Сила власти и должностная ответственность (Ярош) — ДО

ПАРАЛЛЕЛИ.

Собраніе статей: Русскіе и иностранные критики Россіи. — Психологическая параллель. — Забота о ближнемъ. — Сила власти и должностная отвѣтственность. — Дорожное дѣло въ Россіи

Проф. К. Ярошъ.

ХАРЬКОВЪ.

Типографія Адольфа Дарре, Рыбная улица, д. № 28.

1892.

СИЛА ВЛАСТИ И ДОЛЖНОСТНАЯ ОТВѢТСТВЕННОСТЬ.

I.

Введеніе — Средневѣковая омута и зарожденіе стремленій къ единой и сильной государственной власти.

Изученіе исторіи представляетъ собою глубокій интересъ въ томъ отношеніи, что ставитъ изучающаго на возвышенный пунктъ, съ котораго открываются широкіе горизонты. Въ текущей повседневности наше вниманіе поглощено окружающими лицами, водоворотомъ ближайшихъ къ намъ интересовъ, заботами, страстями и идеями данной минуты. Каждый данный день охватываетъ насъ своими «злобами», заставляя почти забывать о томъ, что было вчера и что будетъ завтра. Мы живемъ эпизодами, тогда какъ на самомъ дѣлѣ не существуетъ изолированныхъ эпизодовъ, а есть непрерывная цѣпь явленій. Входя въ чащу лѣса, мы видимъ только ближайшія вѣтви, которыя цѣпляются за наше платье и переплетаются надъ нашею головой. Нужно выйти на поляну, нужно подняться на холмъ, чтобы все стало на свое мѣсто, чтобы рамки картины раздвинулись, и чтобы ландшафтъ обнаружилъ предъ нами свой настоящій смыслъ. Точно также нужно подняться мысленно надъ окружающимъ, чтобы тѣсное кольцо нынѣшняго дня стало для насъ тѣмъ, чѣмъ оно есть, звеномъ въ безконечной цѣни судебъ человѣчества.

Съ высоты историческаго изученія, дни и годы сливаются въ эпохи, маленькія человѣческія индивидуальности исчезаютъ въ массахъ; понятія и стремленія отдѣльныхъ людей соединяются въ широкіе потоки идей и стремленій человѣчества. Можно ли представить себѣ зрѣлище болѣе захватывающаго интереса? Можно ли оспаривать пользу созерцанія грандіозныхъ дорогъ, по которымъ движется человѣчество, направляясь въ одну сторону или поворачивая въ другую, въ своей непрестанной жаждѣ праваго пути и наивозможно большаго благополучія? Это зрѣлище можетъ интересовать съ весьма различныхъ точекъ зрѣнія, такъ какъ человѣческіе интересы и потребности весьма многообразны. Мы ограничимся сжатымъ очеркомъ движенія западной Европы по пути выработки такого строя власти въ государствѣ, который бы обезпечивалъ наивысшую степень политическаго благосостоянія. Мы не имѣемъ намѣренія совершать здѣсь какія-либо «новыя открытія», но намъ кажется не лишеннымъ современнаго интереса обзоръ изгибовъ русла, по которому протекали и текутъ понынѣ западно-европейскія идеи, вкусы и стремленія, касательно означеннаго выше вопроса.

Если мы начнемъ свое разсмотрѣніе съ эпохи Среднихъ Вѣковъ, то прежде всего будемъ имѣть предъ глазами картину извѣстной феодальной политической смуты. Вмѣсто государства, здѣсь предъ нами отдѣльныя лица, толпящіяся на ступеняхъ длинной лѣстницы, причемъ человѣкъ, стоящій на болѣе высокой ступени, является государемъ для каждаго стоящаго ниже. Такое обиліе государей разбивало государственный авторитетъ на атомы и лишало политическое общеніе стройности, цѣльности и порядка. За неимѣніемъ власти, которая бы дирижировала совокупною жизнью людей, общество искало косвенныхъ основъ единенія. Если оставалась нѣкоторая возможность жить и сохранять достояніе, то лишь благодаря тому, что въ душѣ рыцаря теплилась искра Божія, въ видѣ извѣстнаго, своеобразнаго чувства чести: рыцарь, вспоминая роландовскій девизъ: «Mieux vaut mourir, que la honte me veuge», воздерживался иногда отъ насилія и отпускалъ на волю жертву изъ своихъ, закованныхъ въ желѣзо, рукъ. Если сохранялась какая-либо устойчивость въ политико-юридическомъ быту, то лишь благодаря такимъ же произвольнымъ, нравственнымъ стимуламъ: «государи» и «подданные» взаимно обѣщали другъ другу вѣрность; сюзеренъ, обмѣниваясь съ вассаломъ «поцѣлуемъ вѣрности», говорилъ: «вѣрность и сохраненіе твоихъ правъ обезпечиваетъ и мои права». Но дѣйствительно ли обезпечиваетъ? Эта связь, напоминающая любовную связь супружескаго союза, исполнена неопредѣленности; на стражѣ ея нѣтъ авторитета, нѣтъ сколько-нибудь устойчивой санкціи. Чуть только ослабѣвали, въ томъ или въ другомъ случаѣ, эти нѣжныя, нравственныя узы, — и тотчасъ же безудержный эгоизмъ разражался своими безчинствами, тотчасъ же приходилось испытывать ужасъ «кулачнаго права».

