Психологическая параллель (Ярош) — ДО

ПАРАЛЛЕЛИ.

Собраніе статей: Русскіе и иностранные критики Россіи. — Психологическая параллель. — Забота о ближнемъ. — Сила власти и должностная отвѣтственность. — Дорожное дѣло въ Россіи

Проф. К. Ярошъ.

ХАРЬКОВЪ.

Типографія Адольфа Дарре, Рыбная улица, д. № 28.

1892.

ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ.

I

Всѣмъ извѣстно, насколько бываютъ разнообразны и даже противорѣчивы сужденія людей объ одномъ и томъ же лицѣ или событіи. Весьма нерѣдко къ одному и тому же человѣку адресуются съ различныхъ сторонъ похвалы и порицанія, благословенія и проклятія, лавровые вѣнки и злобные, угрожающіе жесты. Точно также и извѣстное событіе въ описаніи одного наблюдателя является въ чертахъ веселаго комизма, въ изображеніи же другаго свидѣтеля оно окрашено колоритомъ суровой трагедіи. Причиной этому служитъ многосторонность природы какъ судящихъ, такъ и судимыхъ, и великая сложность фактовъ человѣческаго общежитія. Наша оцѣнка каждаго предмета находится въ зависимости отъ производимаго имъ на насъ впечатлѣнія. Дѣйствіе же свойствъ предмета проходитъ черезъ призму нашихъ взглядовъ, симпатій и антипатій, и эта призма распредѣляетъ такъ или иначе свѣтъ и тѣни. Сверхъ того, большое значеніе имѣетъ пунктъ, съ котораго производится наблюденіе, потому что картина группы фактовъ измѣняется сообразно тому, смотримъ ли мы на нее сверху или снизу, справа или слѣва. Зритель созерцающій только показную, праздничную сторону жизни поражается красотой внѣшняго покрова, лежащаго на фактахъ; съ искреннимъ восторгомъ любуется онъ золотымъ, шитьемъ этого покрова и неустанно описываетъ блескъ сіяющихъ предъ нимъ драгоцѣнныхъ камней. А въ это же самое время другой наблюдатель, помѣстившійся на противоположной точкѣ зрѣнія, съ ужасомъ видитъ изнанку явленій, безобразныя лохмотья съ слѣдами крови и грязи; обобщая видимое, онъ разражается воплемъ отчаянія и осужденія. Такимъ образомъ, оптимистическіе и пессимистическіе доводы сталкиваются, печальная элегія парализуетъ торжественность оды, и въ восторженнымъ словамъ панегирика примѣшивается свистъ сатиры. Въ результатѣ получается своеобразный концертъ, въ разноголосомъ шумѣ котораго часто теряется голосъ прямой, безпристрастной истины.

Не трудно понять, какую роль должна играть упомянутая причина — сложность человѣческой природы и общежитія — въ области историческихъ изысканій. Добросовѣстный историкъ стремится всѣми силами достигнуть такъ называемой объективности, но ему не легко отрѣшиться отъ самого себя, опустошить свою душу, отодвинуть въ сторону дорогіе его уму и сердцу кумиры. И вотъ мы замѣчаемъ часто, что историкъ, отыскивая крупныхъ историческихъ дѣятелей, находитъ лишь любимцевъ и сторонниковъ; стараясь объяснить былое, онъ проводитъ лишь свои завѣтныя идеи: историческія данныя подъ его перомъ, какъ клавиши подъ руками артиста, играютъ и поютъ мелодію композитора. Истина прошедшаго здѣсь приносится въ жертву «злобѣ дня» и гадательнымъ запросамъ будущаго. Разносторонность историческихъ фактовъ открываетъ широкій просторъ для всякихъ «примѣнительныхъ» толкованій, — и сонъ вѣковъ, отошедшихъ въ вѣчность, нарушается гомономъ борьбы живыхъ страстей. Но этого мало. Къ субъективности личностей присоединяется еще субъективность эпохъ. Человѣчество движется отнюдь не прямолинейнымъ путемъ. Его дорога идетъ зигзагами, «направленіями», «вѣяніями», періодами измѣняющейся умственно-нравственной моды. Эти періоды или эпохи имѣютъ свои главнѣйшія, сражающіяся и побѣждающія идеи, задачи, вѣрованія, вкусы и девизы. Все это не можетъ не отражаться на историческихъ, ретроспективныхъ взглядахъ даннаго времени. Фигуры исторической панорамы, попадающія въ поле зрѣнія руководящихъ тенденцій эпохи, озаряются яркимъ свѣтомъ, тогда какъ представители не модныхъ идей и принциповъ остаются въ тѣни, отбрасываются съ презрѣніемъ и ожидаютъ своего дня, чтобы выступить впередъ. Здѣсь происходитъ слѣдовательно то же, что и въ періодъ господства той или иной дамской моды, когда нѣкоторые цвѣта становятся общеобязательными, тогда какъ другіе выбрасываются изъ употребленія и какъ бы перестаютъ существовать.

