Шекспиризм Пушкина (Покровский) — ДО

I.

Извѣстны прекрасныя страницы изъ «Вильгельма Мейстера» Гете, посвященныя вліянію Шекспира на нѣмецкое искусство XVIII вѣка. Вильгельмъ Мейстеръ становится способнымъ къ глубокому пониманію Шекспира въ самый критическій моментъ своей жизни, въ моментъ хаотическаго состоянія души, потрясенной острымъ отчаяніемъ подъ вліяніемъ несчастной любви. Этого горячаго сторонника французской драмы Шекспиръ исцѣляетъ отъ отчаянія и укрѣпляетъ въ немъ вкусъ къ реальной дѣйствительности; вмѣстѣ съ тѣмъ Шекспиръ возбуждаетъ въ немъ желаніе дѣятельно работать на пользу просвѣщенія своихъ соотечественниковъ.

Для людей XVIII в. естественно былъ привлекателенъ вѣкъ Шекспира — великій и мятежный XVI вѣкъ, который выдвинулъ цѣлый рядъ проблемъ, глубоко волновавшихъ позднѣйшее человѣчество, — напр. просвѣщеніе, какъ культурная сила, равенство людей передъ природой, возвратъ къ природѣ, какъ главнѣйшей учительницѣ жизни, церковь и государство, различныя формы государственнаго устройства, особенно различные виды монархіи и абсолютизма и т. д., и т. д.

Молодой Гете и его современники живо интересовались XVI вѣкомъ въ Германіи. Эти занятія невольно обращали ихъ къ чтенію и французскихъ авторовъ той же эпохи, напр., Монтаня, Амьо, Раблэ и Маро, авторовъ, очень важныхъ для пониманія XVI вѣка и, въ частности, Шекспира.

Къ своей великой радости, Гете и его современники находили у гуманистовъ отвѣтъ на самые жизненные запросы своего времени.

Такъ, столь характерная для XVIII в. мысль о превосходствѣ природныхъ дарованіи, образованія и личныхъ заслугъ надъ происхожденіемъ является лозунгомъ всего гуманистическаго движенія. Въ частности и Шекспиръ, представитель средняго сословія, принадлежитъ къ числу горячихъ поборниковъ этого лозунга.

Но до извѣстной степени то же придется сказать и о русскихъ неогуманистахъ первой четверти прошлаго столѣтія съ Пушкинымъ во главѣ: вѣдь и они ставили личныя заслуги и просвѣщеніе выше происхожденія, вѣдь и они мечтали о созданіи просвѣщеннаго средняго сословія изъ нетитулованнаго средняго дворянства въ союзѣ съ наиболѣе даровитыми элементами изъ низшихъ сословій.

Вообще, энциклопедически образованные люди конца XVIII и начала XIX вѣка имѣли много данныхъ для глубокаго пониманія энциклопедистовъ XV—XVI вѣковъ. Эпоха просвѣщенія, развившая умъ современниковъ, и эпоха революціи, сдѣлавшая гибкимъ ихъ чувство и обогатившая ихъ громаднымъ соціально-политическимъ опытомъ, — обѣ эти эпохи очень приблизили новыхъ энциклопедистовъ къ ихъ болѣе раннимъ предшественникамъ.

Возвышенное представленіе о человѣческой личности, завѣщанное античной древностью и въ частности ея стоической философіей, возродилось въ болѣе или менѣе сходной степени въ оба указанные періода, и космополитъ XVIII вѣка, подобно своему предшественнику XVI вѣка, живо интересуется не только современнымъ человѣчествомъ, но и его прошлыми судьбами. Исторія становится истинной учительницей жизни хотя бы постольку, поскольку она углубляетъ наше знаніе человѣческаго характера и души и этимъ содѣйствуетъ развитію въ насъ самопознанія, необходимаго для нашего самосовершенствованія.

Вмѣстѣ съ тѣмъ уже въ XVI вѣкѣ (отчасти и раньше) сдѣлано было наблюденіе, что явленія современной дѣйствительности находятъ себѣ параллели въ явленіяхъ древней исторіи и что, такимъ образомъ, изученіе этой послѣдней поможетъ пониманію современности.

Понятно, что новые энциклопедисты — въ томъ числѣ и Пушкинъ — придаютъ, подобно раннимъ гуманистамъ и политикамъ, огромное значеніе гуманитарно-историческому образованію, какъ крупной общественной государственной силѣ, способной перевоспитать общество и «укротить нравы».

Во всякомъ случаѣ, нѣмецкіе гуманисты XVIII в. тщательно изучаютъ культуру XV и XVI вѣковъ, и въ такой сложной и глубокой исторической и философской перспективѣ Шекспиръ естественно представлялся имъ, какъ одинъ изъ самыхъ геніальныхъ выразителей идей и чувствъ геніальнаго вѣка. Такъ, Шиллеръ страстно изучаетъ исторію отпаденія Нидерландовъ отъ Испаніи и считаетъ основаніе нидерландской независимости однимъ изъ удивительнѣйшихъ событій, придавшихъ XVI вѣку міровой блескъ. Этой темой занятъ и Гете въ «Эгмонтѣ»; къ тому же историческому циклу примыкаетъ «Донъ-Карлосъ» Шиллера. «Марія Стюартъ» относится къ той же эпохѣ. Слѣдуетъ упомянуть еще «Гетца фонъ-Берлихингенъ» Гете, какъ одну изъ первыхъ попытокъ подражанія Шекспиру. Шекспировское вліяніе отразилось и на «Фаустѣ», сюжетъ котораго взятъ имъ XVI же вѣка. Несомнѣнно, что систематическое изученіе этого вѣка внушило Шиллеру счастливую мысль заняться и русскимъ смутнымъ временемъ, и фрагментъ его трагедіи «Димитрій» имѣетъ выдающееся значеніе для исторіи русской литературы уже потому, что концепція характера Бориса Годунова Шиллера родственна съ Пушкинской.

