъ случаяхъ, — замѣчаетъ Сенека, — можно требовать отвѣтныхъ благодѣяній. Не значитъ ли это, однако же, обращать доброе дѣло въ заемъ? Нисколько, я не требую вознаграженія, я прошу его, даже не то, — я извѣщаю о своей нуждѣ. Часто неблагодарность проистекаетъ изъ забывчивости или лѣности; тутъ напоминаніе есть новое благодѣяніе, потому что отвращаетъ одолженнаго отъ неблагодарности». Такія и подобныя разсужденія о вознагражденной благотворительности обличаютъ, какъ мы сказали, античнаго писателя, мыслителя древности, которая настолько цѣнила возмѣщеніе благодѣяній, что часто помѣщала неблагодарность въ число преступленій, караемыхъ закономъ.

Читая трактатъ «De beneficiis», мы поражаемся крайней казуистичноетью его изложенія. Авторъ борется на каждомъ шагу съ безконечной сложностью житейскихъ комбинацій. Должно ли, — размышляетъ онъ, — благодарить за благодѣяніе, которое мы не приняли бы, еслибы знали о немъ напередъ? Какъ быть въ томъ случаѣ, когда одно и то же лицо насъ одолжило, а потомъ оскорбило? Какъ взвѣсить здѣсь полученную выгоду и понесенный вредъ? Можетъ ли рабъ быть благодѣтелемъ своего господина? Если дурному человѣку все не въ пользу, то не слѣдуетъ ли отсюда, что такому человѣку нельзя оказать благодѣянія? Что дѣлать съ благодѣяніемъ, которое оказано невольно? Какъ смотрѣть на совершителя благодѣянія изъ корыстныхъ побужденій? и т. д. Такая казуистичность разсужденій Сенеки обнаруживаетъ отсутствіе у него коренныхъ, руководящихъ принциповъ. И въ самомъ дѣлѣ, что лежитъ въ основаніи благотворительности? На этотъ вопросъ стоикъ отвѣчаетъ ссылкой на природу. Природа внушила людямъ чувство взаимной солидарности, природа освѣтила всѣ души свѣтомъ добродѣтели, природа — естественный мотивъ всѣхъ добрыхъ дѣлъ. Но факты дѣйствительности часто противорѣчатъ этому положенію. Самъ Сенека говоритъ о существованіи множества людей, не склонныхъ ни къ благотворительности, ни къ благодарности; самъ онъ описываетъ многихъ, которые, «при одномъ подозрѣніи, что у нихъ попроситъ, наморщиваютъ лобъ, принимаютъ разсѣянный видъ и, подъ предлогомъ спѣшныхъ занятій или посредствомъ безконечныхъ разсказовъ, стараются отвести рѣчь, заминая угрожающую просьбу». Слѣдовательно, предполагаемое велѣніе природы не представляетъ собою достаточно надежнаго фундамента для храма человѣческаго милосердія.

Такимъ образомъ, ученіе Сенеки, лишенное точки опоры въ видѣ опредѣленныхъ основныхъ началъ и твердыхъ идеаловъ, неминуемо должно было приводить къ морали, безсильной подняться выше хаоса пестрыхъ жизненныхъ отношеній и выше индивидуальныхъ свойствъ отдѣльныхъ личностей. «Дурно понимаетъ отецъ интересы дочери, — говоритъ Сенека, — когда онъ отдаетъ ее человѣку дурной репутаціи; нелѣпо дѣлать расточителя опекуномъ сына. Но не менѣе нелѣпо дѣлать предметомъ благотворительности неблагодарныхъ, у которыхъ должно пропасть все, что имъ дано. Если боги дѣлаютъ благодѣянія недостойнымъ, то лишь потому, что нельзя ихъ выдѣлить въ отдѣльный народъ, нельзя велѣть дождямъ не падать на землю дурныхъ людей… Не справедливо ли воздавать каждому должное, за благодѣянія благодарить, за оскорбленія мстить? Здѣсь нужно только вести осмотрительный счетъ: благодѣянія бываютъ разныя, смотря по времени, мѣсту, мотиву, свойства лицъ здѣсь также имѣютъ важное значеніе (Письма Сенеки къ Луцилію, LXXXI)». Такова нравственность, утопающая въ сутолокѣ общежитія, гдѣ толпятся господа и рабы, богатые и бѣдные, варвары и свободные граждане. Такова добродѣтель, принужденная ограничиваться совѣтомъ — «поступать, смотря по человѣку».