Указанныя и имъ подобныя причины обусловливаютъ собою нерѣдкіе случаи историческихъ- разногласій и противорѣчій. Ими же объясняется и рознь взглядовъ нашихъ ученыхъ на два крупнѣйшіе факта отечественной исторіи, на личность перваго Русскаго царя и перваго Русскаго императора. И въ самомъ дѣлѣ, напрасно искали бы мы въ отечественной исторической литературѣ точнаго, рѣшающаго отвѣта на вопросъ о политическомъ значеніи и нравственной сущности царя Іоанна Васильевича. Прочитывая длинный рядъ относящихся къ вопросу сочиненій, монографій и статей, мы имѣемъ предъ собою лишь соотвѣтственно длинный рядъ отдѣльныхъ, другъ друга подрывающихъ мнѣній. Кисть одного историка выводитъ предъ нами въ рѣзкихъ контурахъ образъ тирана вообще, въ обще-тиранскихъ чертахъ котораго сливаются лица Нерона, Калигулы, Людовика XI и иныхъ подобныхъ, о которыхъ только сохранилась память (Карамзинъ, Устряловъ); при этомъ усердіе историка въ наложеніи черной краски иногда переходитъ границу, и «страшный» образъ перестаетъ ужасать вслѣдствіе очевидной пристрастности рисунка (Костомаровъ). Въ изображеніи другихъ описателей оживаетъ фонъ картины, и образъ главнаго лица, Іоанна, теряетъ поэтому рѣзкость своихъ очертаній; фигура главнаго дѣятеля эпохи перестаетъ быть отвлеченною аллегоріей, она вводится въ среду окружающихъ лицъ и обстоятельствъ, которыми однако же и нѣсколько заслоняется (С. Соловьевъ). Подъ тонкими штрихами третьихъ писателей личность Іоанна IV пріобрѣтаетъ таинственный, половинчатый, загадочно-скорбный обликъ, способный будить въ душѣ зрителя участіе и приковывать къ себѣ его пытливый взоръ (Ю. Самаринъ, г. Бестужевъ-Рюминъ). Въ изображеніи четвертыхъ, Іоаннъ является натурой художественною, но лишенною нравственнаго чувства (К. Аксаковъ), человѣкомъ, который понималъ эстетически красоту добра, но и любовался страшною картинностію ужасовъ; наконецъ, актеромъ долго игравшимъ роль благодѣтельнаго монарха, чтобы затѣмъ десятки лѣтъ играть съ такимъ же увлеченіемъ роль кровожаднаго деспота (Хомяковъ). По описанію пятыхъ, Грозный былъ великимъ русскимъ реформаторомъ (Горскій), глубокимъ политикомъ, изнемогшимъ подъ бременемъ своей тупой, патріархальной современности (Кавелинъ). Есть попытки изобразить царя въ лучезарномъ ореолѣ Побѣдоносца, поражающаго гидру русской олигархіи (г. Бѣловъ), но есть и мнѣнія, по которымъ царствованіе Іоанна Васильевича служило лишь однимъ изъ бѣдствій, ниспосланныхъ свыше Русскому народу для его испытанія, для его закала въ терпѣніи и благочестивой преданности Промыслу (г. Иловайскій).

Таково взаимное несогласіе перечисленныхъ ученыхъ, большинство изъ которыхъ составляетъ славу и гордость русской исторической науки. Крупныя разногласія группируются и вокругъ имени перваго императора. Эта нерѣшенность важнѣйшихъ вопросовъ нашего прошлаго весьма естественно не можетъ не тревожить любознательность каждаго, кому дорого отчетливое пониманіе того, что было и что есть. Здѣсь, въ этой законной тревогѣ, коренится и исходная точка нашей статьи, представляющей собою впрочемъ болѣе психологическую параллель, чѣмъ историческій очеркъ.

II.

Лучшій, совершеннѣйшій духовный складъ человѣка состоитъ, безъ сомнѣнія, въ гармоническомъ развитіи и сочетаніи различныхъ частей души. Если основные элементы души у человѣка функціонируютъ мощно и сливаются въ одинъ звучный, стройный аккордъ, если живая впечатлительность чувства соединяется съ проницательнымъ, глубокимъ умомъ и твердою закаленною волей, то мы называемъ такого человѣка совершеннымъ и въ безусловномъ почтеніи склоняемся предъ нимъ. Но, къ сожалѣнію, такіе люди, какъ и все совершенное, въ дѣйствительности рѣдки. Большинство людей не чуждо недостатковъ, и размѣщается но ступенямъ лѣстницъ, спускающихся съ указаннаго высшаго пункта на двѣ стороны. Тутъ человѣчество распадается на двѣ группы, выдвигая изъ себя два основные типа: типъ человѣка, отличающагося болѣе или менѣе сильною впечатлительностью и чуткимъ разумомъ, при большей или меньшей слабости воли, и типъ человѣка, обладающаго противоположными свойствами. Въ обыденной рѣчи это раздѣленіе людей обозначается весьма неточными словами: «теоретикъ» и «практикъ».

Человѣкъ перваго рода можетъ обладать великою емкостью и гибкостью ума. Онъ бываетъ одаренъ иногда способностью обозрѣвать, съ высоты орлинаго полета, широкіе горизонты, и, въ тоже время, проникать въ глубины, въ цѣломъ мірѣ наиболѣе глухія, скрытыя и потайныя, — въ глубины человѣческихъ сердецъ. Его тонкая духовная организація отражаетъ въ себѣ не только грубые и рѣзкіе контуры окружающаго, но и самые мелкіе штрихи, самыя легкія, летучія тѣни. Онъ какъ бы связанъ чувствительными нервами со всѣми, самыми отдаленными предметами, фактами и явленіями, вслѣдствіе чего жизнь этихъ явленій становится какъ бы его собственною жизнью, и онъ чувствуетъ біеніе пульса этой жизни, онъ понимаетъ смыслъ фактовъ, даже безъ усиленнаго ихъ изученія, онъ отгадываетъ тайны, которыя, на посторонній взглядъ, непроницаемо закрыты. Завѣты прошедшаго, задачи настоящаго и перспектива будущаго не стоятъ предъ нимъ загадочными сфинксами. Онъ не чувствуетъ себя въ досадномъ и горькомъ положеніи лица, предъ которымъ высятся глухія стѣны и плотно спущенныя завѣсы. Своего рода ясновидѣніе даетъ ему возможность смотрѣть на хитрости окружающихъ людей съ улыбкой, какъ на дѣтское лукавство, и съ состраданіемъ — на окружающую тупость… Можно думать, что трудно найти лучшаго вожака и руководителя для общества, чѣмъ человѣкъ, одаренный перечисленными качествами. Но на дѣлѣ оказывается иное, ибо съ этими качествами въ описываемомъ человѣкѣ соединяется одинъ крупнѣйшій недостатокъ, — слабость воли. Глубокій и ясный разумъ здѣсь лишенъ орудія, посредствомъ котораго мысли обращаются въ дѣйствія. Съ умственною дальнозоркостью тутъ идетъ рука-объ-руку странная слѣпота относительно ближайшаго мѣста, куда нужно поставить ногу, дѣлая каждый слѣдующій шагъ. Самая тонкость пониманія какъ бы становится во вредъ своему обладателю, такъ какъ она быстро открываетъ предъ нимъ перспективу разнообразныхъ послѣдствій совершенія поступка и тѣмъ отнимаетъ у дѣятеля необходимую рѣшимость. Человѣкъ описываемаго типа напоминаетъ великаго живописца, у котораго парализованы руки. Геніальные замыслы роится въ его мозгу, образы чудной красоты проносятся блестящею вереницей предъ его творческимъ взоромъ, но художникъ лишенъ возможности закрѣпить ихъ на полотнѣ и обратить мечту въ реальную дѣйствительность. Онъ ищетъ кого-нибудь, кто бы замѣнилъ ему недостающее орудіе, онъ старается передать этому лицу всю полноту и величіе своей идеи, но тотчасъ же убѣждается въ тщетѣ своей надежды: онъ видитъ подъ грубыми мазками чужой кисти искаженіе, каррикатуру и поруганіе взлелѣянной въ его сердцѣ дорогой ему мечты. Послѣ ряда такихъ неудачныхъ попытокъ вызвать свои мысли въ дѣйствительной жизни чужими руками, онъ впадаетъ въ состояніе, въ которомъ свирѣпое озлобленіе бьетъ ключемъ, пополамъ съ неутѣшнымъ отчаяніемъ.