Вся жизнь въ сущности становилась войной, — войной провинціи съ провинціей, города съ городомъ, замка съ замкомъ, человѣка съ человѣкомъ. Всякая обида, малѣйшая денежная распря, споръ о наслѣдствѣ и т. д., могли найти себѣ разрѣшеніе только въ вооруженной борьбѣ. Каждый считавшій себя оскорбленнымъ не имѣлъ другаго судьи, кромѣ Бога и своего меча. Правда, церковь содѣйствовала, но мѣрѣ силъ, умиротворенію жизни. Ея соборы то грозили анаѳемой тѣмъ, кто грабитъ имущество бѣдныхъ, то настойчиво внушали, что «никто не смѣетъ жечь и разрушать жилище крестьянина, умерщвлять, бить и увѣчить его». Церковь совѣтовала куицамъ ожидать въ безопасномъ мѣстѣ дней «Божьяго мира»; она требовала, чтобы каждый преслѣдуемый врагомъ и ищущій убѣжища у придорожнаго креста считался неприкосновеннымъ. Но нужно ли объяснять всю слабость этихъ и подобныхъ духовныхъ и нравственныхъ гарантій? Среди такой политической и правовой обстановки жизнь человѣка могла представлять собою лишь сплошное бѣдствіе постоянной тревоги.

И вотъ, изъ лона феодальной анархіи, возникаетъ новое стремленіе, новый токъ завѣтныхъ желаній и неослабныхъ усилій. Возникаетъ жажда прочнаго порядка, жажда сильной власти и твердаго закона. Это стремленіе вспыхиваетъ сначала отдѣльными искрами, но, мало по малу, разгарается и, наконецъ, воспламеняетъ западъ Европы отъ края до края. Выраженіе этого новаго направленія чувствъ и идей мы находимъ уже у Данта, несмотря на то, что вдохновленное сердце поэта-мыслителя еще вполнѣ проникнуто было духомъ средневѣковья. «Божественная комедія» начинается широкою аллегорическою картиной государственной смуты того времени: поэтъ видитъ себя въ дремучемъ лѣсу, въ которомъ исчезли всѣ тропинки и гдѣ чудовищные звѣри повсюду преграждаютъ путь. Въ политическомъ же сочиненіи (De monarchia) Дантъ доказываетъ необходимость водворенія всеустрояющей императорской власти, на мѣстѣ царящаго хаоса. Людямъ, — говоритъ онъ, — нуженъ миръ, людямъ нужна разумная свобода, люди требуютъ справедливаго уклада своего общежитія, — все это можетъ быть дано только сильною властью въ государствѣ.

Позднѣе, эта завѣтная мечта, въ той же странѣ, была подхвачена и выдвинута на первый планъ другимъ прославленнымъ мыслителемъ. Какъ извѣстно, знаменитое сочиненіе Макіавелли (Il principe) оканчивается поистинѣ молитвеннымъ воплемъ о ниспосланіи силы, которая бы поддержала разрушающееся политическое зданіе Италіи. «Италія, — писалъ великій патріотъ, — истомленная и полумертвая, ждетъ избранника, который уврачуетъ ея раны, остановитъ грабежи и насилія, положитъ конецъ поборамъ и лихоимству, исцѣлитъ ея застарѣлыя язвы. Безъ отдыха, безъ останововъ, Италія молитъ небо, чтобъ оно послало ей этого освободителя. Нѣтъ силъ изобразить съ какою любовью, съ какою жаждой мщенія, съ какою несокрушимою вѣрностью, съ какимъ почетомъ и радостными слезами будетъ онъ принятъ всѣми провинціями»! Въ другихъ концахъ Европы, мыслители другихъ временъ и странъ отзываются на этотъ кличъ и развиваютъ дальше мысль. Знаменитый Гоббезъ пишетъ книгу: Magnus ille Leviathan, quae civitas appellatur. Удрученный видомъ печальной смуты безвластія, онъ съ твердымъ убѣжденіемъ говоритъ, что тотъ, у кого верховная власть, составляетъ душу (pro anima est) государственнаго тѣла, и что вся политическая жизнь и активность этого тѣла должна заключаться всецѣло въ его «душѣ».

II.

Ростъ государственной власти при содѣйствіи легистовъ.

Это новое стремленіе, эта новая политическая вѣра разливается могучею волной по Европѣ. Образуется обширный классъ людей, такъ называемыхъ юристовъ или легистовъ, которые берутъ себѣ девизомъ: «прочная королевская власть, твердый законъ». И нужно видѣть ту неуклонную энергію, съ которою идутъ они подъ избраннымъ знаменемъ. Дружными усиліями осаждаютъ они своего врага — феодальную расчлененность государства. Они стремятся собрать всѣ лучи власти въ коронѣ короля. Ничто не можетъ сравниться съ ихъ находчивостью въ этомъ отношеніи. Тысячи поводовъ служатъ имъ къ тому, чтобы политическія права феодаловъ перемѣщать въ компетенцію королевской власти. Король, говорятъ они, есть блюститель мира въ странѣ, — не правильно ли поэтому отдавать на судъ короля всѣ нападенія на личность и собственность гражданъ? Далѣе, какъ обойтись безъ королевскаго суда, въ случаяхъ медленности феодальнаго суда по дѣламъ противъ общественнаго порядка? Или: кому, какъ не королю, вѣдать дѣла различныхъ религіозныхъ и свѣтскихъ учрежденій, церкви, королевскихъ доменовъ и пр.? Всякое проявленіе неловкости и безпечности феодальныхъ судей, ихъ невѣжество и шаткость правоположеній, бывшихъ въ ихъ распоряженіи, — все это служило на пользу легистамъ. Они не упускали случая эксплоатировать даже нужду въ деньгахъ феодаловъ, обѣднѣвшихъ въ теченіе Крестовыхъ походовъ и безконечныхъ усобицъ. Затѣмъ, они установляютъ право короля возводить достойныхъ гражданъ въ дворянское званіе. Они пользуются этимъ новымъ королевскимъ правомъ отчасти въ интересахъ своего честолюбія, но вмѣстѣ съ тѣмъ это право наноситъ сильный ударъ феодальному принципу, полагавшему благородство связаннымъ исключительно съ феодальною собственностью. Выступая въ качествѣ различныхъ должностныхъ лицъ, легисты захватывали всю государственную территорію и овладѣвали разными сторонами общежитія. Это было нѣчто въ родѣ паутины, которой нити перекрещивались между собой, исходя изъ одного пункта, возвращаясь къ нему обратно, и стремясь во что бы то ни стало задушить врага. Королевская власть была первымъ и послѣднимъ словомъ ихъ profession de foi. Они не довольствовались тѣмъ, что всякими средствами украшали свой излюбленный кумиръ, они старались сдѣлать его страшнымъ. Они выдвинули суровыя угрозы противъ преступленій «оскорбленія величества»; мало того, они отнесли сопротивленіе королевскимъ приказамъ къ святотатству (ср! Bardoux, «Les légistes»).

