История Манон Леско и кавалера де-Грие (Прево) — ДО

ИСТОРІЯ МАНОНЪ ЛЕСКО и КАВАЛЕРА ДЕ-ГРІЕ

ПЕРЕВОДЪ Д. В. АВЕРКІЕВА

ИЗДАНІЕ ТРЕТЬЕ

С.-ПЕТЕРБУРГЪ

ИЗДАНІЕ А. С. СУВОРИНА

ОТЪ ПЕРЕВОДЧИКА.

Аббатъ Прево (1697—1763) принадлежитъ къ числу тcхъ писателей, которые составляютъ себc славу какимъ-нибудь однимъ сочиненіемъ; всc остальныя ихъ произведенія порою пользуются извcстностью у современниковъ, но, не превышая уровня посредственности, вполнc забываются довольно близкимъ потомствомъ. Послc долгихъ исканій, они нападаютъ наконецъ на свой сюжетъ, или на свой родъ литературы, и вписываютъ въ ея исторію свои имена. Такъ и у насъ Грибоcдовъ написалъ всего одну комедію, поставившую его на ряду съ первостепенными свcтилами родной словесности; такъ Крыловъ, послc долгихъ исканій, напалъ на свой родъ, на басню, безъ чего, конечно, былъ бы забытъ потомствомъ, хотя современникамъ и нравились нѣкоторыя его комедіи, для насъ уже вполнѣ устарѣвшія.

Жизнь аббата Прево была обильна разнообразными приключеніями. Довольно указать на слѣдующіе факты: онъ учился у іезуитовъ и вслѣдъ затѣмъ поступилъ въ военную службу; изъ военнаго сдѣлался монахомъ, и изъ монаха вновь военнымъ; затѣмъ, покинувъ іезуитскій орденъ, онъ перешелъ въ бенедиктинцы, гдѣ поддержалъ съ честью ученую славу ордена. Но и этимъ онъ не успокоился; оставивъ бенедиктинскій монастырь, аббатъ Прево принужденъ былъ временно скрываться въ Голландіи и Англіи; только конецъ жизни онъ провелъ въ спокойномъ уединеніи близъ Парижа. Словомъ, біографія аббата доказываетъ, что онъ обладалъ живыми и сильными страстями. Такое обстоятельство весьма важно; оно даетъ возможность предполагать, что такой человѣкъ, при наличности таланта, могъ съ особымъ успѣхомъ проявить свое творчество именно въ изображеніи страстей.

Аббатъ Прево былъ писатель необыкновенно трудолюбивый и плодовитый; отъ него осталось до ста томовъ. Между его сочиненіями наиболѣе примѣчательными считаются Записки знатнаго человѣка, отъ имени автора которыхъ сдѣлано предисловіе и къ настоящему роману.

«Исторія Манонъ Леско и кавалера де-Гріе», написанная въ 1736 г., то есть свыше полутораста лѣтъ назадъ, нынѣ признается единогласно однимъ изъ образцовыхъ произведеній французской словесности, произведеніемъ классическимъ. Время не умалило ея значенія: скорѣе оно продолжаетъ расти. У насъ этотъ романъ совершенно не извѣстенъ большинству публики; правда, лѣтъ сорокъ назадъ, появился переводъ, подъ заглавіемъ Машенька Леско, въ одномъ недовольно распространенномъ изданіи, но онъ прошелъ почти незамѣченнымъ. Притомъ мы полагали, что произведеніе столь замѣчательное требуетъ перевода болѣе тщательнаго и осмотрительнаго.

Въ чемъ же достоинства этого романа и въ чемъ его право на безсмертіе? Разсказъ ведется отъ имени кавалера де-Гріе, и между писавшими о романѣ нѣтъ, кажется, ни одного, кто не замѣтилъ бы, что при чтеніи невольно думается, что передъ вами настоящія признанія самого кавалера, нѣтъ ни момента, ни слова, когда можно бы усомниться въ ихъ подлинности. Такое же впечатлѣніе романъ производитъ на всѣхъ непредупрежденныхъ читателей. Уже такая выдержанность разсказа сильно говоритъ въ пользу Манонъ Леско. Вѣдь это значитъ, что авторъ до того вошелъ въ душу своего юнаго героя, до того слился съ нимъ, что передъ вами встаетъ вполнѣ живой и цѣльный его образъ. Разсказъ проникнутъ такой страстью, что кажется, будто весь онъ вылился сразу, написанъ за одинъ присѣетъ.