Видя колебанія и нерѣшительность человѣка разсматриваемаго типа, окружающіе зрители готовы уличать его въ трусости. Но этотъ человѣкъ не трусъ, онъ только чутко впечатлителенъ. Онъ не боится, въ прямомъ смыслѣ этого слова, ни людей, ни событій, ни враговъ, ни препятствій, — онъ боится лишь боли, которую причиняетъ его тонкой и сложной организаціи многое, что не оказываетъ ни малѣйшаго дѣйствія на людей другаго склада. Предвкушеніе этой боли, это знаніе себя, заставляетъ его уклоняться отъ острыхъ угловъ на жизненномъ пути и иногда уступать дорогу ломящейся на встрѣчу силѣ. Временами, указанная причина обусловливаетъ собою неудержимо-страстное желаніе исторгнуться изъ окружающихъ обстоятельствъ, уйти куда-нибудь подальше и спрятаться отъ условій жизни, которыя нестерпимо рѣжутъ, жмутъ и тиранятъ впечатлительную душу. Видя самыя яркія проявленія такого дезертирства, мы не должны, однако же, если хотимъ держаться справедливости, объяснять ихъ предположеніемъ презрѣннаго малодушія или подлости въ сердцѣ бѣглеца. Даже съ полной мѣрой моральной чистоты, возвышенности стремленій и теоретической твердости убѣжденій можетъ соединяться несчастное свойство какой-то нравственной мимозы, которая свертывается отъ всякаго неосторожнаго прикосновенія.

Человѣка, принадлежащаго къ описываемому разряду, часто считаютъ склоннымъ подчиняться чужому вліянію и быть безличнымъ орудіемъ чужой иниціативы. Но это не вѣрно. Кто способенъ видѣть далеко и понимать ясно, тотъ не созданъ быть рабомъ; у него не бываетъ недостатка въ собственныхъ отчетливыхъ взглядахъ на вещи. Его слабость начинается лишь тамъ, гдѣ дѣло доходитъ до практическаго осуществленія тщательно продуманныхъ стремленій. Здѣсь, правда, дѣйствія часто замѣняются у него словомъ, — этимъ чуднымъ и великимъ посредникомъ между міромъ мысли и міромъ конкретной реальности. Такую словоохотливость многіе называютъ болтливостью, хотя она есть только естественное и наиболѣе удобное для слабоволье ныхъ людей средство объективированія внутренней работы ихъ ума и чувства. Назовемъ-ли мы болтовней геніальные монологи Гамлета, который медлитъ проявить себя въ исполненіи своего дѣла и обнаруживаетъ свое духовное богатство въ глубокихъ сужденіяхъ о цѣнности жизни, о вѣсѣ обязанностей и о святости долга?.. Но жизнь весьма часто не довольствуется словами, непремѣнно требуя поступковъ. Во всѣхъ этихъ случаяхъ, человѣкъ описываемаго типа нуждается въ осуществителяхъ своихъ стремленій и плановъ. Такимъ образомъ, въ области практической дѣятельности за него постоянно кто-нибудь дѣйствуетъ. Въ сущности, этотъ кто-нибудь всегда есть только слуга его замысловъ; но, на посторонній взглядъ, орудіе обыкновенно виднѣе, чѣмъ руководящая имъ мысль, а потому, въ глазахъ небрежнаго наблюдателя, слуга является господиномъ, господинъ же кажется безличностью, которая живетъ и движется чужими внушеніями и посторонними толчками.

Когда человѣкъ, сильный умомъ, но слабый характеромъ, находитъ себѣ энергическаго, практически-даровитаго помощника, тогда они взаимно дополняютъ другъ друга и достигаютъ совокупнымъ трудомъ великихъ результатовъ. Но, къ сожалѣнію, хорошіе исполнители рѣдки, слуги часто бываютъ лѣнивы, алчны, лукавы и негодны. Это обстоятельство усѣиваетъ бѣдствіями жизненный путь безвольнаго человѣка. Видя неспособность, коварство и злонамѣренность осуществителей своихъ плановъ, видя во что обращается въ ихъ рукахъ дорогое ему дѣло, онъ смѣняетъ старыхъ слугъ новыми, — и снова замѣчаетъ ту же неумѣлость, то же коварство и тѣ же попытки пошлаго обмана. Долгій рядъ такихъ неудачъ накопляетъ ощущеніе горечи въ сердцѣ нашего героя. Въ отчаяніи и озлобленіи, онъ рѣшается вмѣшаться въ дѣло лично, но тутъ его всегдашняя непрактичность еще усложняется ослѣпленіемъ раздраженія. Вмѣсто цѣлесообразныхъ дѣйствій, предъ нами происходятъ судорожныя вспышки. Все кругомъ измѣняетъ видъ, повсюду ложатся темныя угрожающія тѣни и атмосфера начинаетъ вѣять ожиданіемъ трагической бури. Зрители, еще недавно потѣшавшіеся сценами эксплоатированія господина слугами, теперь начинаютъ разбѣгаться въ страхѣ. Дѣлецъ-поневолѣ самъ устремляется на чуждую ему арену дѣятельности. Воспаленная мысль подсказываетъ ему необыкновенно сложные, трудные и круговые пути для осуществленія самыхъ простыхъ и близкихъ цѣлей; расточая безо всякой экономіи свои силы, взбудораживая все вокругъ себя психопатическими порывами своей нервности, онъ покупаетъ всякій шагъ несоразмѣрно дорогою цѣной. Наконецъ, свои неудачи онъ начинаетъ ставить всецѣло на счетъ коварства и козней окружающихъ людей, его сердце исполняется жаждой мести, и если онъ имѣетъ возможность утолять эту жажду, то мы становимся зрителями расправы, рафинированной жестокости и орошающей сцену человѣческой крови.

