Ложь (Лобачев) — ДО

«ЛОЖЬ».

Драма въ 4-мъ дѣйствіяхъ.

К-во «ИСТРИ».

Москва, Петербургское шоссе, 7, 16.

1911 г.

Друзьямъ моей юности Посвящаю эту пьесу… Л. Л.

Къ представленію дозволено. С.-Петербургъ, 17 декабря 1910 г. за № 13693.

«ЛОЖЬ».

Драма въ 4-хъ дѣйствіяхъ.

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА:

Колодинъ Николай Николаевичъ, пом. присяжн. пов. 28 лѣтъ.

Ирина Семеновна, его жена, 23 лѣтъ.

Зина ея сестра, дѣвушка 20 лѣтъ.

Анна Гавриловна, мать Колодина 50 лѣтъ.

Катя, подруга Зины, 20 лѣтъ.

Благинъ Андрей Сергѣевичъ, сосѣдъ Колодиныхъ 26 лѣтъ.

Гульковскій, Станиславъ Павловичъ, безъ опр. занятій 35 лѣтъ.

Пичугинъ Михаилъ Михайловичъ, студентъ 22 лѣтъ.

Софья Петровна, подруга Ирины 25 лѣтъ.

Березинъ Иринархъ Ивановичъ, художникъ (внѣ сцены).

Мальвина, прислуга Колодиныхъ.

Купецъ. Докторъ. Гости.

Между каждыми двумя дѣйствіями проходитъ около двухъ мѣсяцевъ.

ДѢЙСТВІЕ ПЕРВОЕ.

Гостиная въ квартирѣ Колодиныхъ, въ городѣ. Мебель безъ чехловъ. По стѣнамъ гравюры, портреты. Картинъ красками нѣтъ. Нѣсколько корзинъ съ комнатными растеніями. Въ комнатѣ очень свѣтло, отъ трехъ оконъ справа. Прямо, въ задней стѣнѣ, двѣ двери: правѣе въ кабинетъ Колодина, лѣвѣе въ переднюю, изъ которой видна дверь налѣво въ другія комнаты. Налѣво изъ гостиной — дверь въ столовую. 12 часовъ дня Свѣтлаго Христова Воскресенія. Никого нѣтъ. Слышно, какъ внизу въ другой квартирѣ играютъ на рояли что-то красивое и веселое. Зина въ темной юбкѣ и пунцовой кофточкѣ входитъ изъ дальнихъ комнатъ. Зина — некрасивая, но миловидная дѣвушка, съ мечтательными глазами и лѣнивыми движеніями. Подходитъ къ столу и перебираетъ визитныя карточки. Читаетъ. Ирина, одѣтая, такъ же, входитъ изъ столовой. Она производитъ впечатлѣніе умной и сильной женщины. Много и красиво говоритъ, при чемъ всегда занимаетъ центральное мѣсто среди присутствующихъ.

Ирина. Ты здѣсь?

Зина. Я ты уже одѣлась? Смотри, Березинъ прислалъ карточку съ какимъ то изображеніемъ. Я все-таки не понимаю: какая-то птица и глазъ. Что онъ хотѣлъ этимъ сказать?

Ирина, (разсматривая карточку). Я тоже не понимаю. Что-то черезчуръ символическое. Однако, онъ не придетъ, значитъ, самъ?

Зина (лукаво). Значитъ, такъ. (Улыбаясь). Что, опять сорвалось? Ты его ждала сегодня?

Ирина. Да, я такъ привыкла, что у насъ въ первый день Пасхи перебываютъ всѣ знакомые. Помнишь, вѣдь къ папѣ никто не присылалъ этихъ карточекъ, зато визитеры были цѣлый день. Впрочемъ, у насъ бывала другая публика…

Зина. А ты помнишь Андреева? Та кого волосатаго, который и бывалъ только въ первый день Рождества да Пасхи?

Ирина (съ грустью). Да, и никого не осталось изъ старыхъ знакомыхъ. Какъ я шла замужъ, нѣкоторые еще ходили, пока живъ былъ папа, а теперь даже неизвѣстно, гдѣ они. Андреевъ, говорятъ, спился. (Декламируя) Удѣлъ философа таковъ!

Зина. Неужели? А мнѣ онъ не правился: очень много о себѣ говорилъ, хвалиться любилъ.

Ирина. А по-моему онъ не хвалился, а просто любилъ разсказывать всѣ свои переживанія, вѣдь онъ былъ такъ впечатлителенъ…

Зина. Вотъ въ родѣ твоего Березина, тоже психопатъ какой-то!

Ирина. Во-первыхъ, почему моего Березина, а во вторыхъ, почему психопатъ? Что Березинъ натура, легко увлекающаяся, это вѣрно, по тутъ ничего ненормальнаго нѣтъ. Я, такъ кажется, его хорошо понимаю…

Зина. Ну, и что же онъ по-твоему?

Ирина. Онъ любитъ жизнь, любитъ красоту и любитъ самого себя. И говоритъ онъ не лично про себя, а о своихъ художественныхъ планахъ, идеяхъ, о своемъ творчествѣ, обо всемъ этомъ говорить и можно и должно, пожалуй, это даже необходимо, такъ какъ талантъ есть даръ Божій. Это хотя и старо, но это такъ (ходитъ по комнатѣ, заломивъ руки назадъ).

Зина. Я такъ и знала, что ты заступаться будешь, ну, не сердись, пожалуйста! Вѣдь я знаю, что ты влюблена въ него (Смѣется, подбѣгаетъ къ ней сзади и обнимаетъ). Онъ хорошій, хорошій, вотъ только плохо, что онъ не придетъ сегодня. Вѣдь ты была бы очень довольна?