«Исторія Манонъ Леско», повѣсть о роковой страсти, или, какъ говорится у насъ въ народѣ, о каторжной любви, породила множество подражаній; на ту же тему написано не мало повѣстей и романовъ, между которыми есть произведенія, далеко недюжинныя (напр. «Дама съ камеліями» А. Дюма сына, «Сафо» А. Додэ и пр.). Къ своей выгодѣ, «Манонъ Леско» отличается отъ нихъ полной искренностью и правдивостью. Новѣйшій сантиментальный реализмъ старается придать любовной страсти вовсе ей, какъ и вообще страстямъ, несвойственный характеръ чувства, облагораживающаго и нравственно возвышающаго людей, ею одержимыхъ; онъ усиливается оправдать ею всяческіе проступки дѣйствующихъ лицъ, онъ черезчуръ отзывается преднамѣренностію и потому не свободенъ въ изображеніи; въ погонѣ за доказательствами того или иного тезиса, онъ путается и фальшивитъ, невольно кривя въ ту или иную сторону, при чемъ нерѣдко впадаетъ въ новую ошибку, думая усилить доказательность доводовъ черезчуръ реальными подробностями. У аббата Прево не было такихъ заботъ; онъ вовсе не старается оправдать своего героя, онъ заставляетъ его откровенно сознаваться, какъ, подъ вліяніемъ страсти, даже лучшія его качества сослужили ему усердную и порою позорную службу; оттого его страсть — настоящая, мучительная, а не придуманная ad hoc, ради доказательства даннаго положенія; оттого обрисовка душевныхъ движеній богата у него правдивыми и смѣлыми обнаженіями человѣческаго сердца. Его героиня равно не пріукрашена; она обладаетъ чарующими прелестями красоты, живымъ и шаловливымъ умомъ, откровенностью и искренностью, но въ ней нѣтъ понятія о нравственномъ долгѣ; она страстна, и въ порывѣ увлеченія совершаетъ поступки далеко не похвальные, только бы поставить на своемъ, только бы себя потѣшить. Нужны жестокія страданія и тяжкія испытанія, чтобъ она обновилась нравственно и съ тѣмъ вмѣстѣ возбудила въ насъ состраданіе. Въ этомъ аббатъ Прево выказалъ удивительную нравственную мѣрность.

Кавалеръ де-Гріе просто разсказываетъ свою исторію; онъ не прибѣгаетъ къ обширнымъ описаніямъ, онъ не вдается въ подробныя характеристики, а между тѣмъ всѣ лица, до принимающихъ самое незначительное участіе въ дѣйствіи, рисуются передъ нами живо и отчетливо. Столь же наглядно, хотя и мимоходомъ, изображаются и нравы, и даже самый складъ дореволюціоннаго французскаго общества.

Въ произведеніяхъ, подобныхъ «Манонъ Леско», не малое значеніе имѣетъ языкъ, которымъ они написаны. Вотъ его особенности: несомнѣнно, что то языкъ тогдашняго образованнаго общества; онъ равно богатъ какъ книжными и фигурными оборотами, такъ и живыми обиходными реченіями; на немъ, сверхъ того, чувствуется отблескъ приподнятаго тона и величавости французской трагедіи; эти люди любили звучную и закругленную фразу и даже въ минуты душевной взволнованности на нихъ производилъ впечатлѣніе красивый и удачный оборотъ рѣчи. И все это включено въ форму простого и задушевнаго разсказа, который, какъ всякая разговорная рѣчь, допускаетъ грамматическія неточности и неправильности. Упоминая о языкѣ «Манонъ Леско», я имѣю въ виду указать на трудности, съ коими мнѣ приходилось бороться при переводѣ; насколько мнѣ удалось сладить съ ними — судить не мнѣ.

ПРЕДИСЛОВІЕ АВТОРА ЗАПИСОКЪ ЗНАТНАГО ЧЕЛОВѢКА.

Хотя я и могъ бы вставить въ свои Записки приключенія кавалера де-Гріе, но мнѣ подумалось, что въ виду того, что они ничѣмъ съ ними необходимо не связаны, читателю будетъ пріятнѣе увидѣть ихъ въ отдѣльномъ изданіи. Такой длинный разсказъ слишкомъ надолго прервалъ бы нить моей собственной исторіи. Хотя я и далекъ отъ мысли претендовать на званіе писателя по всѣмъ правиламъ, я все же знаю, что изъ разсказа должны быть устранены всѣ обстоятельства, содѣлывающія его тяжелымъ и запутаннымъ; таково правило Горація:

Ut jam nunc dicat jam nunc debentia dici,

Pleraque diffйrвt, ac praesens in tempus omittat.