Всматриваясь съ отвращеніемъ и болѣзненною гадливостію въ эту картину, мы видимъ, однако же, что ужасъ ея до нѣкоторой степени умѣряется двумя обстоятельствами. Мы видимъ, во-первыхъ, что самъ палачъ здѣсь является какъ бы участникомъ въ страданіяхъ своихъ жертвъ. Въ его впечатлительной душѣ отражаются муки, которыя онъ причиняетъ другимъ. Изобрѣтая пытки для своего врага, онъ какъ бы самъ переживаетъ ихъ, чужая боль у него сливается съ собственною, и въ припадкѣ мучительнаго сладострастія, онъ учащаетъ свои обоюдоострые удары. Вслѣдствіе этого, среди воплей истязуемыхъ слышится стонъ самого тирана и къ потокамъ крови первыхъ примѣшиваются горькія слезы послѣдняго. Затѣмъ, во-вторыхъ, такъ какъ описываемые ужасы являются результатомъ безсилія слабохарактернаго дѣятеля справиться съ ближайшими обстоятельствами, трудностями и запросами практической жизни, то эти ужасы и ограничиваются, главнымъ образомъ, этою ближайшею областію, не пуская корней въ глубину окружающей среды. А потому, какъ только дѣятель впадаетъ въ апатію или умираетъ, то съ нимъ вмѣстѣ умираютъ и его злодѣянія, оставляя по себѣ впечатлѣніе болѣзненной операціи или удара пронесшейся грозы.

Перейдемъ въ разсмотрѣнію втораго изъ указанныхъ выше типовъ.

Человѣкъ этого разряда не поражаетъ глубиной философской спекуляціи и впечатлительности чувствъ. Онъ герой практической жизни. Его силу и славу составляетъ могучая воля, твердый характеръ и здравый смыслъ. Онъ одаренъ великимъ умѣніемъ оріентироваться среди всевозможнаго комбинированія обстоятельствъ, затрудненій и случайностей текущей дѣйствительности. Быстро сообразивъ ближайшія нужды минуты, дня или эпохи, онъ тотчасъ же уходитъ цѣликомъ въ отыскиваніе всего, что полезно въ виду этихъ нуждъ. Онъ крайній, неуклонно послѣдовательный утилитаристъ. Онъ не склоненъ входить въ какіе бы то ни было компромиссы съ тѣмъ, что не полезно для данной цѣли, а еще болѣе съ тѣмъ, что кажется ему вреднымъ. Съ безтрепетнымъ спокойствіемъ привычнаго хирурга, онъ отсѣкаетъ все ненужное ему. Онъ не склоненъ по природѣ къ сомнѣнію, нерѣшительности и колебаніямъ. Его не манятъ къ себѣ горнія выси, съ которыхъ небесная лазурь виднѣе, чѣмъ детали низменныхъ, земныхъ ландшафтовъ. Онъ рожденъ имѣть дѣло именно съ деталями, а потому его любознательность не знаетъ утомленія въ ихъ изученіи. Съ неустанною энергіей онъ подвергаетъ допросу все окружающее, все, что можетъ пригодиться, что можетъ быть утилизировано. Его взоръ никогда не устремляется задумчиво въ пространство, его глаза всегда отыскиваютъ пищу для ненасытной практической пытливости. Любопытныя естественныя явленія, замѣчательные факты игры природы, изобрѣтенія прикладныхъ наукъ, разсказы свѣдущихъ людей, образцы чужаго творчества въ области человѣческой борьбы съ природой или общественнаго уклада, — вотъ обширная нива, на которой нашъ герой собираетъ свою жатву. Онъ пріобрѣтаетъ здѣсь вооруженіе для успѣшнаго осуществленія своего назначенія — быть великимъ техникомъ жизни.

Само собою разумѣется, что человѣкъ разсматриваемаго типа не принадлежитъ къ числу тѣхъ, которые останавливаются въ недоумѣніи на перекресткахъ, приходятъ въ смущеніе предъ препятствіями и зовутъ на помощь окружающихъ. Онъ самъ твердою рукой управляетъ рулемъ своей ладьи. Употребляя въ дѣло помощниковъ, онъ не отходитъ въ сторону, чтобъ издали терзаться ихъ неловкостью или проклинать ихъ нечестность. Онъ всегда и всюду дѣйствуетъ лично; онъ гонитъ предъ собой сотрудниковъ какъ послушное стадо. И горе тому изъ нихъ, который бы попытался свернуть съ дороги, остановиться или оказать ему сопротивленіе. Въ своемъ неудержимо быстромъ, энергическомъ движеніи онъ увлекаетъ всѣхъ за собою. Волей или неволей за нимъ приходится слѣдовать, и слѣдовать не медля, ибо участь отсталыхъ не завидна. Описываемый человѣкъ не склоненъ тратить время на изслѣдованіе причинъ неповиновенія; его трудно заинтересовать тонкостью психологическаго анализа чужой души, или очаровать таинственною прелестью далекихъ перспективъ, или увлечь красотою зрѣлищъ съ высоты птичьяго полета. Онъ твердо исповѣдуетъ принципъ: «кто не со мной, тотъ противъ меня», и поступаетъ круто, сообразно съ этимъ девизомъ.