Шекспиризмъ въ нѣмецкой литературѣ не есть явленіе исключительно художественнаго и техническаго характера. Шекспиръ по признанію Гете, сталъ для нѣмецкихъ интеллигентовъ (какъ впослѣдствіи и для Пушкина) своего рода Библіей и сдѣлался ихъ учителемъ во всѣхъ отрасляхъ ихъ жизни и дѣятельности.

Шекспиризмъ связанъ съ нарожденіемъ въ Германіи просвѣщенной интеллигенціи, которая, по разнымъ историческимъ условіямъ, оказалась способной полюбить и понять (что одно и то же) своихъ раннихъ предшественниковъ гуманистовъ и продолжить ихъ дѣятельность на пользу просвѣщенія человѣчества.

II.

Шекспиризмъ Пушкина, понимая его не только, какъ усвоеніе манеры Шекспира, также проникнутъ струей не менѣе, если не болѣе глубокаго гуманизма, чѣмъ у нѣмецкихъ шекспиристовъ. Глубокое увлеченіе Шекспиромъ, отнюдь не обратившееся у Пушкина въ рабское копированіе его, не было скоропреходящей модой уже потому, что шекспиризмъ Пушкина и его эпохи не былъ взятъ напрокатъ изъ нѣмецкой литературы; онъ стоялъ въ связи съ нарожденіемъ въ русскомъ обществѣ Александровской эпохи истинныхъ друзей просвѣщенія; важно и то, что онъ падаетъ на одинъ изъ самыхъ великихъ, истинно-трагическихъ періодовъ въ исторіи Россіи — время великихъ надеждъ и острыхъ разочарованій, время горячей любви лучшей части общества къ просвѣщенію и подавленія всякаго просвѣщенія сверху, время освобожденія Европы отъ Наполеона и подавленія малѣйшихъ признаковъ свободы въ Россіи и т. д.

Но Пушкинъ приступилъ къ изученію Шекспира въ особенно тяжелый періодъ своей жизни — во время своего изгнанія — сперва въ Одессѣ, а затѣмъ въ селѣ Михайловскомъ. Къ этому времени молодой поэтъ, былъ уже зрѣлымъ человѣкомъ, съ значительнымъ житейскимъ опытомъ, большей частью весьма тяжелымъ.

Изученію Шекспира предшествовало трехлѣтнее увлеченіе Пушкина Байрономъ; увлеченіе это расширило у поэта его гуманитарныя перспективы и въ частности содѣйствовало въ немъ развитію протеста противъ однообразнаго и шаблоннаго стиля и построенія французской драмы.

Далѣе — будущій шекспиристъ Пушкинъ былъ по натурѣ реалистомъ, и уже въ его произведеніяхъ, написанныхъ въ 1824 г., несмотря на французское и затѣмъ байроновское вліяніе, сильно проступаетъ наклонность къ живому, нешаблонному изображенію людей и природы.

Сверхъ этого, ко времени изученія Шекспира Пушкинъ является передъ нами поэтомъ-мыслителемъ стремящимся къ серьезному труду, къ самоусовершенствованію, строгимъ критикомъ самого себя, прислушивающимся къ справедливымъ, хотя бы и суровымъ, отзывамъ его друзей о его произведеніяхъ.

Съ этой точки зрѣнія уже юный Пушкинъ вполнѣ удовлетворяетъ требованіямъ гуманистовъ шекспировскаго вѣка и самого Шекспира: значеніе человѣческаго слова очень велико, и тотъ, кто обращается съ нимъ къ публикѣ, которую онъ такъ или иначе воспитываетъ своимъ словомъ, обязанъ слѣдить за самимъ собой.

Что же касается самого Пушкина, то самокритика является драгоцѣннымъ качествомъ его натуры, оградившимъ его отъ слишкомъ длительнаго вліянія на него людей, не вполнѣ съ нимъ сродныхъ.

Этотъ критицизмъ, между прочимъ, воздержалъ Пушкина отъ рабскаго слѣдованія Карамзину въ «Борисѣ Годуновѣ» и исполненія нѣкоторыхъ его совѣтовъ; такъ, Карамзинъ (Саит., № 204) рекомендовалъ Пушкину (черезъ Вяземскаго) обратить вниманіе на драматическую (лучше сказать, реторическую) противоположность въ характерѣ Бориса, именно на «дикую смѣсь набожности и преступныхъ страстей: онъ безпрестанно перечитывалъ Библію и искалъ въ ней оправданія себѣ». Однако, Пушкинъ лишь на одинъ моментъ (Саит., № 208) заинтересовался этой мыслью, но въ концѣ концовъ ей не послѣдовалъ. Наоборотъ, съ большей пользой для дѣла и въ большемъ согласіи со своей собственной натурой, онъ принялъ совѣтъ Н. Н. Раевскаго (Саит., № 159) быть терпѣливымъ въ выполненіи своей работы и вмѣсто слѣдованія Карамзину, обращаться къ его источникамъ, подобно Шиллеру, прошедшему цѣлый курсъ астрономіи передъ написаніемъ своего «Валленштейна». Классическое письмо къ Раевскому отъ 30 января 1829 г. (Саит. № 379) — живое доказательство того, какъ самостоятельно и, вмѣстѣ съ тѣмъ, по шекспировски взглянулъ Пушкинъ на исторію смутнаго времени у Карамзина.