Ирина (отстраняя ее). Перестань шутить, непріятно, когда о человѣкѣ говорятъ за глаза дурное. (Смягчаяясь, съ улыбкой). Вѣдь тебѣ тоже непріятно будетъ, когда о твоемъ Андрюшѣ Благинѣ будутъ говорить глупости?

Зина (хлопая въ ладоши). Ага, попалась, попалась. Влюблена, влюблена! (дѣловито). Вѣдь я не скрываю своихъ чувствъ, и мнѣ не стыдно, а ты боишься сказать, что влюблена.

Ирина. Ты и вправду будешь думать что-нибудь подобное. Нѣтъ, успокойся, я не влюблена въ Березина, а уважаю его очень. Въ самомъ дѣлѣ онъ очень талантливый и заслуживаетъ уваженія, какъ хорошій и искренній человѣкъ.

Зина. Да вѣдь я пошутила. (Мѣняя тонъ). А все таки, что-то долго никого нѣтъ, что-то скучно сдѣлалось…

Ирина. Да, въ такіе большіе праздники бываетъ иногда такая особая острая грусть, въ особенности, когда чувствуешь себя одинокимъ. Бываетъ такъ, что и много кругомъ людей, а ты все-таки одинока, и жаль, что не будни, и нѣтъ работы. (Подходитъ и смотритъ на картину, изображающую «Семейный раздоръ»). Вотъ посмотри, какіе они всѣ одинокіе! Произошла ссора, и всѣмъ тяжело. Нехорошо, когда раздоръ въ семьѣ (поправляетъ сдвинутую на бокъ картину).

Зина. А у Бѣльскихъ съ 10 часовъ все играютъ. Жаль, что у насъ нѣтъ рояля. Впрочемъ, мы и играть не умѣемъ.

Ирина. Что же дѣлать, многаго у насъ не хватаетъ, и многаго мы не умѣемъ и не знаемъ, и первое это то, что мы по умѣемъ и не можемъ жить по-людски (Раздумчиво). А жить такъ хочется… (Опускается на диванъ).

Зина (тономъ Ирины). И хочется любить такъ сильно, сильно… И чтобы чувствовать, что и тебя любятъ (Века киваетъ и подбѣгаетъ къ окну). Ирина, посмотри день-то какой, вѣдь весна, весна наступила!!

Ирина. Что жъ, и радуйся, если можешь. Тебя должна радовать весна: поѣдешь на дачу, Андрей Сергѣевичъ жить будетъ рядомъ, пожалуй, тебѣ будетъ очень хорошо.

Зина. Ну, что ты такая? Вѣдь и ты поѣдешь на дачу, у Николая лѣтомъ будетъ меньше занятій, будемъ всѣ вмѣстѣ гулять, кататься на лодкѣ, купаться, бѣгать по горамъ… Хорошо!

Ирина. Я, пожалуй, согласна съ тобой: лѣто имѣетъ много своихъ собственныхъ прелестей. Можетъ быть, и мнѣ весело будетъ… Ну, ладно объ этомъ. Ты мнѣ вчера такъ и по досказала, что съ тобой говорилъ въ пятницу Андрей?

Зина. Да и нечего было досказывать. Ничего онъ особеннаго не говорилъ. Вѣдь знаешь — онъ только съ тобой много разговариваетъ, а со мной ему только скучно…

Ирина. А мнѣ кажется наоборотъ, онъ тебѣ удѣляетъ слишкомъ много времени, да, пожалуй, слишкомъ много.

Зина (усаживаясь въ углу, застѣнчиво). Ну, что жъ тебѣ-то?

Ирина. Странно, какъ же это, что-жъ мнѣ? Я не думала, что у тебя отъ меня будутъ какія-то тайны! (Снова раздражаясь). Я, кажется, имѣю нѣкоторое право интересоваться поведеніемъ своей сестры и тѣхъ лицъ, которыя бываютъ у насъ въ домѣ?

Зина. Нѣтъ, я не понимаю только, почему, когда ты начинаешь со мной говорить объ Андреѣ, ты всегда начинаешь кипятиться? Да и почему это такъ тебя интересуетъ. Вѣдь изъ этого еще ничего особеннаго не слѣдуетъ, что я его люблю.

Ирина. Конечно, ничего не слѣдуетъ. А, впрочемъ, мнѣ все равно, дѣлайте и говорите, о чемъ хотите… (Слышенъ звонокъ, пауза). Кажется, Катя пришла… (Входитъ Катя въ пышномъ дѣломъ платьѣ — красивая, веселая).

Катя. А, Ирина Семеновна, здраствуйте, Христосъ Воскресе… — Зина, здраствуй, Христосъ Воскресе (Цѣлуются)… Вы одни? Еще никого нѣтъ? А я уже у бабушки побывала, у тетки побывала, на лихачѣ ѣздила…

Ирина. Вотъ настоящая барышня, смотри, какая нарядная, раздушенная, сразу видно, что у ноя праздникъ.

Катя. Что вы говорите! А вы что-то скучныя, ничего не случилось? Мнѣ страшно…

Зина. Ничего, ничего, мы все философствовали отъ нечего дѣлать… Ну, ка, повернись. Это новое платье?

Катя. Новое, что хорошо сидитъ, м-мъ Эльза дѣлала.

Зина. На тебѣ все хорошо, ты умѣешь наряжаться. Гдѣ это только ты денегъ берешь?

Катя (обидчиво). Да, хорошо тебѣ говорить, а мнѣ сколько слезъ стоило это платье: мама совсѣмъ не хотѣла шить новаго платья, знаешь, какая она скряга.