Идя къ одной цѣли, юристы подвигали дѣло разнообразными способами. Одни изъ нихъ возводили свои завѣтныя желанія въ теорію и пускали въ оборотъ тяжеловѣсные фоліанты сочиненій, какъ Жанъ Боденъ; другіе дѣйствовали путемъ практическихъ мѣропріятій. Иногда они претерпѣвали при этомъ серіозныя бѣдствія. Такъ Jean de Dagat, приближенный легистъ Людовика XI, во время краткой реакціи, наступившей по смерти его патрона, былъ приговоренъ въ изгнанію и конфискаціи имущества, причемъ предварительно онъ долженъ былъ вынести тѣлесное наказаніе въ разныхъ мѣстахъ столицы: прожженіе языка раскаленнымъ желѣзомъ и усѣченіе уха.

Короли охотно пользовались содѣйствіемъ своихъ вѣрныхъ приверженцевъ. Упомянутый выше Людовикъ XI, проникнутый идеями легистовъ, проявилъ неустрашимую энергію въ дѣлѣ собиранія власти. Рыцарство пало не въ блестящей битвѣ, не съ опущеннымъ забраломъ и развѣвающимися знаменами, а въ сѣтяхъ юристовъ и подъ рукой наименѣе рыцарственнаго изъ французскихъ государей. Однажды, въ Saint-Martin-les-Jours, предъ представителями городовъ явился старичокъ въ долгополой одеждѣ, съ шапкой на головѣ. Снявъ шапку и обнаживъ свою большую лысину, онъ предложилъ всѣмъ присутствующимъ надѣть шляпы и началъ излагать, оставаясь съ непокрытою головой, свои пожеланія: онъ желаетъ свободы торговли, упорядоченія судопроизводства и единства закона во всемъ королевствѣ. Другими словами, Людовикъ XI объявилъ предъ лицомъ феодальной знати, что больше нельзя заниматься грабежомъ на большихъ дорогахъ и что отнынѣ судить я управлять государствомъ будетъ онъ ужъ самъ.

Такъ неуклонно шло разъ начатое дѣло. Вспышки злобнаго протеста оставались тщетными. Общая тенденція увлекала все на своемъ пути. Даже личности вождей не имѣли рѣшающаго значенія. Такъ напримѣръ, личныя свойства Гизовъ были симпатичнѣе личныхъ свойствъ Валуа, однакоже, представляя собою символъ феодальныхъ стремленій, Гизы, несмотря на благородство своихъ рыцарскихъ фигуръ, должны были уступить Генриху III, внушавшему къ себѣ почти отвращеніе, но стоявшему подъ знаменемъ единства страны и силы государственной власти. Генрихъ IV шелъ уже по торной дорогѣ. «Господа, — говорилъ онъ парламенту (предъ изд. Нантскаго эдикта), вы видите меня въ моемъ кабинетѣ, гдѣ я буду бесѣдовать съ вами не какъ государь, принимающій пословъ, а какъ отецъ съ дѣтьми своего семейства. Если повиновеніе было обязательно но отношенію къ моимъ предшественникамъ, то также точно и еще болѣе оно обязательно по отношенію ко мнѣ, потому что я возстановилъ государственное зданіе. Я знаю, что среди васъ возникали козни. Крамола строила баррикады и шагъ за шагомъ дошла до отцеубійства, лишила жизни покойнаго короля. Я перерублю корни всѣхъ мятежныхъ партій. Не разъ всходилъ я побѣдителемъ на стѣны городовъ, я сумѣю также взойти и на баррикады»!

Монархическій принципъ, какъ мы видимъ, развивается и крѣпнетъ. Два духовныя лица, стоя на ступеняхъ трона, завершаютъ дѣло. Ришелье положилъ желѣзныя скрѣпы на воздвигнутое зданіе, и его суровость не казалась возмутительною, потому что каждый съ радостію видѣлъ, что нѣтъ больше сеніоровъ, стоящихъ выше закона, и что самъ герцогъ Монморанси, по королевскому приказу, обезглавленъ. Грозная настойчивость Ришелье нашла себѣ завершителя въ счастливой хитрости Мазарини. Власть была собрана окончательно, и генеральный адвокатъ Омеръ Таллонъ могъ сказать молодому Людовику XIV, не вызывая протестовъ: «Vous êtes, Sire, notre souverain seigneur, la puissance de Votre Majesté vient d’en haut».