Реалистическія тенденціи приводили молодого поэта не только къ необходимости тщательнаго наблюденія надъ явленіями дѣйствительной жизни, но и къ стремленію найти и выработать истинно-живую, неусловную форму изложенія на основѣ живого разговорнаго и отчасти народнаго языка. Такъ, еще до начала занятія Шекспиромъ (въ ноябрѣ 1823 г., Саит., № 58) у него срывается пожеланіе «оставить русскому языку нѣкоторую библейскую похабность: я не люблю видѣть въ первобытномъ нашемъ языкѣ слѣды европейскаго жеманства и французской утонченности. Грубость и простота болѣе ему пристали. Проповѣдую изъ внутренняго убѣжденія, но по привычкѣ пишу иначе».

Это — въ сущности предвосхищеніе будущей шекспировской теоріи драмы, намѣченной уже около начала августа 1825 г. въ черновомъ письмѣ къ Н. Н. Раевскому (Саит., № 184): Шекспиръ, никогда не боится скомпрометировать свой персонажъ, онъ заставляетъ его говорить съ полной непринужденностью жизни, такъ какъ увѣренъ, что въ свое время и въ своемъ мѣстѣ онъ поможетъ персонажу этому найти языкъ, соотвѣтствующій его характеру.

Съ этимъ вполнѣ согласуется рано усвоенная Пушкинымъ привычка искренно выражать въ эпиграмматическомъ родѣ всѣ ощущенія и наблюденія, которая несомнѣнно помогла ему оцѣнить по достоинству искренность и размахъ Шекспира въ изображеніи разнообразнѣйшихъ чувствъ и страданій.

Но и много другихъ чертъ характера Пушкина и особенностей его образованія укрѣпляли его конгеніальность съ Шекспиромъ.

Между прочимъ, Пушкинъ еще съ дѣтства увлекался исторіей театра, а въ лицейскіе годы и позднѣе не покидалъ интереса къ античной литературѣ; равнымъ образомъ, онъ, повидимому, зналъ итальянскій языкъ и хорошо понималъ итальянскую литературу, въ частности литературу эпохи возрожденія, когда Италія давала тонъ всей Европѣ и, между прочимъ, Англіи.

Вообще эпоха гуманизма и религіозно-политическихъ войнъ извѣстна Пушкину довольно хорошо.

Напр., его интересъ къ двумъ очень важнымъ для толкованія Шекспира мыслителямъ — Макіавелли и Монтаню, — а также его мѣткія замѣчанія о томъ и о другомъ, — показываютъ, что онъ сумѣлъ схватить ихъ характерныя черты.

Знакомъ былъ Пушкинъ и съ Раблэ (ср. напр. Саит., № 484), гуманистомъ вообще очень яркимъ и, въ частности, хорошо извѣстнымъ Шекспиру и англичанамъ его времени.

Наконецъ, весьма важно то, что Пушкинъ приступилъ къ Шекспиру съ большими познаніями въ области національной и міровой исторіи и съ глубокимъ интересомъ къ политической философіи. Историко-политическія науки еще съ лицейскихъ лѣтъ глубоко занимали Пушкина, и слѣды этихъ занятій разсѣяны во всѣхъ его произведеніяхъ.

Большой глубиной отзываются уже ею «Историческія замѣчанія» (1822 г.), въ которыхъ онъ, между прочимъ, приписываетъ Екатеринѣ II извѣстнаго рода макіавеллизмъ: «если царствовать значитъ знать слабость души человѣческой и ею пользоваться, то въ семъ отношеніи Екатерина заслуживаетъ удивленія потомства» и т. д. Въ знаменитой запискѣ «О народномъ воспитаніи» (1826 г.) Пушкинъ настаиваетъ на политико-философскомъ преподаваніи исторіи въ высшихъ классахъ государственныхъ школъ.

Новѣйшая наука сравнительно мало занимается Шекспиромъ, какъ политическимъ писателемъ, и отношеніемъ его сюжетовъ къ философско-политической литературѣ XVI вѣка. А между тѣмъ онъ былъ несомнѣнно таковымъ, что сразу замѣтили такіе его поклонники, какъ Пушкинъ. Въ концѣ концовъ, какъ дитя великаго философскаго вѣка. Шекспиръ изучаетъ все разнообразіе душевной жизни какъ отдѣльныхъ личностей, такъ и цѣлыхъ обществъ и государствъ не только въ настоящемъ, но и въ прошломъ. Взаимное отношеніе между государствомъ и обществомъ, различныя государственныя формы — все очень и очень глубоко занимаетъ Шекспира, и къ этимъ проблемамъ онъ постоянно возвращался, находя ихъ нихъ поучительныя индивидуальныя подробности. Напр., въ галлереѣ монарховъ, склонныхъ къ абсолютизму, Ричардъ II, Юлій Цезарь и Лиръ объединяются самонадѣянностью, всѣмъ имъ свойственной, но и проявленія самонадѣянности и ея происхожденіе у нихъ различны: Лиръ ослѣпленъ тѣмъ, что во всю долгую жизнь онъ ни откуда встрѣчалъ противодѣйствія и потому не знаетъ людей; не не знаетъ ихъ и Ричардъ II, самонадѣянно вѣрующій въ божественность своего сана, которая уже сама по себѣ способна защитить его отъ всякихъ людскихъ покушеній; въ общемъ холодный и трезвый Цезарь также склоненъ къ ослѣпленію, но его самонадѣянность имѣетъ своимъ источникомъ постоянное счастье, съ которымъ онъ побѣждалъ опасности; кромѣ того, онъ имѣетъ дѣло съ народомъ, уже привыкшимъ къ цезаризму, и съ аристократіей, успѣвшей измельчать и, за рѣдкими исключеніями, раболѣпной.