Но этого мало. Узкая языческо-классическая мораль подрываетъ себя окончательно пессимистическимъ взглядомъ на сущность человѣческаго сердца. «Человѣку, — говоритъ Сенека (Письмо къ Луцилію, СШ), — каждый день угрожаетъ опасность отъ человѣка. Отъ этой столь обыкновенной и упорной опасности нужно оберегаться со всею возможною бдительностью. Гроза оповѣщаетъ о себѣ громомъ, зданіе трещитъ, прежде чѣмъ упасть, дымъ предупреждаетъ о пожарѣ, и только нападеніе человѣка всегда внезапно. Человѣкъ маскируетъ свой ударъ тѣмъ тщательнѣе, чѣмъ онъ ближе. Ты глупъ, если довѣряешь выраженію лицъ, которыя видишь. Подъ человѣческимъ ликомъ таится дикій звѣрь. Но у звѣрей страшенъ лишь первый скачекъ; разъ звѣрь ушелъ, онъ уже не ищетъ насъ, потому что ничто не побуждаетъ его вредить, кромѣ необходимости. Для человѣка же погубить человѣка — есть дѣло каприза и наслажденія». Обращаясь къ окружающему я ссылаясь на Овидія, Сенека замѣчаетъ:

«Хозяинъ боится гостя, тесть зятя, братья другъ друга, благодѣяніе родитъ преступленія, кинжалъ и ядъ служатъ отвѣтомъ на добрыя дѣла. Существуетъ ли гдѣ-либо сынъ, настолько умѣренный, что не ждетъ смерти отца, настолько любящій, что не желаетъ ея?… И это, — подчеркиваетъ Сенека, — не есть нѣчто временное: мы злы, мы были такими и, смѣю думать, *мы будемъ такими. Часто говорятъ о безнравственности текущей эпохи, но то же говорили и наши предки; в*ъ сущности, все остается и останется, какъ было и какъ есть». Но если дѣйствительно таковъ человѣкъ вообще, по своей природѣ, то къ чему же сводится теорія Сенеки? Гдѣ почва ея примѣненія? Гдѣ существо, достойное благодѣянія?…

Изъ всего сказаннаго понятенъ общій характеръ эпохи. Рука античнаго благотворителя не могла не колебаться въ тяжкомъ сомнѣніи о предѣлахъ и формахъ приложимости добраго дѣла. Гостепріимство того времени нерѣшительно выглядывало изъ полуотворенной двери, тщетно стараясь отличить достойныхъ людей отъ недостойныхъ. Человѣкъ еще не научился тогда чувствовать возлѣ себя своего ближняго.

III.

Евангельская проповѣдь о любви къ ближнему явилась истинной новостью. На эту проповѣдь мудрецы и законники того времени отвѣчали искреннимъ недоумѣніемъ: «Кто же», спрашивали они, «изъ пестрой массы живущихъ людей, — нашъ ближній»? Книжники и учители божественнаго закона напрасно перерывали свои книги, отыскивая объясненіе новаго, загадочнаго слова. Іисусъ Христосъ разсѣялъ печальное невѣдѣніе, создавъ передъ глазами человѣчества новый идеальный образъ, образъ — не человѣка вообще, съ которымъ была знакома и языческая древность, но человѣка-брата. Краткій разсказъ о самарянинѣ разбилъ узкія рамки античной морали и глубокими чертами указалъ направленіе дальнѣйшаго нравственнаго развитія человѣчества.