Людовикъ XIV, какъ извѣстно, остался вѣренъ высотѣ этого привѣтствія. Его взглядъ на дѣло выступаетъ ярко въ руководствѣ, которое онъ оставилъ дофину: «Je possède, пишетъ здѣсь между прочимъ король, — la vie et la fortune de mon peuple en toute propriété. On vole ma gloire lorsqu’on veut en acquérir sans moi. La nation réside toute entière dans ma personne». И всѣ такія выраженія, всѣ соотвѣтственныя дѣйствія, не вызывали, повторяемъ, протеста, потому что они не шли въ разрѣзъ съ общими убѣжденіями, съ господствующими понятіями. Еслибы мы искали типичнаго выраженія этихъ господствующихъ воззрѣній, то могли бы найти его въ сочиненіяхъ канцлера Дагессо: онъ не обладалъ творческою геніальностью, которая бы могла унести его далеко надъ общимъ уровнемъ времени, но онъ былъ достаточно образованный и даровитый человѣкъ, чтобы вѣрно понять и выразить доминировавшія въ современности идеи и тенденціи. Къ тому же почтенный канцлеръ не склоненъ къ преувеличеніямъ во вредъ политической свободѣ, такъ какъ всегда былъ свободолюбивымъ человѣкомъ, противникомъ Гоббеза, котораго часто опровергалъ и называлъ: «un mauvais philosophe». Какіе же политическіе взгляды высказываетъ Дагессо въ своемъ «Essai d’une institution au droit public»?

Общежитіе, — говоритъ онъ, — даетъ человѣку много благъ, но эти блага достижимы лишь двумя путями: господствомъ разума или силой власти. Первое было бы почетнѣе для человѣчества, но, очевидно, при настоящемъ положеніи вещей, при состояніи людей, къ которому низведены они грѣхопаденіемъ перваго человѣка, полагаться только на разумъ было бы наивно. Есть ли возможность говорить о господствѣ разума, когда согласіе рѣдкость даже между братьями? Притомъ, орудіе разума — убѣжденіе, но какъ убѣдить въ необходимости слѣдовать свѣту истины того, кто слѣдовать ему не хочетъ? Наконецъ, нужно принять во вниманіе возможность разногласій о велѣніяхъ разума. Въ общежитіи, основанномъ на одномъ разумѣ, произошло бы то, что видимъ въ философіи: всѣ согласны, что нужно повиноваться разуму, но каждый считаетъ его на своей сторонѣ. Итакъ, на помощь необходимо призвать власть, которая бы дисциплинировала гражданъ, какъ умъ дисциплинируетъ страсти. Послѣдній источникъ власти въ Богѣ. Богъ предназначилъ людей къ правильному общенію, а потому онъ хочетъ, чтобы каждый народъ имѣлъ верховнаго главу. Власть главъ государства, слѣдовательно, божественнаго происхожденія: «Les prophètes même leur ont dit: Vous êtes des dieux, vous êtes tous les enfants du Très Haut (Ps. LXXXI)». Эта власть и ея законъ составляютъ даръ Божій, имѣющій цѣлью восполненіе недостающаго большинству людей разумѣнія; эта власть является, такъ сказать, разумомъ тѣхъ, у кого его нѣтъ. Отсюда вытекаетъ непремѣнная обязанность повиноваться власти, заключающей въ себѣ божественный авторитетъ. Во"даваніе цезарева цезарю обязательно потому, что Богъ управляетъ посредствомъ цезаря, и повинуясь цезарю, повинуются Богу. «Celui ou ceux en qui réside la suprême puissance sont les images et les ministres de Dieu. Toute leur puissance n’est qu’une émanation ou un faible écoulement de cette immensité de pouvoir qui ne réside que dans la Divinité».

III.

Заблужденіе, лежащее въ корнѣ западно-европейскаго монархизма. — Сущность истинной монархіи въ русскомъ политическомъ строѣ.

Таковъ практическій и теоретическій результатъ великаго западноевропейскаго движенія, въ которомъ слились всѣ усилія ряда поколѣній, одушевленныхъ единымъ чувствомъ и помышленіемъ, одною жаждой — создать устойчивость политическаго общенія и добыть якорь спасенія отъ бѣдъ анархіи и смуты. Любуясь зрѣлищемъ этого грандіознаго, неудержимаго потока чувствъ и идей, мы не можемъ не видѣть нѣкоторой ошибки въ очерченномъ движеніи. Работая на пользу монархическаго режима, западная Европа не выработала себѣ дѣйствительно монархическаго строя.