Разнообразны и мудрые просвѣщенные правители — съ одной стороны Гамлетъ-отецъ и Генрихъ V, эти рыцари, глубоко проникнутые девизомъ популярной во время Шекспира стоической философіи, что правитель — прежде всего человѣкъ: съ другой — благодушный герцогъ въ «Мѣрѣ за мѣру», болѣе гуманный и лучше понимающій жизнь, чѣмъ его намѣстникъ Анджело, умный, но очень односторонній ригористъ, слѣпо увѣренный въ томъ, что можно перевоспитать, или, по крайней мѣрѣ, обуздать общество неуклоннымъ формальнымъ выполненіемъ суровыхъ. устарѣвшихъ законовъ и т. д.

Историко-политическое образованіе позволило Пушкину сразу понять и оцѣнить эту очень важную особенность шекспировскаго творчества. Уже въ «Борисѣ Годуновѣ» его заинтересовала задача дать политическіе типы съ макіавеллистической окраской — царя Бориса и его противника Шуйскаго. Это персонажи съ одной стороны мѣстами напоминаютъ шекспировскихъ героевъ, а съ другой стороны не являются копіей съ нихъ, но блестяще пополняютъ шекспировскую галлерею. Борисъ въ сценахъ раскаянія и въ прощаніи съ сыномъ, напоминаетъ Генриха IV, въ немъ также есть макіавеллизмъ, основанный на глубокомъ знаніи человѣческой души и на умѣніи бить противника въ моментъ его замѣшательства, — но все-таки онъ весьма отличается отъ своего англійскаго прототипа: въ немъ меньше своекорыстія, онъ крутъ и хитеръ съ боярами, которые все равно не могутъ съ нимъ примириться, но онъ истинный другъ народа. Гораздо больше макіавеллизма и эгоизма въ Шуйскомъ; онъ не менѣе, чѣмъ Борисъ, знаетъ людей и еще коварнѣе умѣетъ заглянуть своему противнику въ душу и прямо терроризировать ее прикосновеніемъ къ самымъ больнымъ ея мѣстамъ (ср. сцену въ царскихъ палатахъ, гдѣ Шуйскій, точно Яго, прямо потрясаетъ взволнованнаго царя коварными разсужденіями объ измѣнчивости народной массы и реалистическимъ, слѣдовательно, особенно тяжелымъ для Бориса, описаніемъ тѣла убитаго царевича Димитрія). Это — типъ, отличный отъ типа Бориса и отъ соотвѣтствующихъ типовъ Шекспира, при всемъ частичномъ сходствѣ съ ними. Здѣсь Пушкинъ не подражатель, но первоклассный продолжатель Шекспира.

Пушкинъ настаиваетъ на томъ, что драматическому писателю нужны философія, безстрастіе, государственныя мысли историка, догадливость, живость воображенія, отсутствіе предразсудковъ, любимой мысли, свобода.

Съ этой точки зрѣнія неудивительно, что Пушкинъ высоко оцѣнилъ второстепенную драму Шекспира «Мѣра за мѣру» съ ея дѣйствительно высокооригинальнымъ героемъ Анджело и съ ея сложной соціально-политической перспективой.

III.

Но если историко-политическое образованіе помогало Пушкину оріентироваться въ Шекспировскихъ драмахъ, то эволюція, происшедшая въ политическихъ взглядахъ и симпатіяхъ нашего поэта къ 1825 году, уже сама по себѣ должна была сблизить его съ Шекспиромъ. Важно, что и въ дошекспировскій періодъ онъ неоднократно приступалъ къ тѣмъ же политическимъ проблемауіъ, какъ и Шекспиръ, а къ концу этого періода давалъ имъ рѣшеніе, сходное съ шекспировскимъ.

Что происходило въ Европѣ въ теченіе всей жизни поэта?

«Игралища таинственной игры —

Металися смущенные народы,

И высились и падали цари,

И кровь людей то славы, то свободы,

То гордости багрила алтари» (19 окт. 1836 г.).

Народы и цари, народные вожди и самозванцы, узурпаторы и законные наслѣдники — излюбленныя темы Пушкина еще задолго до знакомства съ Шекспиромъ. Узурпаторъ и законный наслѣдникъ — вѣдь это сюжетъ уже лицейской сказки о Бовѣ. Характерно первоначальное заглавіе «Бориса Годунова»: «Комедія о настоящей бѣдѣ Московскому Государству, о царѣ Борисѣ и о Гришкѣ Отрепьевѣ». Равнымъ образомъ Пушкина уже давно занимаютъ Стенька Разинъ и Пугачевъ.

Въ 1823 г. Пушкинъ счелъ нужнымъ отозваться на смерть вождя испанскихъ инсургентовъ Ріего («Сказали разъ царю»).

Чрезвычайно важны мало оцѣненныя «Замѣтки на Анналы Тацита» 1825 г. Пушкинъ обратилъ вниманіе, прежде всего, на то, что немедленно по вступленіи на престолъ Тиберія былъ умерщвленъ родной внукъ Августа — Агриппа Постумь. Передъ Пушкинымъ носится мысль, что Агриппа — болѣе законный претендентъ на престолъ, чѣмъ Тиберій, пасынокъ Августа. Мысль эта характерна для поэта, занятаго сюжетомъ о законныхъ и незаконныхъ претендентахъ, но не вполнѣ основательна исторически: хотя Августъ и стремился къ фактическому введенію монархіи, но формально римское государство оставалось республикой, и о какомъ бы то ни бы.ю порядкѣ престолонаслѣдія не могло быть и рѣчи.

Далѣе, тацитовская характеристика Агриппы (отличавшагося «необычайной силой, дерзостью и даже простотой ума») подсказала Пушкину (очевидно увлеченному своимъ Лжедимптріемъ) соображеніе, что люди въ родѣ Агриппы всегда могутъ имѣть большое число приверженцевъ или сдѣлаться орудіемъ хитраго мятежника.