Ирина. Можетъ быть, у мамы денегъ не было. Ну, да это не наше дѣло. А ты замѣчаешь, Зина, что мы съ тобой очень мало обращаемъ вниманія на наряды. Вотъ видишь, Катя, хотя и съ трудомъ, приготовила себѣ къ празднику свѣтлое платье, а мы, какъ великимъ постомъ, нарядились въ томныя юбки и свѣтлыя кофточки. Хотя это и не такъ важно, но я жалѣю, что не надѣла своего подвѣнечнаго платья.

Зина. Кто же тебѣ мѣшаетъ, поди и надѣнь.

Ирина. Ну, съ какой стати, я шучу. (Къ Катѣ). Ну, какъ поживаешь, Катя. Значитъ скоро и благословеніе, честнымъ пиромъ да и за свадебку?..

Катя. Вотъ поэтому-то мнѣ и платье бѣлое сдѣлали, чтобы и на благословеніе годилось. Только не скоро, можетъ, на троицу.

Зина. Ты бы хотя къ намъ привела показать жениха, мнѣ такъ хочется съ нимъ познакомиться. Онъ красивый?

Катя. О, увидишь, сразу влюбишься! (Смѣется). Вотъ вообрази: носъ армянскій, глаза рыбьи, шея, какъ у жирафа, волосы ершомъ и въ правомъ ухѣ серьга отъ грыжи. Лучше не придумаешь, да еще усы длинные, внизъ растутъ, какъ у китайца.

Ирина. Это что-то ужасное ты изобразила. А тебѣ онъ нравится? Или въ самомъ дѣлѣ онъ некрасивый?

Катя. Въ самомъ дѣлѣ онъ такой и никому не нравится, меня всѣ отговариваютъ, да ужъ я рѣшила.

Ирина. Странно, зачѣмъ же ты за него выходишь, когда онъ и тебѣ не нравится? Вѣдь ты его и плохо знаешь?

Катя. Ну, какая важность, только бы вытти замужъ, пускай деньги зарабатываетъ, да заботится о женѣ, а тамъ мало ли интересныхъ мужчинъ? Я на него и вниманія-то обращать не буду!

Ирина. Вотъ чудачка то, Катя! Слышишь, Зина?

Зина. Слышу. Вѣдь онъ богатый, ей будетъ и такъ хорошо. Я тоже хотѣла бы быть женой богатаго человѣка. Нѣтъ, нѣтъ я хотѣла бы только быть самостоятельной и не быть никому въ тягость.

Ирина. А развѣ ты теперь не чувствуешь себя самостоятельной?

Зина. Ну, какая ужъ самостоятельность! Если бы я съ отцомъ жила, тогда другое дѣло, а то здѣсь вѣдь только ты мнѣ родная.

Ирина. Напрасно ты такъ думаешь, тебя здѣсь всѣ любятъ, какъ родную (Пауза, слышенъ звонокъ въ прихожей).

Благинъ (входитъ и здоровается со всѣми. Онъ средняго роста, съ пышными волосами и блѣднымъ лицомъ, одѣтый только прилично. Всѣмъ напоминаетъ кого-то изъ знакомыхъ). Съ праздникомъ васъ, господа. А я къ вамъ нежданнаго гостя привелъ, по дорогѣ встрѣтились. (Входитъ Пуликовскій). Вотъ, полюбуйтесь на странствующаго артиста, на гастроли пріѣхалъ. Я его даже не узналъ, смотрите, какъ отъѣлся.

Гульковскій (высокій и здоровый мужчина, съ выдающимися мускулами, съ бритымъ лицомъ и остриженной наголо головой; вся его фигура и низкій голосъ сразу пріобрѣтаютъ симпатію окружающихъ. Онъ сначала осматривается, затѣмъ подходитъ къ Иринѣ). Миръ дому сему! Челомкаться будете? Нѣтъ, ужъ знаю, что губки для мужа бережете, а вотъ съ барышнями я поцѣлуюсь (христосуясь). Ну-съ, а Николай съ визитами отдѣлывается?

Ирина. Да, онъ скоро вернется. Ну, садитесь, разсказывайте, гдѣ васъ Богъ носилъ? Въ Москву на праздники пріѣхали?

Катя (беретъ Зину за руки и кружится по комнатѣ).

Зина. Перестань.

Катя. Ну, давай сядемъ (садятся).

Гульковскій. Далеко-съ я былъ, многоуважаемая Ирина Семеновна. Верстъ этакъ за шестьсотъ и больше, пироги ѣлъ, начиненные селедкой, учился съ женой дрова рубить, въ валенкахъ спать ложился… Видите, какое разнообразіе пережитаго.

Благинъ. Онъ оказывается два дѣла дѣлалъ: и Отелло изображалъ, и на кожевенномъ заводѣ табельщикомъ состоялъ, вотъ что значитъ универсальная подготовка… (Ходитъ по комнатѣ, разсматриваетъ картины, затѣмъ подходитъ къ Зинѣ).

Гульковскій. Что жъ по-моему жизнь должна быть разнообразна и наполнена всякими несообразностями, ибо человѣкъ, живущій однообразно, начинаетъ хандрить и ныть, что вовсе не оправдываетъ его прямого назначенія.

Ирина. Какое же по-вашему прямое назначеніе человѣка?

Гульковскій. А вотъ: явившись изъ небытія, стремительно пролетѣть назначенную ему полосу жизни, не думая и не замѣчая никакой нецѣлесообразности, а только какъ можно больше двигаясь, размахивая руками и ногами, безъ умолку крича и все время доказывая и себѣ и людямъ, что твои движенія необходимы, а затѣмъ снова вернуться въ небытіе. Помните, у Байрона въ Каинѣ: — "Мы всѣ должны умножить родъ Адама, ѣсть, жить, любить, дрожать за жизнь, работать, смѣяться, плакать, спать и умереть… (Благинъ, Катя и Зина тихо разговариваютъ).