Путникъ, изображенный въ притчѣ, проѣзжалъ по опасному мѣсту, которое пользовалось весьма дурной репутаціей и носило названіе «пути крови», вслѣдствіе часто случавшихся здѣсь убійствъ и грабежей. Вдругъ онъ увидѣлъ на краю дороги тѣло раздѣтаго и израненнаго человѣка. Очевидно, это была жертва только-что совершеннаго преступленія. Казалось бы, внезапно открывшееся зрѣлище должно было напомнить путнику объ угрожающей ему опасности и заставить его ускорить шаги. Но самарянинъ, напротивъ, остановился и приступилъ къ перевязкѣ ранъ ограбленнаго. Видъ чужаго страданія вытѣснилъ въ немъ соображенія о томъ, что остановка можетъ угрожать его собственной жизни. Путникъ возложилъ раненаго на своего осла и медленно двинулся къ ближайшей гостинницѣ. Придя туда, онъ не спѣшилъ передать больнаго на руки хозяина гостинницы, онъ не старался навязать привезеннаго кому-нибудь, онъ не обращался съ патетическими воззваніями къ окружающимъ, онъ не наводилъ справокъ о личности подобраннаго на дорогѣ человѣка, онъ не разузнавалъ о его общественномъ положеніи и о томъ, имѣются ли у него достаточные родственники, на которыхъ можно свалить уходъ и издержки. Путникъ все сдѣлалъ самъ, онъ самъ ухаживалъ за страдальцемъ и, уѣзжая, принялъ мѣры, чтобы тотъ не былъ лишенъ, на время его отсутствія, необходимыхъ услугъ. Самарянинъ не сказалъ своего имени, не оставилъ своего слѣда, по которому до него могла бы дойти слава за совершенное и благодарность отъ спасеннаго… Въ этомъ разсказѣ вся программа христіанскаго милосердія. Здѣсь указанъ должный способъ дѣйствія по отношенію къ сотнямъ и тысячамъ несчастныхъ, лежащихъ на «кровавомъ пути» человѣческаго поприща. Здѣсь, въ благородно-простыхъ образахъ, очерчена любовь къ ближнему, не какъ холодно-головная любовь къ человѣчеству, къ обществу и къ прочимъ неопредѣленнымъ, неосязаемымъ абстракціямъ, въ которыхъ исчезаютъ живыя личности, а какъ дѣятельный подвигъ сердечной любви къ дѣйствительнымъ, конкретнымъ людямъ, испытывающимъ дѣйствительныя нужды и страданія.

Зановѣдь, оказавшаяся трудной для пониманія книжниковъ и за конниковъ, нашла себѣ богатую почву въ душѣ смиренныхъ исповѣдниковъ новой религіи. Первые вѣка христіанства сіяли непрерывнымъ и повсемѣстнымъ актомъ милосердія. Вѣрнѣйшимъ признакомъ принадлежности человѣка, къ новой церкви служила именно степень его благотворительнаго рвенія. Посѣщеніе больныхъ и узниковъ, забота о сиротахъ, вниманіе къ нуждамъ бѣдныхъ, пріемъ странниковъ и чужеземцевъ, — вотъ дѣятельность, которой отдавали свое сердце христіане, при помощи своихъ діаконовъ и діакониссъ. Каждое общественное бѣдствіе, голодъ или чума, встрѣчало передъ собою дружную рать сестеръ и братьевъ, сомкнувшихся подъ знаменемъ любви къ страдающему ближнему. Служители церкви были, конечно, въ первомъ ряду этой рати, подавая примѣръ благородной настойчивости въ добромъ дѣлѣ и неотступной энергіи личнаго самопожертвованія. Эта черта христіанской жизни была настолько рельефна, что ее не могли игнорировать сами язычники. Императоръ Юліанъ, даровитый консерваторъ, стремившійся поддержать своими руками расшатанныя стѣны языческихъ храмовъ и снова оживить уже расплывшіеся въ воздухѣ образы олимпійцевъ, даже этотъ принципіальный врагъ христіанства не могъ не признать очевидной истины. «Христіане, — говорилъ онъ, — помогаютъ не только своимъ бѣднымъ, но и нашимъ; у нихъ нѣтъ нищихъ, которыми полны наши города». Благотворительность этой эпохи останется на вѣки образцомъ чистоты и искренности. Доброе дѣло являлось здѣсь исключительно плодомъ любвеобильнаго сердца, которое дѣйствовало внѣ оковъ какихъ бы то ни было постороннихъ соображеній и внѣ всякаго гнета принужденія. Ап. Павелъ въ посланіяхъ. (2 Кор. IX 5, 7) энергично настаивалъ, чтобы пожертвованія для бѣдныхъ были доброхотны, а сборъ не становился поборомъ. И первые вѣка держались твердо такого истинно христіанскаго начала. «Были, — говоритъ св. Ириней, — жертвы и приношенія у народа іудейскаго, есть они и въ нашей церкви, но съ тою разницей, что тамъ приносившіе были рабы, а здѣсь — свободные. Іудеи были обязаны неизмѣнно платить десятину, христіане же, освобожденные Іисусомъ, даютъ отъ добраго сердца». «Богатые у насъ даютъ, когда хотятъ и сколько хотятъ», замѣчаетъ Іустинъ. «Каждый изъ насъ, свидѣтельствуетъ Тертулліанъ, представляетъ свое скромное приношеніе разъ въ мѣсяцъ или когда хочетъ, если только хочетъ и можетъ, ибо у насъ никого не принуждаютъ; каждый дѣлаетъ это по доброй волѣ». Чуждаясь насилія, помощь ближнему не могла относиться индифферентно и къ источнику жертвъ. Она отвращалась отъ даяній, не блиставшихъ безупречной чистотой. Бл. Августинъ и др. не разъ отклоняли пожертвованія, если усматривали какую-либо причастность ихъ несправедливости и пороку; законность «по человѣческому праву» не служила при этомъ, въ глазахъ отцовъ церкви, замѣной законности «по праву божественному». Такова была благотворительность первыхъ вѣковъ христіанства, благотворительность, согрѣтая искренней любовью къ ближнимъ, облеченная въ личный подвигъ добраго дѣла, чуждая элементовъ принужденія и возвышенно разборчивая въ средствахъ дѣйствія. Въ то время существовала непосредственная, сердечная связь между богатымъ и бѣднымъ, между счастливымъ и несчастнымъ. Между дающимъ и получающимъ тогда не было равнодушныхъ посредниковъ, и забота о братѣ не сводилась въ бездушной цифрѣ денежной подачки. Чувство братской любви у помогающихъ росло и крѣпло въ непосредственномъ, личномъ подвигѣ милосердія, и радость, ими чувствуемая, сливалась съ радостью тѣхъ, которые получали помощь отъ родственно-любящей руки.