Тамъ же Пушкинъ отмѣтилъ для себя подавленіе бунта паннонскихъ и германскихъ легіоновъ; при этомъ отъ него, какъ отъ драматурга, не укрылась одна индивидуалистическая черточка въ описаніи бунта: Германикъ, тщетно стараясь усмирить бунтъ легіоновъ, хотѣлъ заколоться на глазахъ у воиновъ. Его удержали. Тогда одинъ изъ нихъ подалъ свой мечъ, говоря: «онъ вострѣе».

Пушкинъ подчеркнулъ далѣе и то, что Тиберій, прежде всего, лишилъ народъ права выбора магистратовъ и тѣмъ довершилъ уничтоженіе республики. «Народъ ропщетъ, сенатъ охотно соглашается (тѣнь правленія перенесена въ сенатъ»).

Тѣмъ не менѣе Пушкинъ не винитъ Тиберія, но, наоборотъ, за многое хвалитъ его, какъ монарха, и защищаетъ отъ нападокъ Тацита.

Въ одномъ случаѣ похвала Тиберію крайне своеобразна. «Нѣкто Вибій Серенъ, по доносу своего сына, былъ присужденъ римскимъ сенатомъ къ заключенію на какомъ-то безводномъ островѣ. Тиберій воспротивился сему рѣшенію, говоря, что человѣка, коему дарована жизнь не слѣдуетъ лишать способовъ къ поддержанію жизни. Слова, достойныя ума свѣтлаго и человѣколюбиваго! Чѣмъ болѣе читаю Тацита, тѣмъ болѣе мирюсь съ Тиберіемъ. Онъ былъ одинъ изъ величайшихъ умовъ древности». Но тутъ Пушкинъ не вчитался въ разсказъ Тацита (IV, 30), изъ котораго слѣдуетъ, что Вибій осужденъ былъ неправильно, подъ давленіемъ злопамятства Тиберія, и Тиберій лишь для приличія ходатайствовали о смягченіи приговора. По всѣмъ признакамъ, эта курьезная ошибка имѣетъ для Пушкина автобіографическое значеніе. Самый разсказъ этотъ помѣщенъ Пушкинымъ въ письмѣ къ Дельвигу отъ 23 іюля 1825 г. (Саит., № 178), и около этого времени Пушкинъ изливался въ жалобахъ на жестокость Александра I, отправившаго его въ ссылку, гдѣ нельзя ни работать, ни лѣчиться. Ср. Саит. № 207, № 208, № 167 и № 170). Сходныя чувства, — правда, въ болѣе мягкой формѣ, — изложены и въ «Воображаемомъ разговорѣ съ императоромъ Александромъ I» (1825-года).

Какъ бы то ни было, однако въ разсужденіяхъ о римской имперіи замѣтно извѣстнаго рода примиреніе съ монархизмомъ.

Но важна и другая сторона дѣла: мы видимъ здѣсь критика, стремящагося къ болѣе или менѣе объективному пониманію исторіи и политики: многое въ дѣйствіяхъ Тиберія мудро, но кое-что и дурно.

Какъ могъ прочесть Пушкинъ въ той же первой книгѣ «Анналъ» Тацита, римская монархія была не однимъ только актомъ узурпаціи, но и естественнымъ слѣдствіемъ разложенія республики и исторически развившагося полицейскаго индифферентизма и въ народѣ, и въ сенатѣ.

Но если извѣстная государственная форма представляетъ собою неизбѣжное историческое явленіе, то, независимо отъ собственныхъ политическихъ симпатій объективнаго изслѣдователя, она можетъ подлежать научному анализу постольку, поскольку она приноситъ добро или зло народу. Такова, несомнѣнно, психологія Пушкина въ 1825 г., когда онъ читалъ Тацита и увлеченъ былъ Шекспиромъ,

Пушкинъ готовъ примириться съ монархіей, но не съ деспотической, а съ такой, которая, между прочимъ, была симпатична Шекспиру.

По смерти Александра I, онъ ждетъ много хорошаго отъ Константина I, такъ какъ послѣдній напоминаетъ ему Шекспировскаго любимца Генриха V: «Какъ вѣрный подданный, долженъ я, конечно, печалиться о смерти Государя, но, какъ поэтъ, радуюсь восшествію на престолъ Константина I. Въ немъ очень много романтизма; бурная его молодость, походы съ Суворовымъ, вражда съ нѣмцемъ Барклаемъ напоминаютъ Генриха V. Къ тому же онъ уменъ, а съ умными людьми всё какъ-то лучше; словомъ, я надѣюсь отъ него много хорошаго» (Саит. № 222).

Это — весьма знаменательное сравненіе: въ самой характеристикѣ Генриха У у Шекспира много такихъ чертъ, которыя всегда были дороги для Пушкина. Въ юности своей Генрихъ былъ гулякой, однако самъ онъ не опустился въ такой мѣрѣ, какъ его компаньоны; онъ въ го же время работалъ надъ своимъ образованіемъ; и, благодаря знакомству съ дѣйствительной жизнью и ея положительными и отрицательными сторонами, его познанія становятся не книжной, теоретической, но практической мудростью, привлекающей къ нему наиболѣе умныхъ государственныхъ людей его страны.

Это очень прямая натура, въ общемъ смѣлая и предпріимчивая, но всегда осторожная, когда дѣло идетъ о власти, о законѣ и о народныхъ и государственныхъ интересахъ.

Доблестный воинъ, онъ не затѣваетъ войнъ, только для своей собственной славы, хорошо зная, какъ тяжело отзываются войны не только на побѣжденныхъ, но и на побѣдителяхъ и т. д.