Ирина. Какой же въ этомъ смыслъ, я нечего ни понимаю?

Гульковскій. Вотъ въ томъ-то и дѣло, что здѣсь нѣтъ никакого смысла, но это-то и необходимо, чтобы не кончить съ собой раньше времени.

Катя. Я пойду къ бабушкѣ.(Уходитъ).

Благинъ. Что такое вы изрекли? Позвольте мнѣ заступиться за жизнь вообще, то-есть я не заступаться буду, жизнь не требуетъ оправданій, но жизнь въ самомъ дѣлѣ такъ хороша, что жить стоитъ для самой жизни. Вы со мной не согласны?

Гульковскій. Согласенъ я или нѣтъ, это дѣло другое, но я отъ васъ это и раньше слышалъ. Вы какъ-то мнѣ одинъ разъ заявили, что жить вообще стоитъ, потому что жизнь сама по себѣ хороша, и тѣмъ вы уже противорѣчили самому себѣ.

Благинъ. Почему вы такъ думаете?

Гульковскій. Когда у васъ явилась мысль, что жить стоитъ, значитъ передъ тѣмъ вы только что думали, что жить, пожалуй, и не стоитъ. Иначе у васъ не явилось бы мысли послѣдующей. Истинные счастливцы никогда не замѣчаютъ своего счастья и не стараются доказать ни себѣ, ни другимъ прелести жизни

Благинъ. Я не говорю, что я очень счастливъ, но мнѣ бы такъ хотѣлось быть счастливымъ, и мнѣ иногда кажется, что я ужо имѣю счастье (взглядываетъ на Ирину, та замѣчаетъ). И затѣмъ я еще многаго жду отъ жизни. Думаю, что у меня впереди много интересныхъ моментовъ. Такъ сказать, много неиспытаннаго, не пережитаго, что по удостовѣреніямъ всѣхъ людей называется счастьемъ.

Ирина. А что вы называете счастьемъ?

Благинъ. Да, вотъ, напримѣръ, любовь, славу, если таковая будетъ ко мнѣ благосклонна, ну, и тамъ другія удовольствія, поѣду путешествовать, знакомство съ неизвѣстной жизнью, природой…

Гульковскій. Все это великолѣпно, по вѣдь вы этимъ не опровергаете моихъ словъ: вся эта ваша любовь, слава, путешествія и явятся усиленнымъ маханіемъ рукъ и ногъ, и даже мозговъ, другого смысла жизни нѣтъ. Намъ съ вами не о чемъ спорить, но вы зачѣмъ-то хотите обмануть самого себя. (Встаетъ и отходитъ къ столу).

Благинъ. Возможно, что все это и такъ, но я все-таки думаю отыскать другой, болѣе разумный смыслъ жизни.

Ирина. А мнѣ кажется, что прежде всего нужно быть искреннимъ, не стараться обманывать ни себя, ни другихъ, пусть будетъ, что будетъ. Я ненавижу ложь во всѣхъ ея видахъ!

Гульковскій. Это ужъ вопросъ другой, хотите ли вы быть искренней или нѣтъ, а вотъ съ тѣмъ-то, что будетъ, вы, пожалуй, и не согласитесь. Мы всѣ очень боимся разочарованій, другими словами, боимся посмотрѣть правдѣ въ глаза. И вотъ представьте: вы во что-нибудь вѣрите, ну, хотя бы въ возможность какой-нибудь любви (Ирина вздрагиваетъ), по никакихъ такихъ доказательствъ этого нѣтъ, а нѣкоторые факты, можетъ быть, говорятъ о противномъ. Вотъ тутъ и начинается самообманъ, постройка разныхъ иллюзій, и т. д., чтобы только дать себѣ возможность вѣрить въ желаемое.

Ирина. Но вѣдь разочарованія все-таки наступаютъ, и тогда, я думаю, бываетъ еще больнѣе? Нѣтъ ужъ лучше вѣрить въ самого себя и, если хочется что-нибудь любить, такъ не надѣяться на взаимность?

Благинъ. Вы выразились: что-нибудь, а не кого-нибудь любить. Я только вношу поправку, вы такъ и хотѣли сказать?

Ирина (улыбаясь). Ну, да, я такъ и хотѣла сказать, а вы ужъ и поддѣли! Экій нехорошій человѣкъ! Вѣдь меня кому-нибудь не за что любить, ну, такъ и я постараюсь и сама никого особенно не любить; конечно, я говорю про такую, настоящую любовь. (Пауза, звонокъ телефона въ кабинетѣ).

Ирина. Кто-то звонитъ по телефону. (Идетъ, за дверью: — «Слушаю», пауза — «Здравствуйте, Иванъ Ивановичъ», пауза — «Ивасъ также», пауза — «Очень жаль, хорошо» — пауза — «До свиданія». Входя) Иванъ Ивановичъ Собакинъ звонилъ по телефону, поздравляетъ съ праздникомъ, говоритъ, что Коля поѣхалъ домой.

Гульковскій. Да интересно, это кажется новый пріемъ визитерить по телефону. Прежде по праздникамъ ѣздили просто въ гости къ роднымъ, затѣмъ стали ѣздить съ визитами, затѣмъ вмѣсто собственной персоны посылать визитныя карточки, теперь поздравляютъ по телефону и черезъ газеты, а въ будущемъ на площадяхъ будутъ прибивать огромныя аспидныя доски, и желающіе поздравить своихъ знакомыхъ будутъ лишь подписывать свои фамиліи. (Всѣ смѣются).