Отдавая дань уваженія очерченному духовному складу, который дѣлаетъ человѣка нерѣдко мощнымъ героемъ практическаго дѣла, мы, тѣмъ не менѣе, не можемъ не замѣтить его односторонности. И эта односторонность, эта душевная узкость дѣятеля даетъ себя знать весьма ощутительно. Описываемому человѣку кажется, что все окружающее ему извѣстно вполнѣ, а между тѣмъ онъ знаетъ только наружную, прикладную сторону людей и предметовъ. Онъ видитъ прекрасно деревья, но часто изъ-за нихъ не замѣчаетъ лѣса. Вотъ почему его блестящая на видъ практическая талантливость иногда оказывается близорукою, а его повидимому трезвый утилитаризмъ ведетъ, на самомъ дѣлѣ, къ дефициту. Давая излишнее преимущество ближайшему и настоящему надъ дальнѣйшимъ и будущимъ, онъ обнаруживаетъ склонность быстро и энергично рубить деревья, чтобы достать ихъ плоды. Весьма часто его дѣйствія, разсматриваемыя среди ближайшей ихъ обстановки, кажутся разумными и справедливыми, но стоитъ взглянуть на нихъ съ болѣе отдаленнаго и возвышеннаго пункта, и они являютъ совсѣмъ другія свойства. Они производятъ иногда, въ длинной цѣпи своихъ послѣдствій, такіе результаты, которыхъ не желалъ и не предвидѣлъ дѣятель. Эта близорукость, способная неумышленно жертвовать будущимъ настоящему, часто приводитъ также къ своеобразной, весьма лютой жестокости. Человѣкъ описываемаго тина не склоненъ, правда, сѣять вокругъ себя безцѣльныя, ненужныя страданія. Его спокойная, крѣпкая природа не знаетъ сладострастія мучительства, но отсюда еще вовсе не слѣдуетъ, чтобы всѣ окружающіе чувствовали себя легко, свободно и радостно. Совсѣмъ напротивъ. Разсматриваемый дѣятель видитъ въ людяхъ только служебный матеріалъ для осуществленія своихъ цѣлей. Какъ архитекторъ поступаетъ съ камнями, укладывая, пригоняя и отсѣкая ихъ сообразно составленному плану, такъ и изображаемый нами дѣятель обращается съ людьми. Онъ игнорируетъ со спокойнымъ сердцемъ то обстоятельство, что каждое человѣческое существо заключаетъ въ себѣ цѣлый міръ самостоятельныхъ мыслей, чувствъ, стремленій и чаяній. Это-то игнорированіе обусловливаетъ собою жестокость, самую ужасную въ мірѣ, жестокость безсознательную и какъ бы механическую, которая опускается на жертву, точно крышка свинцоваго гроба на живаго человѣка. Есть муки, испытывая которыя мы чувствуемъ, что нашъ мучитель понимаетъ нашу духовную субъективность, что онъ состоитъ въ общеніи съ нашимъ внутреннимъ міромъ и что его тиранство есть результатъ какъ будто временнаго разгара его страстей, временнаго недоразумѣнія или устранимаго разлада между нимъ и нами. Здѣсь сохраняется, такимъ образомъ, возможность спора, борьбы, надежды и ожиданія. Самая безчеловѣчная тираннія этого рода все же сохраняетъ въ себѣ до извѣстной мѣры человѣчность. Но отношеніе къ намъ человѣка разсматриваемаго втораго типа можетъ быть ужасно именно тѣмъ, что оно бываетъ безсознательно жестоко. Этотъ человѣкъ совершенно искренно не видитъ и не слышитъ того, что живетъ и трепещетъ въ глубинѣ нашей психической личности. Хлопоча о нашемъ же благополучіи, громоздя и передвигая жизненныя обстоятельства для нашего же удобства, онъ тяжело наступаетъ, въ наивномъ невѣдѣніи, на самыя чувствительныя струны и на самые больные нервы нашего духовнаго организма. И наше сердце отзывается въ отвѣтъ неутѣшно горькимъ чувствомъ, въ нашу душу закрадывается смертельная, глухая тоска, безъ просвѣта и безъ надежды. Таково дѣйствіе односторонности склада людей описываемаго типа.

Не проводя дальше нашу параллель, мы смѣемъ думать, что и въ сдѣланномъ контурѣ она можетъ способствовать, до нѣкоторой степени, освѣщенію двухъ крупныхъ дѣятелей отечественной исторіи, освѣщенію личностей Іоанна Грознаго и Петра Великаго.

III.

Умственная даровитость Іоанна Васильевича едва ли можетъ быть оспариваема. О ней говорятъ единогласно свидѣтельства современниковъ, которые съ именемъ царя соединяли эпитетъ: «смышленіемъ быстроуменъ», и повторяли съ полною вѣрой сказаніе о томъ, будто уже до рожденія Грознаго его матери было предсказано нѣкимъ мужемъ-провидцемъ: «родится Титъ, широкій умъ». Такое же впечатлѣніе производилъ царь и на иностранцевъ; англичанинъ Горсей аттестуетъ его какъ человѣка «быстраго умомъ». Въ потомствѣ ближайшихъ временъ сохранилось столь же категорическое мнѣніе; такъ хронографъ XVII вѣка называетъ Іоанна «мужемъ чуднаго разсужденія, въ наукѣ книжнаго наученія довольнымъ». Но еще рельефнѣе и доказательнѣе свидѣтельствуютъ объ умственныхъ дарованіяхъ перваго царя политическія намѣренія его царствованія. Стоитъ лишь припомнить мудрыя усилія Іоанна вывести неправду изъ обихода внутренней политики Россіи и оживить ея общественный организмъ притокомъ самодѣятельности. Стоитъ вспомнить, затѣмъ, изданіе Судебника, Стоглавъ и т. д. Нельзя обойти молчаніемъ и завоеваніе Казани, этотъ великій подвигъ, раздавившій вражеское бусурманское гнѣздо и обезопасившій предѣлы православной Руси. Правда, Іоаннъ не уничтожилъ Татаръ до конца, устремивъ свое вниманіе на Западъ, но и въ этомъ должно видѣть только образчикъ его дальновидности. Орда разлагалась внутренно, ея дни были сочтены. Однако же покровительствуемая Турціей она была еще страшна для всякаго, кто позволилъ бы себѣ приблизиться къ ней неосторожно. И Іоаннъ не подходилъ къ ней какъ къ издыхающему опасному звѣрю, котораго предоставляютъ его собственной неизбѣжной участи. Крымъ знаменовалъ для Россіи оканчивавшееся прошедшее, Ливонія — начинавшееся будущее… Не входя въ подробное перечисленіе общеизвѣстныхъ событій исторіи Грознаго, мы остановимся на фактѣ, въ которомъ съ особенною яркостью проявился высокій уровень его дарованій. Мы подразумѣваемъ формулированную Іоанномъ теорію русской царской власти.