Въ 1826 г. Пушкинъ предъявляетъ къ Николаю I такія требованія, какія предъявлялись къ монархіи Шекспиромъ и умѣренно-либеральными политиками XVI в. Въ «Стансахъ» и въ запискѣ «О народномъ воспитаніи» довольно ясно выражена мысль, что если новый монархъ продолжитъ дѣло Петра Великаго и усвоитъ себѣ лучшіе изъ принциповъ его государственной дѣятельности, то съ монархіей можно примириться, какъ съ такимъ режимомъ, который способенъ принести пользу народу.

Политика новой монархіи, должна быть правдивой и прямой (въ противоположность привычкѣ предыдущаго императора къ «противочувствіямъ»): царь народа съ великимъ будущимъ долженъ вѣрить въ его силы (и, слѣдовательно, содѣйствовать ихъ развитію), не презирать его. Одна изъ главныхъ задачъ просвѣщенной монархіи — широкое и смѣлое распространеніе образованія безъ боязни передъ научной истиной и даже передъ радикализмомъ извѣстныхъ научныхъ теорій.

Авторитетная власть не должна бояться оппозиціи, основанной на законѣ: такъ, Петръ умѣлъ отличить Долгорукаго отъ буйнаго стрѣльца; но и къ своимъ прямымъ противникамъ, если это преимущественно доктринеры, сильная власть можетъ отнестись великодушно, не отождествляя заблужденія съ преступленіемъ и не унижаясь до мелочной мстительности.

Если мы прибавимъ къ этому, что Пушкинъ всегда презиралъ пышную придворную аристократію за вредъ, приносимый ею государству и народу; далѣе, что онъ желалъ раскрѣпощенія народа и равновѣсія между сословіями, — то въ общемъ мы встрѣчаемся съ соціально-политическимъ міровоззрѣніемъ, весьма похожимъ на то, которое въ свое время раздѣлялъ Шекспиръ и многіе изъ гуманистовъ и политиковъ его вѣка.

Итакъ, въ Шекспировскій періодъ своей жизни Пушкинъ мирится съ монархіей не потому, чтобы она была совершенной политической формой (совершенныхъ формъ въ дѣйствительности нѣтъ), но потому, что и она, при извѣстныхъ гарантіяхъ, можетъ содѣйствовать народному благу.

И надо замѣтить, что въ общихъ чертахъ. Пушкинъ еще съ юности въ сущности безразлично относился къ формѣ государственнаго устройства и управленія, лишь бы только были обезпечены гражданская и личная свобода, просвѣщеніе и развитіе духовныхъ и матеріальныхъ силъ народа.

Послѣдніе 3—4 года дошекспировскаго періода Пушкина ознаменованы постепеннымъ упадкомъ вѣры въ возможность прочной демократической республики.

Въ 1820 г. Пушкинъ еще любитъ демагогическіе споры (Саит., № 17), въ 1821 г. онъ съ увлеченіемъ отзывается о возстаніи въ Греціи, Италіи и Испаніи (Саит., № 18 — ср. 86).

Но мечтательный, «миролюбивый» другъ свободы быстро разочаровывается въ новыхъ народныхъ движеніяхъ: инстинкты народовъ прекрасны, но завоеваніе свободы сопровождается тѣми же роковыми ошибками, какъ и у французовъ временъ великой революціи, именно нарушеніемъ Законовъ и насиліемъ. Возникающую свободу подавляютъ, настаетъ мрачная реакція, и въ этомъ, въ глазахъ поэта, виноваты сами народы съ ихъ наклонностью быстро обращаться изъ гордыхъ господъ въ жалкихъ послушныхъ рабовъ; но виноваты и народные демагоги-витіи, которымъ также приходится покориться волѣ деспотовъ.

Въ 1821 г. («Наполеонъ») у поэта еще остается смутная надежда, что изъ возрождающихся народовъ, можетъ быть, хоть русскій укрѣпитъ свою свободу; но уже въ слѣдующемъ 1822 г. Пушкинъ устами главы народнаго движенія Вадима высказываетъ очень скептическій приговоръ о перемѣнчивой народной массѣ, — приговоръ, весьма напоминающій изображеніе народа у Шекспира: «Безумные! давно-ль они въ глазахъ моихъ встрѣчали торжествомъ властителей чужихъ и вольныя главы подъ иго преклоняли? Изгнанью моему давно-ль рукоплескали? Теперь зовутъ меня, а завтра, можетъ, вновь… Не вѣрна ихъ вражда, невѣрна ихъ любовь»…

Въ 1823 г. онъ уже находитъ возможнымъ сближеніе съ извѣстнымъ реакціонеромъ-монархистомъ Стурдзой, и оказывается, что они не только пріятели, но и «кое о чемъ мыслятъ одинаково, не лукавя другъ передъ другомъ» (Саит., № 54). Мечты о свободѣ русскаго народа для него уже «послѣдній либеральный бредъ», и, подражая «умѣренному демократу» Іисусу Христу, онъ пишетъ притчу о сѣятелѣ, гдѣ объявляетъ народы стадами, которымъ не нужны дары свободы. Въ стихотвореніи «Недвижный стражъ дремалъ» онъ обрушивается и на демагоговъ, на этихъ мудрецовъ, волнующихъ безумную толпу, которымъ теперь предстоитъ цѣловать жезлъ Россіи и поправшую ихъ желѣзную стопу.

Восхищеніе греческимъ возстаніемъ въ 1821 г. смѣняется въ 1824 г. презрительными отзывами объ одесскихъ грекахъ и ихъ предводителяхъ (Саит., № 77). Вообще демократическое настроеніе у Пушкина все болѣе и болѣе понижается.