Благинъ. Очень возможно, и все-таки всѣ на этихъ доскахъ будутъ отыскивать фамиліи своихъ знакомыхъ и обижаться, когда ихъ не встрѣтятъ. Страшно глупо.

Ирина. (Въ тонъ Благину). А все-таки, господа, пожалуйте, въ столовую, разговоръ можно продолжать и тамъ (Звонокъ въ прихожей). А вотъ и Николай.

Николай (входитъ). (Онъ высокаго роста, нѣсколько худощавъ, у нею красивое лицо, небольшіе усы и борода. — А, панъ Гульковскій, вотъ удружилъ. Давно ли? Съ праздникомъ. (Къ Благину). Здравствуйте, съ праздникомъ. (Къ Куликовскому). Молодчина, что пріѣхалъ сегодня; ну, господа, пойдемте туда.

(Николай, Гульковскій, Ирина идутъ во столовую, Благинъ и Зина остаются).

Благинъ. Я сейчасъ приду. (Къ Зинѣ). Мнѣ нужно тебѣ кое-что сказать. (Изъ столовой слышенъ смѣхъ Кати).

Зина. Говори! О чемъ же мы будемъ говорить?

Благинъ. Слушай, Зина. Что значитъ твое послѣднее письмо? Откуда взялось у тебя это недовѣріе ко мнѣ? Зачѣмъ эти мучительныя сомнѣнія въ моей любви къ тебѣ? И гдѣ доказательства правоты твоего недовѣрія? Мы какъ будто говоримъ съ тобой на разныхъ языкахъ… А вѣдь я люблю тебя. Зина, вѣрю тебѣ и хочу, чтобы и ты мнѣ вѣрила.

Зина (взволнованно'). Быть можетъ, то и плохо, что ты слишкомъ мнѣ вѣришь, иначе, пожалуй, ты не былъ бы такъ спокоенъ.

Благинъ. Я спокоенъ? Что жъ, я съ тобой согласенъ. Я совершенно спокоенъ и тѣмъ болѣе не понимаю твоего волненія. Мнѣ кажется, что теперь мы оба должны чувствовать себя въ томъ возвышенномъ состояніи, что называется блаженствомъ, а вмѣсто этого у насъ длинныя разсужденія, совершенно ненужныя, какой-то торгъ за неизвѣстные предметы.

Зина. Тебѣ же самому кажется, что мы говоримъ на разныхъ языкахъ, ну, и мнѣ такъ кажется. Ты хотѣлъ, чтобы я говорила тебѣ ты и узнала тебя ближе, а самъ не хочешь приблизиться ко мнѣ. И на дѣлѣ — я люблю тебя искренно, а ты только жалѣешь меня и хочешь доставить мнѣ удовольствіе. (Отходитъ къ окну, закрывъ лицо платкомъ).

Благинъ. Да почему ты такъ думаешь?

Зина. Какъ будто ты самъ не понимаешь. Если бы ты меня любилъ, развѣ такъ бы относился ко мнѣ? Ты даже по хочешь никогда разсказать мнѣ ни о твоихъ работахъ, ни о твоихъ идеяхъ, я не знаю, какъ ты обо всемъ думаешь, а что и знаю, такъ отъ другихъ. Однако, я всегда съ тобой была искренна.

Благинъ. А мнѣ кажется, что тебя мои разсказы не интересуютъ, и потому ты никогда меня ни о чемъ не спрашиваешь.

Зина. Я никогда не буду навязываться. Вѣдь другимъ ты самъ разсказываешь о себѣ. А про меня ты думаешь, что я не пойму, что ли, тебя… Ну, и не надо, иди и говори съ Ириной.

Благинъ (встаетъ и ходитъ по комнатѣ). Я не понимаю, почему ты указываешь на Ирину? И притомъ я не могу себя передѣлать: я человѣкъ общества, т.-е. я люблю общество и не могу куда-нибудь уединиться, хотя бы и съ тобой.

Зина. Никто тебя и не проситъ уединяться, да ничего мнѣ и не нужно отъ тебя; вѣдь ты самъ завелъ разговоръ.

Благинъ. Ну да, я хотѣлъ доказать тебѣ, что ты во права и не хочешь понять меня.

Зина. Нечего, навѣрное, и понимать. (Пауза. Зина плачетъ).

Благинъ (ходитъ по комнатѣ, нервно схватившись за голову). Нѣтъ, ты не права, Зина. (Пауза, слышенъ звонокъ въ прихожей; входитъ гость, въ дверяхъ изъ столовой показывается Ирина).

Гость. Здравствуйте, Ирина Семеновна, честь имѣю поздравить васъ съ праздникомъ. Какъ ваше здоровье?

Ирина. Два раза благодарю васъ. И васъ съ праздникомъ.

Гость (къ Благину). Здравствуйте, кажется, мы знакомы. (Смотритъ на Зину, которая не оборачивается, къ Иринѣ). Вы навѣрное сегодня еще не были на улицѣ, ахъ, какой великолѣпный день! И народу вездѣ, народу…

Ирина (шутливо). Еще бы, всѣ спѣшатъ къ дядюшкамъ, къ бабушкамъ… (Рукой приглашая въ столовую). Прошу васъ, тамъ мужъ ждетъ васъ.

Гость. Онъ уже вернулся? Великолѣпно, великолѣпно (Уходятъ съ Ириной).

Благинъ. Вотъ еще не кстати… (Пауза, Благинъ подходитъ къ Зинѣ, беретъ ее за талію, хочетъ привлечь ее къ себѣ). — Послушай, Зина.