Если мы вникнемъ въ приведенные выше факты и мнѣнія, то увидимъ, что дѣло сосредоточенія власти понималось и осуществлялось путемъ извлеченія всей политической сущности изъ всего политическаго цѣлаго и собиранія ея вполнѣ и исключительно въ одномъ пунктѣ. Какъ у Платона, въ теоріяхъ Дагессо вся «государственность» концентрируется лишь на вершинѣ государственнаго зданія. Власть является изолированною отъ почвы политическаго общенія. Законъ, издаваемый властью, является какимъ-то постороннимъ лучемъ, идущимъ сверху, для освѣщенія тьмы, лежащей внизу. Законъ не имѣетъ ничего общаго съ чувствами и помышленіями тѣхъ, которые должны ему повиноваться. Законъ игнорируетъ политическое содержаніе ума и сердца гражданъ, онъ считаетъ несуществующимъ это содержаніе, тогда какъ здѣсь заключены весьма существенныя вещи, здѣсь то ротъ чувство патріота, здѣсь живетъ вѣрность подданнаго, здѣсь таится готовность на самопожертвованіе ради блага и спасенія страны. По мысли Дагессо, власть предназначена къ политической жизни вмѣсто страны, надъ которою она господствуетъ; законъ — это разумъ для тѣхъ, у кого его нѣтъ: «c’est la raison de ceux, qui n’eu ont point». Гоббезъ называлъ государственную власть душой политическаго тѣла. Но какимъ образомъ создавалась эта душа, по мнѣнію философа? Путемъ полнаго отреченія всѣхъ гражданъ отъ всякихъ политическихъ воззрѣній, вкусовъ, идеаловъ и симпатій. Но, въ такомъ случаѣ, образованіе государственной* «души» становится, такъ сказать, обездушеніемъ всего государственнаго цѣлаго. Чѣмъ больше сосредоточивается, но рецепту Гоббеэа, активность и сила въ одномъ пунктѣ, тѣмъ мертвеннѣе, безжизненнѣе становится страна. Тотъ же смыслъ заключается и въ приведенныхъ выше взглядахъ Людовика XIV: «Мнѣ принадлежитъ жизнь и имущество народа на правѣ собственности. Нація вся цѣликомъ заключена въ моей особѣ». Это не всеустрояющая монархія, а всеопустошающее недоразумѣніе, во вкусѣ римскаго имперіализма. Здѣсь нація сводится къ столицѣ, столица къ двору, дворъ къ одному лицу, и это одно лицо оказывается изолированнымъ; обладая безграничною властью, оно живетъ и дѣйствуетъ въ пустынѣ. Его некому любить; положеніе вещей допускаетъ развѣ нѣчто въ родѣ политическаго фетишизма. Такимъ образомъ, въ великомъ по цѣли движеніи западной Европы въ созиданію сильнаго государства замѣчается ошибка. Вырывая власть у феодаловъ, у провинцій, и т. д., — вырвали ее, наконецъ, и вовсе изъ политической почвы, органы власти стали органами гнѣва и милости. Монархія Людовика XIV не форма политической жизни страны, а изолированное величіе одного человѣка. Только въ виду этого понятны аттрибуты, которые были относимы къ лицу короля: «le propriétaire de toutes les propriétés», «l’inquisiteur de toutes les existences», и т. д.

Совсѣмъ не то представляетъ собою истинная монархія. Русскому наблюдателю кажутся странными приведенныя выше европейскія понятія. Его удивляетъ ученіе Гоббеза, по которому для того, чтобы быть хорошимъ гражданиномъ, нужно обратиться въ индифферентный атомъ, нужно забыть о своей принадлежности въ отечеству, нужно перестать любить національные идеалы и традиціи, нужно равнодушно относиться къ народной религіи, нужно, наконецъ, выработать въ себѣ моральное безразличіе и заставить умолкнуть въ сердцѣ голосъ совѣсти. Русскій гражданинъ чувствуетъ постоянную близость государственной власти, ибо она не оторвана отъ общаго политическаго цѣлаго, а представляетъ собою лишь крѣпкій узелъ, въ который связаны нити, идущія отъ всѣхъ головъ и сердецъ. Она есть лишь высшее завершеніе всей суммы политическихъ интересовъ, вкусовъ, воспоминаній и надеждъ, изъ которыхъ слагается самостоятельная русская государственная личность. Русскій гражданинъ слышалъ съ высоты трона, начиная эпохой князей, не о «владѣніи землей, какъ частною собственностью», а объ «обязанностяхъ власти предъ землею». Вмѣсто европейской оторванности государственной «души» отъ тѣла, русскій гражданинъ воспитанъ на чувствѣ неразрывной связи между ними: «тяжко ты, головѣ, кромѣ плечу, — говоритъ Слово о полку Игоревѣ, — зло ты, тѣло, кромѣ головы». Вмѣсто приведеннаго выше завѣщанія дофину, съ наставленіями руководиться въ управленіи государствомъ прихотливымъ началомъ: «tel est notre bon plaisir», — мы имѣемъ предъ собою Поученіе Князя Владиміра въ сыну, горячее увѣщаніе о неустанномъ трудѣ на пользу блага страны. Вмѣсто обращенія государства въ мертвый пьедесталъ для величія вождя, мы имѣемъ въ своей исторіи образъ того, о комъ поэтъ сказалъ: «на тронѣ вѣчный былъ работникъ», и который самъ называлъ себя «въ трудахъ пребывающимъ». Вмѣсто афоризма, пресѣкающаго всякія связи: «государство — это я», мы слышимъ иныя рѣчи: «Подъ сѣнью наслѣдственной царской власти и въ неразрывномъ съ нею союзѣ земля Наша переживала не разъ великія смуты и приходила въ силу и славу посреди тяжкихъ испытаній и бѣдствій» (см. манифестъ 29 апрѣля 1881 года).

IV.

Перемѣна направленія въ европейской политикѣ и исходные пункты Французской революціи. — Локкъ и Монтескье.

Завершивъ многовѣковое дѣло, создавъ величественное зданіе сильнаго государства, западная Европа какъ-бы испугалась грознаго вида этого зданія. Отшатнувшись отъ того, что составляло долгое время предметъ ея стремленій, она повернула подъ острымъ угломъ на другую дорогу. Предъ нами открывается новый токъ усилій, новый напоръ чувствъ, идей и дѣйствій.

Революція, происшедшая въ Англіи въ 1688 г., нашла себѣ теоретика въ лицѣ Локка. Государственная власть, разсуждалъ этотъ политикъ, есть лишь уполномочіе въ извѣстныхъ тѣсныхъ границахъ. Иначе люди, спасающіеся отъ неурядицъ созданіемъ государства, — «во избѣжаніе вреда, наносимаго лисицами, бросались-бы въ когти льва». Уполномочія могутъ быть измѣняемы, отнимаемы, и пр. Словомъ, появилось революціонное ученіе, тяготѣющее къ анархіи, смутѣ и расшатанности основъ государства. Изъ Англіи искра пожара была переброшена на континентъ Европы. Политическій міръ встрепенулся, и Франція, по обыкновенію, пошла впереди. Идеи Локка дали ростъ въ сочиненіи Монтескье и расцвѣли въ произведеніяхъ Руссо.