Съ этой точки зрѣнія не лишено интереса и примиреніе Пушкина съ Карамзинымъ къ началу шекспировскаго періода. Оно состоялось преимущественно на почвѣ научной; но врядъ ли можно оставлять въ сторонѣ и политическое настроеніе Пушкина, развившуюся въ немъ толерантность къ людямъ различныхъ политическихъ убѣжденій. Драгоцѣнные остатки автобіографіи (1825—1826 гг.) свидѣтельствуютъ лишній разъ объ искреннемъ желаніи Пушкина съ полнымъ безпристрастіемъ отнестись какъ къ Карамзину, такъ и къ его литературно-политическимъ противникамъ. «Молодые якобинцы», по мнѣнію Пушкина, слишкомъ преувеличенно негодовали на Карамзина за его размышленія въ пользу самодержавія; но правда и то, что отдѣльныя изъ этихъ размышленій краснорѣчиво опровергнуты вѣрнымъ разсказомъ событій (съ другой стороны, Карамзинъ — несомнѣнно добросовѣстный историкъ уже потому, что онъ вездѣ ссылается на источники. Очень важно и то, что исторія Карамзина, плодъ двѣнадцатилѣтняго безмолвнаго и неутомимаго труда, проникнута истинною и рѣдкою въ его время любовью къ просвѣщенію.

Въ эти годы эволюція духовной жизни Пушкина идетъ очень быстрымъ, истинно трагическимъ темпомъ. Пушкинъ исполненъ исканія истины и часто запутывается въ противорѣчіяхъ. Напр., онъ стремительно берется за Библію (Саит., №№ 109 и 113), и ему импонируетъ образъ Христа, какъ умѣреннаго демократа, но въ то же время на него оказываютъ вліяніе бесѣды съ атеистомъ Гунчисономъ.

У Пушкина развивается скептицизмъ, граничащій съ пессимизмомъ; онъ ищетъ выхода въ свойственномъ его правдивой натурѣ объективизмѣ и критицизмѣ; и любопытно, что его политическому индифферентизму, сильно развившемуся къ началу шекспировскаго періода, вполнѣ соотвѣтствуетъ и литературный: «Я въ литературѣ скептикъ, — пишетъ онъ въ 1827 г. (Саит., № 312), — чтобы не сказать хуже, и всѣ парнасскія секты для меня равны, представляя каждая своя выгоды и невыгоды».

И вотъ, въ такомъ трагическомъ настроеніи Пушкинъ естественно могъ не только увлечься Шекспиромъ, но даже слиться съ нимъ, найдя въ немъ извѣстное оправданіе и своей личной предыдущей жизни, и литературной дѣятельности, и своимъ общественно-политическимъ взглядамъ. Глубокій конфликтъ между жизнерадостностью и трагическими тревогами за человѣчество, столь явный у Шекспира, конечно, долженъ былъ найти отвѣтъ въ душѣ нашего многострадальнаго поэта и, въ концѣ концовъ, впечатлѣнія, полученныя Пушкинымъ отъ Шекспира, довольно родственны съ впечатлѣніями Гёте въ «Вильгельмѣ Мейстерѣ».

«Все то, что когда-либо передумано было мною о человѣчествѣ и его судьбахъ, что было неразлучно со мной и развилось во мнѣ незамѣтно для меня самого, все это я нашелъ въ Шекспирѣ уже вполнѣ развитымъ и какъ бы уже сбывшимся» — такъ писалъ Гёте въ 11-й главѣ III книги «Вильгелъма Мейстера». Ср. тамъ же: «Пьесы эти кажутся мнѣ произведеніями какого-то небеснаго генія, приблизившагося къ людямъ для того, чтобы какъ можно ближе ознакомить ихъ съ ихъ собственнымъ внутреннимъ міромъ».

Къ этому вполнѣ подходитъ отзывъ Пушкина о Шекспирѣ, сохранившійся въ воспоминаніяхъ Смирновой (стр. 285): "Затѣмъ онъ говорилъ о Шекспирѣ, о его взглядахъ на любовь, о его молодыхъ дѣвушкахъ и любовникахъ, изъ которыхъ ни одинъ не сентименталенъ и не романиченъ, даже среди романическихъ и необычайныхъ приключеній, потому что чувства ихъ такъ естественны; о его замужнихъ женщинахъ, среди которыхъ встрѣчаются только красивые типы; объ его мысляхъ о королевской власти, о славѣ, о войнѣ, о смерти, о совѣсти, — и онъ закончилъ: «Нѣтъ ни одной стороны души, ума, сердца, характера, слабостей, страстей, пороковъ, добродѣтелей, которыхъ бы онъ не наблюдалъ и не описалъ отъ зерна и корня человѣческаго растенія до его послѣдняго листа, цвѣта, плода»…

III.

На первыхъ порахъ, однако, въ 1824—1826 гг., Пушкинъ, какъ и можно было ожидать по ходу его духовной жизни за это время, интересуется у Шекспира главнымъ образомъ, соціально-политическими проблемами, а также общими вопросами о сущности драмы, на которые наводитъ Шекспиръ. Конечно, поэтъ не могъ уйти и отъ чисто-психологическихъ темъ, всегда и особенно въ данное время ему родныхъ, но во всякомъ случаѣ центральное и главное мѣсто въ произведеніяхъ этого времени принадлежитъ соціально-политической трагедіи «Борисъ Годуновъ». Довольно характерно, что пѣвецъ любви готовъ былъ написать трагедію безъ любовнаго романа и ввелъ въ нее романъ между Димитріемъ и Мариной главнымъ образомъ въ интересахъ столько же драматическихъ, сколько политическихъ: романъ этотъ яснѣе опредѣляетъ страстный, романическій характеръ главнаго героя — Димитрія и, съ другой стороны, даетъ лишній интересный персонажъ политической авантюристки Марины (Саит., № 379).

Въ характеристикѣ Бориса, какъ и самъ онъ признается, политическая сторона дѣла интересовала его едва ли не болѣе, чѣмъ драматическая (Саит., № 208 .