Зина (вырываясь и плача) Оставьте меня, вы меня только мучаете! (Уходитъ черезъ переднюю въ другія комнаты. Благинъ стоитъ среди комнаты и смотритъ ей вслѣдъ, затѣмъ оборачивается къ окну. Пауза. Слышенъ звонокъ).

Пичугинъ (входитъ). А, коллега, здравствуйте! Почему вы одни? Неужели никого нѣтъ.

Благинъ. Нѣтъ! всѣ тамъ…

Пичугинъ. Ну, конечно, всѣ дома, я не могъ допустить даже мысли, что мой первый блинъ, то бишь визитъ, да выйдетъ комомъ. Я сюда въ первое мѣсто сегодня, начало, такъ сказать.

Благинъ. И думаете еще во многихъ мѣстахъ побывать?

Пичугинъ. О, я такъ люблю эти большіе праздники, куда ни придешь, вездѣ такъ свѣтло, нарядно, а главное, есть водка и порядочная закуска. Что, вы со мной по согласны?

Благинъ. Нѣтъ, отчего же, я также люблю и праздники, и порядочную закуску.

Пичугинъ (хлопаетъ Благина по плечу). Великолѣпно, а во всемъ остальномъ будемъ солидарны. (Входитъ Николай Гульковскій).

Пичугинъ. Вотъ они. Добрый день, Николай Николаевичъ. (Къ Гульковскому). Г. Гульковскій, кажется, не ошибаюсь?

Гульковскій. Именно, именно.

Николай (Елагину). Ну-съ, Андрей Сергѣевичъ, проводите коллегу къ барышнямъ, а то вы что-то здѣсь застряли.

Благинъ (шутливо). Стихи сочинялъ! (Уходитъ).

Гульковскій. Мнѣ все кажется, что въ эти большіе праздники людямъ вовсе не хочется говорить ни о чемъ серьезномъ. И куда ни придешь, вездѣ сейчасъ же начинаютъ угощать ѣдой и питьемъ.

Николай (садится въ кресло). Ну, братъ, а мнѣ и серьезные разговоры тоже надоѣли. Толку отъ нихъ мало. Все равно, по своимъ желаніямъ жизнь не устроишь, а устроишь, такъ не лучше будетъ.

Гульковскій (стоитъ, прислонившись къ стѣнѣ). А это, смотря по тому, какія теоріи будутъ.

Николай. Э, всѣ онѣ одинаковы, всѣ обманъ. Вѣдь тебѣ извѣстно, какъ я имъ прежде вѣрилъ и теоріямъ, и идеямъ, и утопіямъ; и въ тюрьмѣ за нихъ сидѣлъ, и въ Вологодскую губернію за нихъ прокатился, и вотъ однажды сразу почувствовалъ, что, чтобы я ни предпринялъ, очень обдуманно, и что казалось бы мнѣ даже необходимымъ для своего или общаго блага, все это скоро окажется и ненужнымъ и даже вреднымъ тому же общественному благу.

Гульковскій. Но вѣдь это еще нужно доказать.

Николай. Да вѣдь сама жизнь доказываетъ. Жизнь сама всегда покажетъ, что въ данное время всего нужнѣе, безъ всякихъ теорій. Вотъ скажи, ты считаешь меня за честнаго человѣка? А не знаешь, какъ я, будучи студентомъ, собралъ деньги въ пользу политическихъ заключенныхъ и купилъ на нихъ себѣ пальто. (Пауза). Ты удивляешься? Заключенный не съѣстъ лишній кусокъ лакомства, а мнѣ зимой щеголять въ лѣтнемъ «хаки» казалось невозможнымъ. Я и придумалъ такую комбинацію.

Гульковскій. Можетъ, ты и правъ.

Николай. Конечно, правъ. Вотъ теперь я и не хочу никакихъ ни идей, ни теорій. Я подхожу къ жизни вплотную, пусть, что она хочетъ, то и дѣлаетъ со мной. (Декламируя). «А я сторонній наблюдатель иль тихій послушникъ ея».

Гульковскій. Я понимаю твою философію, не отъ нея тоже не весело.

Николай. Нѣтъ — почему же? Наоборотъ, есть много веселаго. Вотъ, напримѣръ, въ моей адвокатской практикѣ иногда случаются очень веселыя исторіи.

Гульковскій. Ну, я понимаю, ты говоришь о тѣхъ счастливыхъ моментахъ, когда тебѣ приходится доказать повинность или оправдать вообще человѣка, совершившаго преступленіе?

Николай. Да нѣтъ же. Ты меня не понимаешь, меня вовсе не удовлетворяетъ, если я докажу, что по стеченію обстоятельствъ такой-то субъектъ долженъ былъ совершить преступленіе, и его оправдываютъ то-то и то-то, и тѣмъ верну ему его гражданскія права. Меня это вовсе не интересуетъ…

Гульковскій. Странно, а что же?

Николай. Я даже не возьму съ охотой такого дѣла, гдѣ преступленіе очевидно и гдѣ преступника нужно лишь оправдывать. Скорѣй и охотнѣе я буду защищать какого-либо афериста, нечестно ведущаго свои дѣла, гдѣ ложь бросается прямо въ глаза, и вотъ, когда я собственнымъ вымысломъ или ложью докажу ложь противника, я тѣмъ самымъ получу истинное наслажденіе.

Гульковскій. А по-моему, ты просто съ жиру бѣсишься, Николай. Везетъ тебѣ немного въ жизни, вотъ ты и чудишь.

Николай (обидчиво). Если ты такъ думаешь, то, конечно, мы не сговоримся съ тобой. (Пауза, Николай барабанитъ пальцемъ по подоконнику, Гульковскій ходитъ).