Проникая мыслью въ прошедшее своей страны, обобщая народные политическіе взгляды, симпатіи, усилія и труды, которые сосредоточивались и росли изъ вѣка въ вѣкъ вокругъ Русскаго престола, Іоаннъ Васильевичъ пришелъ къ твердому и вѣрному убѣжденію, что власть его облекающая не добыта узурпаціей, договоромъ или мѣной, а непосредственно унаслѣдована имъ отъ предковъ. И онъ утверждалъ съ полною вѣрой въ свои слова: «Божіимъ велѣніемъ и родителей своихъ благословеніемъ свое взяхомъ, а не чюжее восхитихомъ». Ореолъ божественнаго изволенія не былъ для него лишь удобнымъ аттрибутомъ власти; вѣру въ этотъ ореолъ онъ вдохнулъ въ атмосферѣ религіозно-политическихъ убѣжденій своего народа. Къ тому же его собственный разумъ, созерцая многовѣковое возведеніе сложнаго государственнаго зданія, отказывался видѣть строителей этого зданія въ отдѣльныхъ людяхъ, съ ихъ измѣнчивыми стремленіями и слабыми силами. Онъ вѣрилъ въ инаго высшаго Зодчаго, подобно тому какъ и древній философъ (Цицеронъ), вглядываясь въ многосложность механизма политическаго общежитія, пришелъ къ заключенію, что нельзя понимать это общежитіе какъ случайный продуктъ разнообразныхъ, противорѣчивыхъ человѣческихъ воль, а необходимо признать здѣсь единую, высшую творческую силу, волю божественную.

Ясность мысли Іоанна въ пониманіи существа русской государственной власти особенно проявилась въ томъ, что онъ не внесъ въ свою теорію элементовъ цезаризма и тиранніи. Смыслъ цезаризма заключается въ отождествленіи власти съ личностію властителя, но Іоаннъ Васильевичъ не дѣлалъ такого отождествленія. Онъ не ставилъ свою власть въ зависимость отъ своихъ личныхъ свойствъ или достоинствъ, онъ всегда выдвигалъ впередъ лицо государственное, царскую личность, которая остается одинаково великою, каковы бы ни были качества лица, облеченнаго ею. Іоаннъ самъ преклонялся предъ собою какъ предъ Русскимъ царемъ, весьма часто осуждая себя строго какъ человѣка. Онъ требовалъ себѣ повиновенія какъ временному представителю политическаго единства страны и справедливо полагалъ, что долгъ каждаго гражданина заключается въ терпѣливомъ перенесеніи царской немилости, ошибки, даже обиды. Это не «крѣпостническая» точка зрѣнія, какъ думалъ Костомаровъ, а элементарное положеніе здраваго политическаго смысла. Испытывая обиду отъ частнаго лица, мы можемъ защищаться, мстить или спасаться бѣгствомъ, но поступать также въ качествѣ гражданина значитъ ставить свой личный интересъ выше интересовъ отечества и обнаруживать свойства холопа, недовольнаго господиномъ. Іоаннъ укорялъ бояръ за ихъ отъѣзды изъ Россіи именно потому, что видѣлъ въ себѣ не властвующую личность цезаря, а лишь средоточіе политическаго единства страны. Сознаніе этого различія въ немъ сохранялось даже тогда, когда онъ, казалось, кичился и похвалялся размѣромъ силы своей власти. Извѣстно его презрительное отношеніе къ нѣкоторымъ изъ европейскихъ государей. Польскимъ посламъ онъ говорилъ, напримѣръ, объ избраніи въ короли Баторія: «мятежомъ человѣческимъ хотя кого бы и хуже выбрали, то вамъ государь». Въ томъ же духѣ онъ высказался въ письмѣ къ англійской королевѣ Елизаветѣ: «мы чаяли, что ты въ своемъ государствѣ государыня и сама владѣешь, ажно у тебя мимо тебя люди владѣютъ, а ты пребываешь въ своемъ дѣвическомъ чину, какъ есть пошлая дѣвица». Однако же все это презрѣніе не было у Іоанна презрѣніе богача къ бѣдняку, или человѣка хорошо устроившагося лично по отношенію къ людямъ менѣе выгоднаго положенія. Осужденіе избирательной и ограниченной формы государственной власти обусловливалось у Грознаго искреннимъ его убѣжденіемъ, что «горе граду, имъ же мнози обладаютъ». Онъ цѣнилъ высоту трона, какъ гарантію должнаго отдаленія политики отъ сутолоки личныхъ интересовъ, страстей и притязаній частныхъ эгоизмовъ. Малѣйшую же шаткость верховной власти онъ считалъ причиной бѣдственнаго положенія, при которомъ законодательныя скрижали, вѣсы правосудія и мечъ военной силы падаютъ въ водоворотъ общежитія, причемъ всѣ сословія, партіи, фракціи и личности простираютъ къ нимъ руки и стремятся обратить ихъ на служеніе своекорыстнымъ разсчетамъ. «Аще убо царю не повинуются, — говорилъ онъ, — никогда же отъ междуусобныхъ браней престанутъ; се убо злоба обычна: сами себѣ хапати»!