Былъ ли Монтескье вполнѣ революціоннымъ писателемъ? Этого нельзя утверждать категорически. Просматривая его труды, мы находимъ въ нихъ не мало фактовъ, говорящихъ объ умѣренности его политическаго образа мыслей. Такъ, въ его рѣчи при вступленіи въ академію мы находимъ восхваленіе кардинала Ришелье, — «се grand ministre qui tira du chaos les règles de la monarchie». Здѣсь-же прославленіе Людовика XIV и его юнаго преемника: «Пусть необъятная власть, которую Богъ вложилъ ему въ руки, будетъ залогомъ общаго счастья, и пусть вся земля отдыхаетъ подъ сѣнью его трона». Далѣе, въ предисловіи къ Духу законовъ, онъ благодаритъ небо за свое рожденіе подъ тою властью, подъ которою онъ живетъ. Тутъ же Монтескье замѣчаетъ, что пишетъ онъ не съ тѣмъ, чтобы критиковать и подрывать учрежденія какой-либо страны, но что, напротивъ, онъ былъ-бы счастливъ, если-бы далъ всѣмъ людямъ новыя основанія любить обязанности, отечество, государей и законы; онъ былъ-бы счастливъ, если-бы далъ возможность каждому человѣку чувствовать благополучіе въ каждой странѣ, подъ каждымъ правительствомъ. И дѣйствительно, построеніе его произведеній имѣетъ видъ спокойнаго, объективнаго изслѣдованія вопросовъ политики, безъ субъективныхъ одобреній и порицаній. Однако, при ближайшемъ взглядѣ, вся эта кажущаяся объективность оказывается результатомъ не убѣжденій автора и не его научнаго метода, а просто продуктомъ его характера, о которомъ онъ самъ говоритъ въ своихъ автобіографическихъ замѣткахъ: «Я хорошій гражданинъ, и я былъ бы такимъ въ какой-бы странѣ ни родился. Я хорошій гражданинъ, потому что я всегда былъ доволенъ своимъ положеніемъ и никому не завидовалъ». Слѣдовательно, его политическое довольство имѣло корни не въ сочувствій современному режиму, а въ узкомъ индифферентизмѣ, въ умѣренности желаній и въ спокойствіи сытаго, расчетливаго эгоиста, не избѣгавшаго «сердечныхъ треволненій», но не любившаго трагическихъ вопросовъ совѣсти и убѣжденія («j’aime mieux être tourmenté par mon coeur que par mon esprit»).

Многія замѣчанія, разсѣянныя въ произведеніяхъ Монтескье, ясно свидѣтельствуютъ о томъ, что онъ не питалъ дѣйствительнаго довольства по отношенію къ политическому строю своего времени, и говорятъ объ анти-монархическихъ симпатіяхъ Монтескье. У него рельефно обнаруживается новое вѣяніе времени, — боязнь власти, стремленіе къ ея урѣзыванію и парализованію. Эти симпатіи и стремленія входятъ въ научныя «описанія» Монтескье, въ его научные «выводы», фальсифицируя ихъ. Напрасно онъ полагалъ, будто его основныя начала выведены изъ «природы вещей» и не заключаютъ въ себѣ ничего субъективнаго. Онъ являетъ собою ранній примѣръ тѣхъ заблужденій, въ которыя потомъ (и -до сихъ поръ) впадали нерѣдко представители такъ называемаго историко-сравнительнаго метода. Имъ кажется, что ихъ работа состоитъ лишь въ наблюденіи и подведеніи итоговъ. Но постороннему зрителю видно, что ихъ заключенія часто проблематичны и проникнуты личными симпатіями и антипатіями, ихъ итоги далеки отъ точности, и ихъ мнимые «выводы» опаснѣе всякихъ утопическихъ фантазій, такъ какъ они фигурируютъ подъ маской «велѣній природы и безпристрастнаго разума».

Обращаясь къ знаменитой XI главѣ Духа законовъ, послужившей началомъ теоретической и практической разработки парламентаризма на континентѣ Европы, мы видимъ, какъ сильно заблуждался Монтескье, выдавая свои разсужденія за простое описаніе англійскаго политическаго строя. Несогласіе оригинала съ изображеніемъ вполнѣ уяснено и доказано позднѣйшею наукой. Описаніе Монтескье не только не согласно съ фактами, но, сверхъ того, исполнено смутности, въ которой повсюду рождаются противорѣчія и недоразумѣнія. Отнеся исполнительную власть къ дѣламъ международнымъ, самъ Монтескье вводитъ потомъ въ нее и дѣло внутренняго управленія. Поставивъ судебную власть одною изъ трехъ государственныхъ властей онъ говоритъ потомъ, будто эта власть «est en quelque faèon nulle, et il n’en reste que deux». Настаивая на равенствѣ властей, Монтескье дѣлаетъ затѣмъ такое замѣчаніе (по поводу преступленій, противъ которыхъ обвиненіе должно быть поднимаемо законодательною властью): «Передъ кѣмъ же законодательная власть будетъ ставить свои обвиненія? Ira-t-elle s’abaisser devant les tribunaux, qui lui sont inférieurs»? Изъ подобныхъ примѣровъ выясняется, что ученіе Монтескье, далекое отъ правдивости дѣйствительнаго наблюденія существующихъ явленій, представляетъ лишь шаткую теорію, проникнутую субъективною мыслью автора о благодѣтельности ослабленія государственной власти.