Къ сожалѣнію, первоначальная чистота христіанской благотворительности мало по малу потускнѣла на западѣ Европы. Сначала духовенство, въ качествѣ служителя религіи любви, естественно стояло ближе всѣхъ къ дѣлу заботы о нуждающихся людяхъ. Но его благородная роль постепенно измѣнилась. Люди церкви, отходя отъ идеала, даннаго Іисусомъ Христомъ, начали обнаруживать недостатки и слабости. Появился пурпуръ епископскихъ мантій, родились и зароились земныя вожделѣнія, жажда власти охватила сердца, и духовныя лица перестали быть слугами бѣдныхъ, униженныхъ и оскорбленныхъ. Западная Европа не могла расторгнуть связь съ своей античной древностью, и духъ этой древности началъ пробиваться сквозь священный покровъ, положенный на общежитіе евангельскимъ ученіемъ. Старыя земныя похоти, старая разсудочность, довѣряющая только вычисленіямъ разума, эллинская холодная, но исполненная сладострастія эстетичность, древне-римская властность и вѣра въ силу внѣшнихъ формулъ и формъ, — все это проснулось въ душахъ западно-европейцевъ и отразилось на характерѣ благотворительности. Число богоугодныхъ учрежденій все болѣе и болѣе увеличивается, но духъ любви отлетаетъ отъ помощи ближнимъ. Въ имущественномъ пожертвованіи, въ богадѣльнѣ, въ госпиталѣ, выработывается форма благотворенія, которое все больше и больше сосредоточивается въ механизмахъ, гдѣ дѣйствуетъ мертвенное исполненіе устава, гдѣ человѣческія нужды и страданія обращаются какъ бы въ отвлеченныя понятія, гдѣ доброе дѣло становится мертвой денежной суммой, а получающій помощь видитъ передъ собою лишь сухой параграфъ регламентированныхъ правилъ. Нагроможденныя крупныя богатства пожертвованій становятся лакомой приманкой для человѣческой жадности. Злоупотребленія я хищничество, точно вороны надъ бездушнымъ тѣломъ, начинаютъ кружиться надъ «имуществомъ бѣдныхъ».

Когда призрѣніе бѣдныхъ въ рукахъ духовенствѣ обнаружило свои недостатки, въ дѣло вмѣшалась свѣтская власть. Съ Карла Великаго государство начинаетъ брать на себя роль руководителя благотворительностью. Но государство могло, конечно, дѣйствовать только тѣми орудіями, которыми оно располагаетъ, т. е. законами, повелѣніями, запрещеніями, уставами, наложеніемъ обязанностей. Каковы же результаты, достигнутые этими средствами?