Не пятная принципъ монархизма примѣсью цезаристическаго элемента, Іоаннъ былъ далекъ отъ того, чтобъ отождествлять въ теоріи царскую власть съ тираническою. Но опредѣленію всѣхъ политическихъ мыслителей, начиная съ Аристотеля, Монтескье и т. д., тираннія есть государство, въ которомъ всѣ интересы страны и народа принесены въ жертву выгодамъ одного лица, стоящаго во главѣ. Обращаясь къ теоріи Іоанна, мы не находимъ въ ней такого жертвоприношенія, мы не видимъ, чтобы здѣсь государство низводилось до значенія пьедестала для личнаго величія и благополучія государя. Царская власть понималась Грознымъ не какъ орудіе удовлетворенія его вожделѣній, похотей и произвола, а какъ совокупность твердыхъ, непреложныхъ обязанностей. «Ко благимъ милость, — говорилъ онъ, — ко злымъ ярость, аще ли же сего не имѣя, нѣсть царя: царь бо нѣсть боязнь дѣломъ благимъ, но злымъ; хощещи ли бо не боятися власти? твори благо; аще ли зло твориши, бойся: не бо туне мечъ носить — въ месть злодѣямъ, въ похвалу же добродѣемъ». Чувствованіе этихъ обязанностей, вѣроятно, воодушевляло его въ тотъ моментъ, когда онъ, будучи еще двадцатилѣтнимъ юношей, стоялъ на Лобномъ Мѣстѣ и, кланяясь народу на четыре стороны, обѣщалъ ему быть, насколько хватитъ силы, судьей и обороной, разорять неправды и возвращать похищенное. Только при сознаніи обязанностей, совершенно неумѣстномъ въ тиранѣ, возможно пониманіе отвѣтственности за ненадлежащее исполненіе долга, — отвѣтственности, которую Грозный выразилъ въ слѣдующихъ сильныхъ словахъ: «Сице азъ вѣрую неумытному судищу Спасову! И отъ Божія всемогущія десницы живымъ и мертвымъ кому возможно гдѣ скрытися! Вся нага и отверста»!

Къ сожалѣнію, богатству умственныхъ дарованій Іоанна Васильевича не соотвѣтствовала надлежащая степень твердости характера и практическаго умѣнія проводить идеи въ жизнь. Личность царя, -разсматриваемая съ этой стороны, представляетъ собою печальное зрѣлище слабой воли и болѣзненной, чуткой впечатлительности. Стоя во главѣ обширнаго государства, Іоаннъ нерѣдко обнаруживалъ чисто женскую слабонервность. Жизненныя невзгоды пригнетали его духъ; онъ истерически плакалъ, напримѣръ, при неудачѣ своего перваго похода къ Казани. Трудныя обстоятельства и случайныя бѣдствія не поднимали его энергіи и не возбуждали его мужества на защиту ввѣренной ему Богомъ страны; напротивъ, они наводили на него паническій ужасъ, какъ самъ онъ свидѣтельствовалъ, говоря: «вошелъ страхъ въ душу мою и трепетъ въ кости мои». Это паническое смятеніе духа, какъ результатъ болѣзненной впечатлительности, иногда внушало ему непреодолимое желаніе скрыться отъ суеты мірской подъ монашескою мантіей или бѣжать куда глаза глядятъ изъ-подъ гнета житейскихъ затрудненій; извѣстно, что онъ выпрашивалъ себѣ гостепріимства въ Англіи на случай такого бѣгства. Имѣя твердыя убѣжденія, онъ не находилъ въ себѣ рѣшимости для твердаго ихъ осуществленія. Онъ охотно обнаруживалъ свои мысли въ словѣ, устно и письменно, на народной площади, на церковномъ соборѣ или въ бесѣдѣ съ боярами и послами. Но тамъ, гдѣ нужны были поступки, самое твердое его намѣреніе и убѣжденіе останавливались нерѣдко на полпути. Будучи, напримѣръ, вполнѣ увѣренъ въ своемъ правѣ на царскій титулъ, онъ проявлялъ томительную нерѣшительность при отстаиваніи этого титула въ спорахъ съ иностранными державами. Далѣе, прекрасно понимая свойства и политическое значеніе своихъ сосѣдей, Крымскаго хана, Стефана Баторія, Шведскаго короля и др., Іоаннъ однако же не умѣлъ установить съ ними опредѣленный modus vivendi и постоянно переходилъ отъ гордой заносчивости къ излишнему самоуниженію. Благодаря такому духовному складу, личность Грознаго расплывается, двоится и колеблется въ глазахъ наблюдателя; въ этой личности черты героя переплетаются съ чертами труса, и образъ мудреца сливается съ образомъ мечтателя. Но эта именно смутность личности царя и характеризуетъ наилучше его настоящую сущность, ибо составляетъ вѣрнѣйшій признакъ безвольнаго человѣка. Нѣкоторые историки, видя легкость переходовъ Іоанна отъ добра ко злу, считаютъ его легкомысленнымъ существомъ, лишеннымъ твердыхъ убѣжденій, склоннымъ къ подчиненію чужимъ вліяніямъ и способнымъ жить однѣми минутными вспышками. Но это мнѣніе невѣрно. Колебанія, непостоянство и смута замѣчаются лишь на поверхности внѣшней, практической дѣятельности Грознаго, тогда какъ, вглядываясь въ глубину этого хаоса поступковъ, мы часто можемъ различать таящуюся въ ней опредѣленность мыслей и чувствъ. Много разъ лица, окружавшія Іоанна и наблюдавшія его вспышки, которыя казались имъ случайными и безпричинными, замѣчали, что царь не забывалъ опальнаго человѣка и неустанно слѣдилъ за нимъ враждебнымъ взоромъ десятки лѣтъ. Такіе факты поражали близорукихъ наблюдателей своею странностью, тогда какъ они, на самомъ дѣлѣ, являлись прямыми и естественными результатами моральной сущности Іоанна, которую можно формулировать словами: могучій интеллектъ въ сѣтяхъ безволія.