Согласно XI гл. Духа законовъ, нѣтъ государственной власти: вмѣсто нея есть три власти, три воли, мало того что самостоятельныя, но и взаимно враждебныя. На этомъ Монтескье особенно настаиваетъ: «in faut, que le pouvoir arrête le pouvoir»; палаты «l’une enchaоnera l’autre par sa faculté mutuelle d’empêcher». Что же можетъ произойти изъ такой взаимной помѣхи враждебно-самостоятельныхъ властей? Конечно, законодатели не будутъ слушать доводовъ исполнителей о практической непригодности законовъ; судьи, озабоченные дѣломъ сдерживанія законодательной власти, будутъ презрительно игнорировать законы; исполнители, считая законы «тиранническими», а судебные приговоры «политически опасными», примутъ свои мѣры… Хотя, разумѣется, такая комическая «конституція» никогда не существовала и не можетъ существовать, тѣмъ не менѣе, произведеніе Монтескье заключаетъ въ себѣ двѣ существенно вредныя тенденціи: оно проникнуто повсюду чувствуемымъ тяготѣніемъ къ безвластію и, во-вторыхъ, оно способствуетъ человѣческому деспотическому легкомыслію, стремящемуся навязывать субъективныя утопія, подъ мнимымъ предлогомъ ихъ «согласія съ разумомъ» (conformité à la raison).

V.

Руссо и условія успѣха революціонныхъ идей во Франціи. «Чувствительность» XVIII вѣка и плоды ея въ области политики.

Какъ извѣстно, Монтескье не произвелъ особенно сильнаго впечатлѣнія на современниковъ; ему было суждено сѣять иллюзіи въ слѣдующемъ столѣтіи. Восемнадцатому вѣку его сдержанность и тяжелый научный аппаратъ показались неудобными. Одинъ изъ законодателей Учредительнаго собранія прямо заявилъ: «мы не хотимъ знать Монтескье, qui n’a pu se soustraire aux préjugés de la robe». Время требовало болѣе рѣшительнаго вождя и нашло его въ лицѣ Руссо. Мы не будемъ вдаваться въ разсмотрѣніе ученія политика, прославившагося проектомъ государственнаго устройства, въ которомъ каждый гражданинъ является и государемъ. Насъ только интересуетъ вопросъ, чѣмъ обусловился успѣхъ Contrat social, — этой фантастической поэмы, безъ заботъ о настоящемъ, безъ уваженія къ прошедшему и безъ тревоги за будущее?

Разгадка вопроса — въ свойствахъ времени. Едва ли когда-нибудь чаще, чѣмъ въ XVIII вѣкѣ, произносилось слово «разумъ», а между тѣмъ, это столѣтіе жило и двигалось почти всецѣло одною «чувствительностью», однимъ сентиментализмомъ. Фантастическіе порывы въ неопредѣленному лучшему, вѣра въ инстинктъ, безпрерывныя ссылки на «голосъ природы» (le cri de la nature), наполняли атмосферу угаромъ смутныхъ увлеченій. Стоитъ ли убивать жизнь на исполненіе какихъ-нибудь мелкихъ обязанностей? Можно ли мириться съ узкимъ горизонтомъ одного города или, еще того болѣе, своей семьи, когда міръ такъ прекрасенъ и предъ нами великое дѣло — обожать человѣчество! Въ такомъ родѣ металось настроеніе ума общественныхъ вожаковъ, которые, однако же, не имѣли силы подкрѣпить свои горячія діатрибы о любви въ человѣчеству своею честностью. Никогда еще человѣческое слово столь сильно не расходилось съ дѣломъ, и причина того заключалась именно въ господствѣ чувствительности.

Каро (соч. La fin du dix-huitième siècle) прекрасно демонстрируетъ значеніе этого душевнаго свойства на фактахъ изъ жизни Ж.-Ж. Руссо. Являясь однимъ изъ лучшихъ выразителей вѣка, Руссо постоянно взываетъ къ чувству, какъ къ самому надежному руководителю, какъ къ безобманному свѣту. Но какую роль сыграло это «чувство» въ собственной жизни Руссо? Его любовь къ M-me de Warens, несмотря на внѣшніе признаки ужасной силы, окончилась разлукой, не оставивъ за собою даже сожалѣнія. Таковы всегда герои и героини чувствительности: имъ кажется, что они рождены жить и умереть вмѣстѣ, но наступаетъ малѣйшій случай, размолвка, отсутствіе, — и тотчасъ же слѣдуетъ забвеніе и равнодушіе. Затѣмъ, отдавая своихъ дѣтей въ воспитательный домъ, Руссо долженъ былъ преодолѣвать противодѣйствіе Терезы. Бѣдная трактирная служанка, безъ умственнаго развитія, безъ образованія, находила, въ своемъ сознаніи долга, силу сопротивляться софизмамъ философа. И въ этомъ нѣтъ ничего страннаго. Чувствительность, которою жилъ Руссо, порывается къ добру, лишь когда это добро пріятно. Чувствительность не способна на жертвы. Препятствія и затрудненія раздражаютъ ее, и тогда она готова на крайности, готова наполнить міръ дѣйствительными страданіями ради достиженія какого-либо призрачнаго, сентиментальнаго блага. Робеспьеръ былъ весьма чувствительный человѣкъ, но ему постоянно кто-нибудь мѣшалъ въ достиженіи благихъ намѣреній. Ему мѣшалъ излишне популярный Мирабо, и черезчуръ талантливый Варнавъ, и не въ мѣру краснорѣчивый Бернье, и черезчуръ умный для республиканца Дюмуленъ, и вмѣшивавшійся во все Дантонъ, и безполезный въ республикѣ поэтъ Шенье. И вотъ Робеспьеръ занялся расчисткой поля для созиданія всеобщаго счастья…