Впрочемъ, не требуется столь высокаго авторитета для доказательства такой простой истины; ибо первоисточникъ этого правила — въ здравомъ смыслѣ.

Если публика нашла нѣчто пріятное и интересное въ исторіи моей жизни, то я смѣю обѣщать ей, что она останется не менѣе довольна и этимъ прибавленіемъ къ ней. Она увидитъ въ поведеніи г. де-Гріе ужасный примѣръ силы страстей. Я хочу нарисовать молодого слѣпца, который отказывается отъ возможности быть счастливымъ и добровольно бросается въ самыя крайнія бѣдствія; онъ, обладая всѣми качествами, способными придать ему самыя блестящія достоинства, произвольно предпочелъ жизнь въ неизвѣстности и бродяжническую всѣмъ преимуществамъ, даруемымъ фортуной и природой; онъ предвидитъ свои несчастія и не желаетъ избѣжать ихъ; онъ ихъ чувствуетъ, онъ удрученъ ими и не пользуется безпрерывно предлагаемыми ему средствами, которыя способны во всякое время прекратить ихъ; наконецъ, характеръ двойственный, смѣсь добродѣтелей и пороковъ, непрерывный контрастъ добрыхъ понятій и дурныхъ дѣлъ. Таковъ фонъ картины, которую я рисую. Благомыслящіе люди не сочтутъ такого рода сочиненія безполезной работой. Сверхъ удовольствія пріятнаго чтенія, въ немъ найдутъ описаніе событій, могущихъ послужить нравственному воспитанію; а забавляя поучать, по-моему, значитъ оказывать значительную услугу публикѣ.

Нельзя размышлять о нравственныхъ правилахъ, не удивляясь, что одновременно ихъ и уважаютъ, и пренебрегаютъ ими; и спрашиваешь себя о причинѣ такой странности человѣческаго сердца, которое, цѣня идеи добра и совершенствованія, въ то же время на практикѣ удаляется отъ нихъ. Если бъ лица извѣстнаго образа мыслей и воспитанія пожелали разсмотрѣть, что составляетъ предметъ ихъ самыхъ обыкновенныхъ бесѣдъ и даже ихъ уединенныхъ мечтаній, то имъ было бы легко замѣтить, что они вертятся почти всегда на какихъ-нибудь нравственныхъ соображеніяхъ. Сладчайшія мгновенія ихъ жизни суть именно тѣ, когда они наединѣ или съ другомъ откровенно бесѣдуютъ о прелестяхъ добродѣтели, о сладости дружбы, объ удаляющихъ насъ отъ нихъ слабостяхъ нашей природы и о средствахъ къ ихъ исцѣленію. Горацій и Буало указываютъ на такую бесѣду, какъ на одну изъ прекраснѣйшихъ чертъ, составляющихъ принадлежность счастливой жизни. Какимъ же образомъ случается, что такъ легко можно пасть съ высоты подобныхъ умозрѣній и очутиться на уровнѣ людской пошлости? Или я ошибаюсь, или причина, которую я привожу, объясняетъ это противорѣчіе между нашими понятіями и нашимъ поведеніемъ: именно, всѣ нравственныя предписанія суть только туманные и общіе принципы, а потому ихъ трудно прилагать въ отдѣльности къ даннымъ нравамъ и дѣйствіямъ.

Представимъ тому примѣръ. Благорожденныя души чувствуютъ, что кротость и человѣчность суть добродѣтели, достойныя любви, и имѣютъ склонность имъ слѣдовать; но когда приходится дѣйствовать, то онѣ часто остаются въ нерѣшительности. Дѣйствительно ли такъ слѣдуетъ поступить? и хорошо ли извѣстно, въ какой именно мѣрѣ? и нѣтъ ли ошибки насчетъ предмета? Сотни затрудненій ихъ останавливаютъ: боятся быть обманутымъ, желая быть благотворительнымъ и щедрымъ; прослыть за слабаго, являясь черезчуръ нѣжнымъ и чувствительнымъ; словомъ, преступить границы или не выполнить обязанностей, которыя обозначены слишкомъ темно въ общихъ указаніяхъ относительно человѣчности и кротости. Въ такой нерѣшительности только опыта или примѣръ могутъ разумно руководить сердечной склонностью. Но опытъ не всякому дано свободно пріобрѣсти; онъ зависитъ отъ различныхъ положеній, въ которыя ставитъ насъ фортуна. Такимъ образомъ, для множества лицъ только примѣръ можетъ служить правиломъ.