Гульковскій. Однако, къ чорту всякую философію. У меня къ тебѣ просьба: напиши-ко мнѣ на карточкѣ рекомендацію къ директору Павловской м-ры. Мнѣ вѣдь работы нужно.

Николай. Изволь, тебѣ сейчасъ же нужно? (достаетъ изъ кармана карточку и пишетъ).

(Входятъ: гость, Ирина и Катя).

Гость. Нѣтъ, я все-таки ѣду. Мнѣ еще въ одиннацати мѣстахъ нужно быть. Желаю всего хорошаго. (Прощается съ Ириной и съ Катей). До понедѣльника, коллега (прощается съ Николаемъ и Гульковскимъ, уходитъ).

Николай (подавая карточку Гульковскому). Вотъ субъектъ, способный вѣчно говорить и дѣлать однѣ глупости, и все-таки съ нимъ должны считаться люди, которые въ десять разъ его умнѣе…

Ирина (Николаю). Ты, кажется, сегодня не хотѣлъ говорить умныхъ вещей, или ты уже забылъ?

Николай. Да мнѣ все равно, я умѣю и краснорѣчиво молчать.

Катя. (Гульковскому). Вы обѣщали намъ что-то продекламировать. Но можете ли это сейчасъ? Вотъ и тотъ студентъ хочетъ васъ послушать.

Гульковскій. Съ удовольствіемъ, Екатерина Петровна. Для васъ я все готовъ сдѣлать, хотите, по модному на четверенькахъ буду ходить?

Катя. Что вы, что вы, вы только продекламируйте! (Кричитъ въ дверь въ столовую). Михаилъ Михайловичъ, Андрей Сергѣевичъ, идите сюда скорѣй, Станиславъ Павловичъ декламировать будетъ. (Въ дверяхъ показываются Благинъ и Пичугинъ).

Гульковскій. Нѣтъ, ужъ лучше я пойду туда, тамъ резонансъ лучше.

Катя (хлопая въ ладоши). Браво — браво… (Всѣ идутъ въ столовую. Пауза, слышенъ голосъ Гульковекаго: «Дайте мнѣ кресло, обитое плюшемъ, слушайте стоя, и шапки долой». Слышенъ смѣхъ Кати).

Занавѣсъ.

ДѢЙСТВІЕ ВТОРОЕ.

Большая открытая терраса у дачи; прямо съ террасы входъ въ домъ, видна часть комнаты. На террасѣ большой столъ, стулья, по угламъ цвѣты, цвѣты и на лѣстницѣ съ террасы въ садъ. Сада видна только часть между террасой и рампой. Направо газонъ съ цвѣтами, дальше видна дверка; налѣво большія деревья и начало дорожки, проложенной мимо дачи. По сторонамъ скамейки, кресло-качалка, и т. д. Время послѣ 4-хъ часовъ дня. Николай въ русской красной рубашкѣ ходитъ около террасы, заложивъ руки въ карманы брюкъ. Гульковскій тоже въ рубашкѣ сидитъ за столомъ на террасѣ и набиваетъ ручной машинкой папиросы.

Гульковскій (закуривая папиросу). Знаешь, мнѣ нравятся твои папиросы. Конечно, не потому, что онѣ даровыя, а въ самомъ дѣлѣ табакъ великолѣпный.

Николай (съ недовольной гримасой продолжаетъ ходитъ молча).

Гульковскій. Однако, чортъ знаетъ, привыкъ я къ тебѣ шляться, и какъ будто близко гдѣ-нибудь въ городѣ, а не за 15 верстъ.

Николай (молчитъ).

Гульковскій. Понимаешь, жена ругается, что я все удираю отъ нея, положимъ и она дома немного бываетъ…

Николай (молчитъ).

Гульковскій. А все-таки я половину своей службы на Павловской мануфактурѣ отслужилъ, два мѣсяца безъ побѣга, а тебя въ благодарность даже пивомъ пока не угостилъ.

Николай (продолжаетъ молчатъ, съ недовольной гримасой).

Гульковскій (вставая). Ты что же по отвѣчаешь, Николай? Хандришь, или о жареныхъ рябчикахъ думаешь?

Николай (раздражаясь). Да что ты ко мнѣ привязался? Мнѣ-то какое дѣло до твоей жены и до фабрики? Хочешь ѣздить ко мнѣ, ѣзди, пожалуйста, ночуй, спи, кури папиросы… Ну, и дѣлу конецъ.

Гульковскій (выходя на террасу). Позволь, позволь, ты заговариваешься! Если хочешь меня упрекать, то это тебѣ не удастся, потому что я обращать вниманія на твои слова не буду. И вотъ теперь-то какъ разъ я отъ тебя и не отстану. И ты мнѣ долженъ сейчасъ же дать отчетъ, почему ты становишься такимъ невыносимымъ? Да, хотя я и дармоѣдъ, и никудышный въ твоихъ глазахъ человѣкъ…

Николай (молчитъ)…

Гульковскій. Ты не воображай, что я на тебя сержусь, и не думаю. (Сходитъ въ садъ и беретъ Николая за руку). Можешь успокоиться и разсказывать.

Николай (отстраняя Гульковскаго и смягчаясь). Вѣдь ты знаешь, что я не люблю разговаривать, когда меня что нибудь волнуетъ, ну и самъ ты виноватъ, что я наговорилъ тебѣ дерзостей.

Гульковскій. Да чортъ съ ними, съ твоими дерзостями-то, вѣдь я же говорю, что я на нихъ не обращаю вниманія, а вотъ тебя я отказываюсь понимать. Ты совсѣмъ измѣнился и въ очень скверную сторону. И опять-таки я не вижу никакой для этого причины.