Принявъ во вниманіе эти черты времени, эти элементы слащавости, жестокости, дерзости и поверхностности, нетрудно уяснить себѣ характеръ философіи, взявшей на себя руководство западною Европой на новомъ пути ослабленія государственной власти. Буйное общественное мнѣніе XVIII вѣка, эта «публика», державшаяся въ партерѣ въ ожиданіи времени вскочить на сцену, — налагала свое вліяніе на представителей мысли, отучала ихъ отъ труда и толкала на путь импровизаціи. Подъ словомъ «философъ» обыкновенно понимается или глубокій мыслитель, стремящійся постигнуть законы вселенной и природу души, или безпристрастный наблюдатель мірскихъ волненій и глупостей толпы, или мудрецъ, ищущій покойнаго счастьи въ размышленіи и изученіи. Но XVIII столѣтіе понимало дѣло по своему. Въ его глазахъ философомъ являлся всякій свободномыслящій писатель, всякій противникъ предразсудковъ, врагъ властей, реформаторъ общества и, прежде всего, невѣрующій. Въ прежнее время философовъ было мало; въ разсматриваемый вѣкъ ихъ появились цѣлыя толпы. Прежде философъ, поглощенный уединенными и отвлеченными занятіями, не искалъ ни похвалъ, ни шума, ни славы; добросовѣстная и возвышенная работа составляла для него живѣйшую радость, а лицезрѣніе истины — лучшую награду. Совсѣмъ не то представляли собою философы XVIII вѣка. Они не довольствовались привлеченіемъ къ себѣ немногихъ учениковъ. Они хотѣли практическаго вліянія и распространяли это вліяніе всякими средствами. Они не могли выносить неизвѣстности и уединенія; ихъ мучила жажда публичной выставленности. «Hâtons nous de rendre la philosopie populaire»! восклицалъ Дидеро. Дѣло было уже не въ томъ, чтобы доказывать положенія, а въ томъ, чтобы бить по струнамъ общей напряженной чувствительности. Трудолюбіе, выражающееся въ солидныхъ томахъ, всѣхъ ужасало: требовалась бойкая импровизація, — и философы импровизировали. Вотъ свидѣтельство дочери Дидеро объ ученыхъ работахъ знаменитаго энциклопедиста. Произведенія Дидеро написаны благодаря связи его (на другой годъ послѣ женитьбы) съ одною особой предосудительнаго поведенія. Эта особа, г-жа де Пюизье, была бѣдна и требовала денегъ. Дидеро поспѣшно напечаталъ Essai le mérite et la vertu, продалъ сочиненіе за 50 луидоровъ и деньги отнесъ ей. Вскорѣ дама снова потребовала денегъ. Дидеро издалъ Pensées philosophiiques, продалъ за 50 луидоровъ и деньги отнесъ ей. Онъ написалъ это произведеніе въ промежутокъ между страстною пятницей и Свѣтлымъ воскресеньемъ. Такова же исторія происхожденія и ряда послѣдующихъ сочиненій…

Можно ли удивляться, въ виду всего этого, легкости научнаго вѣса философскихъ работъ разсматриваемаго времени? Кто рѣшится утверждать, что статьи знаменитой Энциклопедіи имѣютъ серіозное научное значеніе? Въ ней наука играла такую же роль, какъ и въ нашей журнальной литературѣ шестидесятыхъ годовъ; именемъ науки здѣсь прикрывались лишь тенденціи. «L’Encyclopédie, — справедливо говоритъ одинъ французскій писатель, — fut plutôt une intention une machine révolutionaire, qu’un corps de doctrines sérieusement élaborées». То же самое примѣнимо и къ области политики. Въ разсужденіяхъ, излагаемыхъ солиднымъ, докторальнымъ тономъ, нерѣдко скрывалось высокой мѣры легкомысліе.

Такъ, напр., Тарже съ высоты трибуны учредительнаго собранія докладывалъ законодателямъ: «Въ каждомъ политическомъ обществѣ, какъ и въ каждомъ человѣкѣ, есть воля и дѣйствіе. Дѣйствіе управляется волей, отсюда всеобщая воля или законодательная власть должна управлять дѣйствіемъ правительства или властью исполнительною». Аудиторія, импонированная ученымъ стилемъ рѣчи, ни на минуту не остановилась въ раздумьѣ о томъ, что означаетъ это «управляемое правительство»? Одно дѣло — согласіе съ законами, но совсѣмъ другое — управленіе, стоящее подъ другимъ управленіемъ; въ этомъ послѣднемъ случаѣ нѣтъ правленія правительственной власти, а есть правленіе «общей воли», то-есть толпы и ея случайныхъ вожаковъ…

Прославленная «декларація естественныхъ правъ человѣка и гражданина», привѣтствованная какъ окончательная разгадка благополучія всего человѣчества, подъ тяжелыми ударами критическаго анализа Бентама явила черты наивнаго дѣтскаго лепета. «Всѣ люди рождаются свободными», говоритъ декларація, — «но это не правда, замѣчаетъ Бенхамъ: развѣ ребенокъ не находится въ зависимости отъ тѣхъ, кто его воспитываетъ»? «Всѣ люди равны въ правахъ» утверждаетъ декларація, «но это не вѣрно, возражаетъ Бентамъ: неужели одинаковъ объемъ правъ отца и у ребенка, у офицера и у солдата; неужели идіотъ имѣетъ столько же права распоряжаться своимъ семействомъ, сколько семейство имѣетъ права наблюдать за нимъ; неужели сумасшедшій такъ же властенъ запирать своихъ надсмотрщиковъ, какъ и эти послѣдніе запирать его? „Философы“ ссылаются постоянно на требованія природыруководительницы, но еслибы природа руководила нами сама, то намъ излишне было бы придумывать свои законы: это бы значило зажигать факелъ для усиленія солнечнаго свѣта».