Многіе изслѣдователи указываютъ съ похвалою на старый исландскій законъ Грагаса, какъ на одинъ изъ начальныхъ пунктовъ западно-европейскаго урегулированія разсматриваемаго вопроса (ср. пр. Андреевскаго «О призрѣніи бѣдныхъ» 1861). Въ этомъ законѣ мы находимъ цѣлую сѣть правилъ, установляющихъ отдѣленіе людей, не желающихъ работать, отъ неспособныхъ къ работѣ. Правила стремятся придать дѣлу призрѣнія характеръ не подаянія, а осуществленія общей обязанности гражданъ; этимъ имѣется въ виду оградить достоинство личности бѣднаго, — какъ будто обиднѣе получать помощь въ качествѣ брата во Христѣ и ближняго, чѣмъ въ качествѣ безполезнаго общественнаго бремени. Далѣе, правила приравниваютъ къ бродягѣ каждаго человѣка, который проситъ помощи, имѣя способность работать, точно способность работать есть нѣчто, поддающееся точному опредѣленію, и будто способный въ работѣ не можетъ нуждаться въ помощи. Всѣмъ гражданамъ запрещается помогать «бродягѣ» подъ угрозой отнесенія самого помогающаго къ разряду бродягъ, — какъ будто благородное по существу дѣло можетъ быть очернено какимъ-либо позорящимъ названіемъ. Вооружаясь противъ проявленій чувства милосердія, законъ Грагаса предписывалъ заботу о бѣдномъ возлагать на обязанность его родственниковъ, — какъ будто вынужденная работа можетъ имѣть дѣйствительное, желательное значеніе. Въ случаѣ несостоятельности родственниковъ, содержаніе бѣднаго возлагалось и а общество, на десятинный сборъ со всѣхъ обывателей. Такова система, которой бездушность можетъ сравниться лишь съ холодомъ и мертвенностью природы несчастнаго острова, бывшаго мѣстомъ ея рожденія. Тѣмъ не менѣе, вполнѣ справедливо, что эта организація благотворительности явилась провозвѣстницей европейскихъ порядковъ.

IV.

Англія, тверже другихъ государствъ, съ половины XIV в., стала на путь легальнаго пріурочиванія призрѣнія бѣдныхъ къ обязанностямъ обществъ, причемъ противъ нищества былъ выдвинутъ цѣлый рядъ угрозъ клеймами, розгами и другими карами. Съ XVI столѣтія добрая воля и личный подвигъ благотворителя отходятъ въ сторону, и забота о нуждающихся становится подневольной: прихожанинъ обязывается дѣлать доброе дѣло подъ страхомъ наказанія. Наконецъ, установляется особый налогъ для бѣдныхъ съ владѣльцевъ земли, домовъ, квартиръ и т. д. Бѣдные получаютъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, право на содержаніе, право, санкціонированное закономъ. Нуждающимся въ помощи дается возможность отстаивать свой интересъ посредствомъ суда. Такимъ образомъ, интересъ бѣднаго и страждущаго встаетъ во всеоружіи судебнаго иска противъ интересовъ общинъ или приходовъ, и мы незамѣтно переходимъ изъ сферы благотворительности, согрѣтой чувствомъ христіанскаго милосердія, изъ среды, составляющей единственный небесный уголокъ на землѣ, — въ область голаго столкновенія матеріальныхъ интересовъ и простой житейской борьбы. Не представляетъ ли логическаго послѣдствія такого положенія вещей — чувство тяготы и недовольства, которое проникаетъ англійское состоятельное населеніе, терпящее огромный матеріальный ущербъ, благодаря необходимости влачить на себѣ тяжелое бремя содержанія неимущихъ? Когда вопросъ о помощи бѣднымъ сводится на почву ариѳметическаго сочетанія выгодъ и улаживанія интересовъ, тогда вполнѣ понятны чувства и мысли, выраженныя, напр., Спенсеромъ въ одномъ изъ послѣднихъ его произведеній: «Зачѣмъ представлять себѣ бѣдныхъ невинными страдальцами? Быть можетъ, ихъ несчастья и лишенія составляютъ удѣлъ людей порочныхъ. Почему воображаютъ, что устраненіе человѣческихъ страданій составляетъ чью-то непремѣнную обязанность? Стараться отдѣлить страданіе отъ вызвавшей его дѣятельности не значитъ ли идти противъ самой сущности вещей? Съ какой, напр., стати, оказывая помощь дѣтямъ людей порочныхъ, наносить ущербъ дѣтямъ честныхъ родителей, увеличивая лежащую на послѣднихъ тяжесть налоговъ! Когда установлена была обязательная помощь тѣмъ, у кого много дѣтей, то женщины съ нѣсколькими незаконнорожденными дѣтьми, благодаря приданному, въ видѣ получаемой ими отъ приходовъ пенсіи, стали болѣе выгодными невѣстами, чѣмъ дѣвушки хорошаго поведенія»… Эта логика озвѣренія, предоставляющая людямъ испытывать «естественныя послѣдствія ихъ поведенія» и отворачивающаяся отъ дѣтей «порочныхъ людей», служитъ яркимъ примѣромъ того, къ чему можно придти, замѣняя евангельскую заповѣдь утилитарными соображеніями.