Николай. Да тебѣ-то что? Что ты очень обо мнѣ заботишься? Если бы ты мнѣ помочь могъ, а то вѣдь ты даже не поймешь, что меня такъ коверкаетъ, если я даже стану тебѣ разсказывать.

Гульковскій (начиная ходить по саду). Странно…

Николай. Ничего страннаго! Вѣдь ты не можешь меня заставить увлечься какимъ-нибудь дѣломъ, если я самъ имъ не увлекусь и не могу найти никакого дѣла. Ты не внушишь мнѣ, напримѣръ, ту любовь къ моей женѣ, какую я испытывалъ къ ней раньше? Тебѣ это пустяки, а для меня это петля.

Гульковскій. Нн-да, вотъ что…

Николай. Да, вотъ что! (Пауза).. Вотъ то самое, что я вижу въ ней всѣ ея лучшія, прежнія достоинства, что мнѣ не за что ее не уважать или разлюбить, и, однако, при всемъ моемъ желаніи я не могу вернуть той настоящей любви, какую я питалъ къ ней въ первые мѣсяцы женитьбы. Понимаешь, она не возбуждаетъ во мнѣ даже страсти, хотя я вижу, что она-то относится ко мнѣ попрежнему. (Пауза). А прежде я не хотѣлъ вѣрить, когда мнѣ разсказывали мои знакомые купцы, что они цѣлуютъ своихъ женъ только пьяными, и это ужо на второй и третій годъ женитьбы.

Гульковскій. Да, это дѣло серьезное.

Николай. И потомъ мнѣ страшно хочется иногда какого-нибудь болѣе живого дѣла, чѣмъ моя адвокатура. Ты опять меня не поймешь. Ну, вотъ я ясно вижу, что моя коллегія легко обойдется и безъ меня, мнѣ же хочется быть тамъ, гдѣ я необходимъ, а такого мѣста нѣтъ, кромѣ, можетъ быть, матушки-земли, гдѣ я могу послужить хотя бы удобреніемъ — да на кладбище и овса не сѣютъ…

Гульковскій (зѣвая). Значитъ все враки, твоя весенняя философія «сторонняго наблюденія жизни и тихаго послушничества»?

Николай. А, самъ чортъ не разберетъ, что враки и что правда!

Гульковскій (садясь въ кресло-качалку). Да-съ, мнѣ на долю выпадаетъ вращаться всюду между безпокойными людьми и принимать кое-гдѣ и самому участіе въ человѣческомъ безпокойствѣ. Но… (Торжественно). Я самъ ищу этого безпокойства, я люблю мое безликое дѣло, ибо суета суетъ есть жизнь и смыслъ жизни.

Николай. Ну, и чортъ съ тобой, не говоря худого слова… (Смотря вдаль, мимо дачи, съ ироніей). Вотъ и наши дамы идутъ, значитъ скоро обѣдъ.

Гульковскій. Мужикъ ты, Николай, вотъ что!

Николай. Вотъ поэтому-то и не баринъ.

(По дорожкѣ мимо дачи идутъ Ирина, Катя и Пичугинъ. Они всѣ весело смp3;ются).

Ирина. Никого, навѣрное, сегодня больше не будетъ, вотъ только этого синьора встрѣтили. (Пичугинъ здоровается съ Николаемъ и Гульковскимъ).

Николай. А гдѣ же Зинаида?

Ирина. Да знаешь, тамъ Андрей Сергѣевичъ встрѣтился, ну, куда-то пошли по берегу.

Николай. Значитъ обѣдъ еще не скоро будетъ?

Ирина. Подождемъ еще полчасика, время-то еще немного.

Николай. Ладно, подождемъ тогда. (Къ Гульковскому). Вотъ что, Станиславъ, пойдемъ-ка на станцію по кружечкѣ пивца выпьемъ.

Гульковскій. Нѣтъ, братъ, не пойду и тебѣ не совѣтую, теперь и здѣсь такое благораствореніе воздуховъ.

Николай. Ну, и не ходи, если поломаться хочется, вотъ со мной господинъ Пичугинъ пойдетъ. Правда, вѣдь пойдете?

Пичугинъ. Что-же, я пообѣдалъ, а потому не прочь.

Ирина. Ну, какъ не стыдно, человѣкъ только-что пріѣхалъ на дачу, а его опять куда-то тащатъ!

Пичугинъ. Да вѣдь мы скоро, только по кружечкѣ.

Николай. Идемте, идемте, что тутъ разговаривать. (Беретъ фуражку, лежащую на столѣ на террасѣ, и уходитъ съ Пичугинымъ).

Катя (недовольно). Пьянчужка какой-то этотъ Пичугинъ! (Садится на скамейку у дачи. Ирина подходитъ и садится рядомъ).

Гульковскій. Ну-съ, Ирина Семеновна, теперь я у васъ спрошу, какъ и вы иногда спрашиваете, гдѣ вы были, что вы видѣли?

Ирина. Да ничего особеннаго. Вотъ сейчасъ встрѣтила свою старую подругу, вмѣстѣ въ гимназіи учились, она раньше меня вышла замужъ и имѣетъ ужо двухъ малютокъ. Страшно измѣнилась. Оказывается, она живетъ здѣсь же, на дачѣ. Сейчасъ хотѣла зайти, только гостой проводитъ.

Гульковскій. Значитъ, на дачахъ вездѣ гости и больше нежелательные!

Ирина. Почему вы такъ думаете? А вотъ къ намъ такъ очень мало пріѣзжаетъ какихъ бы то ни было. Конечно, я не считаю за дачныхъ гостей, напримѣръ, васъ, Елагина, Пичугина и вотъ Катю. (Съ улыбкой). Это все ужо такіе пріятели, что я, по крайней мѣрѣ, съ ними не церемонюсь.