Вполнѣ понятно, что человѣкъ очерченнаго духовнаго склада, будучи поставленъ судьбой въ самый центръ обширной практической дѣятельности, долженъ былъ постоянно искать людей, которые бы могли послужить орудіями для его плановъ, осуществителями его идей и восполнителями недостававшей въ немъ дѣловой энергіи. Іоаннъ Васильевичъ, дѣйствительно, искалъ себѣ такихъ орудій для проведенія въ жизнь намѣреній и теорій, которыя такъ ярко очерчивались въ его мысли, такъ горячо отзывались въ его сердцѣ и, по временамъ, такъ рельефно выражались въ его словѣ. Въ этихъ поискахъ за людьми дѣла Грозный руководствовался интересами государства, такъ какъ онъ выбиралъ не тѣхъ, кто былъ пріятенъ ему лично, а останавливался на лицахъ, репутація которыхъ позволяла возлагать на нихъ большія надежды. Достаточно вспомнить приближеніе Сильвестра, Адашева, Филиппа, Бориса Годунова и др. Но, къ сожалѣнію, царю приходилось часто разочаровываться въ призванныхъ слугахъ и убѣждаться въ негодности выбранныхъ орудій.

И въ самомъ дѣлѣ, припомнимъ въ сжатыхъ чертахъ факты. Отъ матери Іоаннъ унаслѣдовалъ Россію подъ управленіемъ нѣсколькихъ бояръ, которые осраривали другъ у друга возможность обратить страну на служеніе своей личной и семейной корысти. Говоря объ этихъ людяхъ, Іоаннъ замѣчалъ впослѣдствіи, что они «правити мнящесь и строити, а вмѣсто сего неправды и нестроенія многая устроиша, мзду безмѣрную отъ всякихъ избирающе и вся по мздѣ творяще и глаголюще»; эти политики, вмѣсто заботъ о государствѣ, только «премѣеишася богатству и славѣ и скачаше другъ на друга». Такое свидѣтельство царя вполнѣ подтверждается описаніемъ лѣтописца, который говоритъ, что эти правители Россіи «свирѣпствовали аки львове», и что даже «людіе ихъ были аки звѣріе дивіи до крестьянъ». Монархическій принципъ, этотъ плодъ многовѣковыхъ усилій Русскаго народа и девизъ единенія Россіи, былъ въ полномъ пренебреженіи. Бояре-правителе игнорировали его, они растаскивали собранную власть на части, они толпились въ царскихъ хоромахъ какъ на площади, они раскладывали ноги на постели покойнаго родителя царственнаго отрока и, въ пылу взаимныхъ корыстныхъ споровъ, врывались ночью въ опочивальню послѣдняго, на его глазахъ расправлялись со своими недругами, били по щекамъ и убивали людей, которыхъ подозрѣвали въ опасной для себя близости къ юному царю.

Первымъ дѣйствіемъ пробудившейся самостоятельности Іоанна было устраненіе Андрея Шуйскаго. Царь велѣлъ псарямъ убить этого представителя тогдашней анархіи и вольницы, этого героя корысти и произвола. Молодой правитель Россіи рѣшилъ опереться на Воронцова и на своихъ родственниковъ Глинскихъ, но опора весьма скоро оказалась ненадежною. Царскимъ слугамъ хотѣлось быть господами. Память о своеволіи Шуйскихъ распаляла вожделѣнія Ѳедора Воронцова, и онъ не могъ оторвать свой взоръ отъ соблазнительной перспективы стать повелителемъ страны и самовластнымъ раздавателемъ милостей. Малѣйшія ограниченія его произвола причиняли ему горькое ощущеніе обиды: «если кого, — говоритъ лѣтописецъ, — государь пожалуетъ безъ Ѳедорова вѣдома, то Ѳедору досадно». Притязанія этого приближеннаго встрѣчались съ такими же притязаніями Глинскихъ. А въ это же самое время вокругъ кипѣли и вздувались другія жадныя страсти, искавшія случая захлестнуть мутною волной личной и родовой алчности ступени царскаго трона. Хватаясь за всякій предлогъ, пользуясь всякимъ случайнымъ бѣдствіемъ, претенденты на власть надъ государствомъ и государемъ волновали народъ и сѣяли смуту. Они надѣялись, что катастрофа очиститъ имъ удобное и выгодное мѣсто. Ужасаясь видомъ этого хаоса, Іоаннъ Васильевичъ утверждался въ своихъ политическихъ взглядахъ, которые онъ унаслѣдовалъ отъ предковъ и почерпнулъ въ сокровищницѣ накопленныхъ вѣками религіозно-политическихъ понятій своего народа. Онъ убѣждался въ истинности своей теоріи, а именно что благополучіе Россіи можетъ быть обезпечено лишь высотой престола, предъ которымъ нѣтъ любимцевъ и нелюбимцевъ, а всѣ въ одинаковой мѣрѣ подданные, слуги царя и государства, съ единственнымъ различіемъ по степени личныхъ заслугъ предъ отечествомъ. Съ этою мыслью «привести всѣхъ въ любовь», Іоаннъ началъ искать себѣ помощниковъ въ средѣ непривиллегированныхъ лицъ, началъ употреблять въ видѣ орудія осуществленія своихъ идей скромныхъ слугъ закона и царскаго указа, дьяковъ и «писарей безродныхъ», подобно тому какъ и французскіе собиратели власти опирались въ своихъ стремленіяхъ на помощь легнетовъ. Въ это время призваны были царемъ Сильвестръ и Адашевъ. О первомъ Іоаннъ говорилъ: «совѣта ради духовна и спасенія ради души своей пріяхъ попа Сильвестра». О второмъ же онъ писалъ: «взяхъ его отъ гноища и учинихъ съ вельможами, чающе отъ него прямыя службы». На Адашева привлекла царское вниманіе его репутація какъ человѣка благочестиваго и честнаго, безъ притязаній и безъ партій, то-есть именно такого, какіе нужны были Іоанну. «Слышалъ я, — говорилъ ему Грозный, — о твоихъ добрыхъ дѣлахъ и я тебя пожелалъ, и не одного тебя, но и другихъ такихъ же, кто-бъ печаль мою утолилъ и на людей, врученныхъ мнѣ Богомъ, призрѣлъ».