Исходя изъ такихъ соображеній, англійская благотворительность живетъ и движется разсчетомъ. Она тратитъ, напр., большую сумму денегъ на содержаніе молодаго бродяги въ исправительномъ заведеніи, потому что, — по справедливому замѣчанію Тэна, — она вычислила, на сколько экономнѣе платить за бродягу въ "preventive institution, чѣмъ дать ему вырости на свободѣ. Свойства внутреннихъ мотивовъ «благодѣяній» должны, конечно, проявляться въ соотвѣтственныхъ внѣшнихъ формахъ. И эти внѣшнія формы, строй и характеръ благотворительныхъ учрежденій Англіи, дѣйствительно, поражаютъ безсердечіемъ. Въ нихъ ничто не умѣряетъ холода каменныхъ стѣнъ и жесткости желѣзныхъ рѣшетокъ; въ нихъ человѣкъ, существо мыслящее и чувствующее, обращается въ «номеръ» и запирается въ стойло. «Съ давнихъ поръ, — говоритъ Брентано, — элементъ настоящей благотворительности исчезъ изъ назначенія этихъ учрежденій, и оно свелось къ общимъ условіямъ современнаго экономическаго соревнованія». Напрасно раздаются у насъ иногда понынѣ хвалебныя рѣчи англійскому рабочему дому. Его истинная сущность достаточно извѣстна. Чуткое сердце Диккенса уже давно изобразило ее глубокими чертами. «Рабочій домъ? — говоритъ бѣдная старуха, въ одномъ изъ произведеній знаменитаго романиста. — Лучше убейте меня, чѣмъ сдать туда. Придите къ намъ, найдите насъ умирающими, подставьте свѣчу подъ постель, пусть лучше сгоримъ мы вмѣстѣ съ домомъ въ кучу золы, прежде чѣмъ тѣло наше будетъ тамъ! Мнѣ идетъ восьмой десятокъ, я вѣкъ не просила милостыни, въ жизнь не брала ни одного пенни изъ кассы для бѣдныхъ. Платила всѣ подати, какъ только было чѣмъ платить, работала, когда могла, голодала, когда надо. И я молю Бога, чтобы мнѣ достало силы до конца вставать съ постели, идти на работу, на побѣгушки, и пусть лучше издохну въ какой-нибудь трущобѣ, чѣмъ попасть въ руки этихъ безжалостныхъ людей въ рабочемъ домѣ, которые дразнятъ, изнуряютъ, презираютъ и позорятъ честнаго бѣдняка».

Удивительно ли, въ виду сказаннаго, что, несмотря на множество дорого стоющихъ учрежденій общественнаго призрѣнія, англійская нищета но-прежнему бьется въ конвульсіяхъ агоніи, и смерть отъ голода не перестаетъ собирать свою жатву?... Нельзя связать, чтобы англійская мысль была чужда сознанія узкости основныхъ началъ отечественной благотворительности. Отъ времени до времени, съ разныхъ сторонъ, слышатся доводы обличенія и критики. Такъ, въ одномъ изъ годовыхъ отчетовъ общины «Убѣжища св. Магдалины» мы читаемъ: «Предметы дѣятельности общины обнимаютъ тѣ же отрасли, на которыя простирается и дѣйствіе закона о бѣдныхъ, результаты котораго оказываются такъ безплодны. Разница между дѣйствіемъ нашей общины и закона заключается въ томъ, что послѣдній есть продуктъ духа міра сего, духа глубоко вкоренившагося себялюбія и нравственнаго упадка, у насъ же — вѣяніе духа церкви Христовой. Законъ о бѣдныхъ есть искусственное построеніе правилъ и таблицъ, служеніе же членовъ „Убѣжища“ основано на свободномъ движеніи сердца, на безкорыстіи и самоотверженіи; живой инстинктъ любви помогаетъ здѣсь распознавать всѣ виды страданій человѣческихъ и оказывать имъ помощь со всею точностью и чуткостью нѣжнаго чувства». Но подобные взгляды составляютъ лишь случайное и побочное явленіе, главное же направленіе англійскихъ усилій тяготѣетъ именно къ міру упомянутыхъ «правилъ и таблицъ».