Но это лишь детали. Всего болѣе характеренъ выборъ самой темы. Пушкинъ взялъ эпоху перелома (кстати сказать, современную Шекспиру), которая сдвинула съ мѣста и органы правительства, и всѣ слои населенія.

Такимъ образомъ, хроника Пушкина непосредственно примыкаетъ къ хроникамъ и къ такимъ драмамъ Шекспира, какъ «Юлій Цезарь», «Антоній и Клеопатра» и т. д.

Къ разработкѣ такой сложной темы примѣнены и сложные методы, въ которыхъ, наряду съ доминирующимъ вліяніемъ Шекспира, не трудно обнаружить помимо этого синтезъ предыдущей дѣятельности самого поэта, а также его настроенія во время писанія драмы. Поэтъ очень старательно изучаетъ историческіе источники и всячески заботится о томъ, чтобы объективно опредѣлить для себя историческую истину: но онъ болѣе, чѣмъ кто-либо, знаетъ, что задачи драмы и исторіи не совпадаютъ вполнѣ, и что историческія фигуры въ драмѣ могутъ быть лишь типами, только въ общихъ чертахъ соотвѣтствующими и человѣческой природѣ, и исторической дѣйствительности. Такъ создана фигура Пимена. «Въ немъ собралъ я черты, плѣнившія меня въ нашихъ старыхъ лѣтописяхъ» (Саит., № 312).

Тотъ-же собирательный методъ проведенъ и въ характеристикахъ Бориса, Самозванца, народа.

Давно замѣчено, что Пименъ идеализованъ; это объясняется искуснымъ, непосредственно незамѣтнымъ внесеніемъ личнаго начала въ изображеніе типа: при изученіи матеріаловъ для выработки типа поэтъ наткнулся на такія подробности, которыя какъ нельзя болѣе соотвѣтствовали его собственному настроенію, а потому обрисовка типа проникнута своеобразной теплотой, за которой скрывается личная симпатія автора.

Пушкинъ несомнѣнно идеализировалъ въ данномъ случаѣ пользу уединенія для человѣка, утомленнаго бурями жизни, развитіе въ такомъ человѣкѣ широкой гуманности и безпристрастной терпимости. Это одна изъ любимыхъ его темъ въ разные періоды его дѣятельности; но никогда его душевный разладъ не былъ столь силенъ, никогда не было столь настойчивой потребности въ успокоеніи и ясности души, какъ послѣ бурной жизни на югѣ. Успокоителями поэта явились природа, занятое дѣломъ уединеніе, великій учитель безпристрастія Шекспиръ, а вслѣдъ за нимъ — исторія преимущественно въ лицѣ Карамзина и древнихъ лѣтописцевъ. Въ произведеніяхъ этого періода Пушкинъ неоднократно сравниваетъ себя съ анахоретомъ, свою рабочую комнату съ пустынной кельей; онъ доволенъ своимъ «мирнымъ изгнаніемъ», въ которомъ онъ «сельской музѣ въ тишинѣ душой безпечной предавался»; его Онѣгинъ и Ленскій — «пустынники», причемъ Онѣгинъ ушелъ отъ «мятежной власти страстей»…

Такое своеобразное и цѣльное сліяніе объективнаго съ субъективнымъ очень характерно и для Шекспира; такъ, напр., своему любимцу Генриху V онъ влагаетъ въ уста много своихъ задушевныхъ мыслей, но все-таки Генрихъ V — не Шекспиръ; не Шекспиръ и Гамлетъ, хотя несомнѣнно, что Шекспиръ могъ и самъ переживать гамлетовское настроеніе и наблюдать его у многихъ своихъ современниковъ, жившихъ въ бурный, трагическій вѣкъ.

Но для Пушкина было тѣмъ болѣе легко окончательно усвоить и усовершенствовать подобную манеру писать, что онъ и самъ ея держался еще задолго до знакомства съ Шекспиромъ: такъ, личное и общее очень цѣльно переплетены между собою уже въ «Кавказскомъ плѣнникѣ».

Въ этомъ заключается лишнее доказательство того, что сліяніе Пушкина съ Шекспиромъ происходило на почвѣ ихъ многообразной конгеніальности.

Собирательный элементъ, столь сильный въ фигурѣ Пимена и отчасти патріарха Іова, еще болѣе ярко замѣтенъ въ обрисовкѣ главныхъ героевъ драмы самозванца и Бориса, а также общественныхъ группъ. Сліяніе объективнаго съ субъективнымъ, о чемъ была рѣчь выше, достигаетъ здѣсь особой виртуозности.

Мы уже говорили, что ко времени созданія типа самозванца Пушкинъ много занимался исторіей народныхъ вождей, узурпаторовъ и авантюристовъ разнаго рода, такъ что въ его головѣ долженъ былъ создаться типъ популярнаго демагога-узурпатора съ чертами, какъ общими для разныхъ странъ и эпохъ, такъ и спеціальными для той или другой страны, для той или другой эпохи. Весьма важно, напр., что Пушкинъ самъ подчеркнулъ извѣстное родство своего Лжедимитрія съ Генрихомъ IV. Есть, несомнѣнно, въ характерѣ самозванца такія черточки, какія были у самого Пушкина или, по крайней мѣрѣ, были ему симпатичны, — мы разумѣемъ большую смѣлость, своего рода геніальную безпечность, проявляемую даже послѣ крупныхъ неудачъ и привлекающую къ себѣ окружающихъ.

Весьма знаменательно го, что самозванецъ изображенъ, какъ человѣкъ, довольно образованный для своего времени и изъ чтенія лѣтописей способный опредѣлить современное политическое положеніе Россіи: вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ не чуждъ и поэзіи: въ монастырѣ самъ сочинялъ каноны, въ Краковѣ онъ благосклонно относится къ придворному поэту.