Такимъ образомъ, видя подъ оболочкой оффиціальной благотворительности скрытые элементы тайной вражды, видя озлобленное утомленіе со стороны помогающихъ и вѣчное недовольство, растущую требовательность тѣхъ, кому помогаютъ, видя раздраженіе приходовъ, отгоняющихъ отъ своихъ околицъ захожаго бѣдняка суровыми толчками, видя мрачные, тюрьмоподобные рабочіе дома и другія, не менѣе жесткія «заведенія», — наблюдатель не можетъ подавить въ себѣ тяжелаго чувства. Не могутъ утѣшить его и широкія предпріятія англійской псевдо-филантропіи. Роскошные дворцы для увеселенія бѣдныхъ, общедоступные, хитро-придуманные, путешествующіе по странѣ «университеты» и пр. производятъ на него впечатлѣніе крупныхъ, искусственно-вырощенныхъ плодовъ, съ опаснымъ червякомъ въ срединѣ. Наблюдатель съ стѣсненнымъ сердцемъ замѣчаетъ, что дѣятели этихъ предпріятій гнушаются старыми пріемами благотворенія, боятся произнести самое слово «милосердіе, милостыня» и выражаютъ твердое намѣреніе обосноваться только на началахъ справедливости. Но окажутся ли въ силахъ эти начала вынести бремя, возлагаемое на нихъ? Составятъ ли велѣнія справедливости, обыкновенно ведущія лишь къ безконечно спорнымъ разсчетамъ, надежную замѣну христіанской любви, способной вдохновлять на подвигъ? Среди такихъ сомнѣній, невольно вспоминаются слова знаменитаго нашего писателя: «Никогда люди никакимъ разсчетомъ не съумѣютъ раздѣлиться въ собственности своей и въ правахъ своихъ. Мыслятъ устроиться справедливо, но, отвергнувъ Христа, кончатъ тѣмъ, что зальютъ міръ кровью»… Какъ бы то ни было, но если доброе дѣло еще имѣетъ мѣсто въ жизни, то это не потому, что люди будто бы приходятъ къ сознанію обязанностей, налагаемыхъ справедливостью, и выражаютъ готовность исправить какія-то «историческія неправды», а потому, что среди безконечныхъ споровъ о правахъ и обязанностяхъ лицъ, сословій и классовъ человѣкъ не утратилъ способность отзываться сочувственнымъ сжатіемъ сердца на боль чужаго страданія. Формулы новѣйшей, разсудочно-справедливой филантропіи обязаны проблесками своей жизненности лишь тому, что подъ ними еще теплится внушенное тысячелѣтней нравственной школой уваженіе къ святости «братства во Христѣ» и истекающей изъ него «спасительной милостыни». Напрасно новѣйшіе утопическіе романы англійской литературы рисуютъ передъ нами идеалъ будущаго соціальнаго благополучія въ видѣ стройной промышленной арміи, при которой, какъ при войскѣ, будетъ состоять обозъ больныхъ и немощныхъ. Войско не покидаетъ больныхъ и раненыхъ, потому что между его знаменами высится и знамя съ изображеніемъ креста; безъ этого, съ устраненіемъ стимуловъ состраданія, съ утратой сердечной связи съ идеаломъ евангельскаго самарянина, военная исторія-тотчасъ же запестрѣла бы фактами, въ родѣ поступка Наполеона I-го у Яффы. Незавидную участь можно было бы предсказать ветеранамъ «промышленной арміи», еслибы люди дѣйствительно построили свой нравственный міръ на однихъ промышленныхъ, хотя бы самыхъ справедливыхъ, принципахъ.