Именно для такого-то рода читателей и могутъ быть чрезвычайно полезны сочиненія, подобныя настоящему, по крайней мѣрѣ, когда они написаны человѣкомъ честнымъ и здравомыслящимъ. Всякій фактъ, въ немъ разсказанный, что-нибудь да освѣщаетъ, или представляетъ нравоученіе, замѣняющее опытъ; всякое приключеніе есть примѣръ, но которому можно образовать себя; стоитъ только приложить его къ обстоятельствамъ, въ коихъ находишься. Все сочиненіе представляетъ трактатъ о морали, пріятно изложенный въ видѣ упражненія.

Суровый читатель, быть можетъ, оскорбится, видя, что я въ мои лѣта берусь за перо ради описанія приключеній фортуны и любви; но если сейчасъ сдѣланное мною разсужденіе основательно, то оно меня оправдываетъ; если оно ложно, то пусть ошибка послужитъ мнѣ извиненіемъ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Я принужденъ попросить читателя вернуться къ тому времени моей жизни, когда я въ первый разъ встрѣтилъ кавалера де-Гріе; то было почти за полгода до моего отъѣзда въ Испанію. Хотя я рѣдко разставался съ моимъ уединеніемъ, но заботливость о дочери порою заставляла меня предпринимать небольшія поѣздки, поѣздки, которыя я сокращалъ по мѣрѣ возможности.

Однажды я возвращался изъ Руана, гдѣ она просила меня похлопотать въ Нормандскомъ парламентѣ по дѣлу о наслѣдствѣ нѣкоторыхъ имѣній: я передалъ ей иски на нихъ моего дѣда со стороны матери. Отправившись черезъ Эвре, гдѣ я ночевалъ въ первый день, я на слѣдующее утро прибылъ къ обѣду въ Пасси, которое отъ него въ пяти или шести лье разстоянія. При въѣздѣ въ это мѣстечко, я былъ удивленъ, увидѣвъ, что всѣ жители въ тревогѣ; они спѣшно выскакивали изъ домовъ и толпой бѣжали къ воротамъ плохой гостиницы, передъ которой стояло два крытыхъ фургона. Лошади еще не были отпряжены и, повидимому, были истомлены отъ усталости и зноя, — знакъ, что оба фургона только что пріѣхали.

Я остановился на минутку, чтобъ узнать о причинѣ суматохи; но я немногаго добился отъ любопытной толпы, не обращавшей на меня никакого вниманія и попрежнему спѣшившей къ гостиницѣ и толкавшейся въ большомъ смятеніи. Наконецъ, у воротъ показался стрѣлокъ съ перевязью и мушкетомъ на плечѣ, и я кивнулъ, чтобы онъ подошелъ ко мнѣ. Я спросилъ его о причинѣ безпорядка.

— Пустяки, сударь, отвѣчалъ онъ: — я съ товарищами провожаю до Гавръ-де-Граса съ дюжину веселыхъ дѣвченокъ, а оттуда мы на кораблѣ отправимъ ихъ въ Америку. Между ними есть хорошенькія, и это-то, повидимому, и возбуждаетъ любопытство этихъ добрыхъ людей.

Я, вѣроятно, послѣ этого объясненія отправился бы дальше, если бъ меня не остановили восклицанія вышедшей изъ гостиницы старухи; она ломала руки и кричала, что это варварство, что это возбуждаетъ и ужасъ, и жалость.

— Въ чемъ дѣло? — спросилъ я ее.

— Ахъ, сударь! отвѣчала она, — войдите и посмотрите: развѣ отъ этого не разрывается сердце?

Любопытство заставило меня слѣзть съ лошади, которую я оставилъ на попеченіе моего конюха. Я съ трудомъ протолкался сквозь толпу и дѣйствительно увидѣлъ нѣчто трогательное.

Между двѣнадцатью дѣвушками, которыя были скованы другъ съ другомъ за середину тѣла, была одна, лицо и видъ которой столь мало соотвѣтствовали ея положенію, что во всякомъ другомъ мѣстѣ я принялъ бы ее за особу изъ высшаго сословія. Ея печаль, ея грязныя бѣлье и платье столь мало ее безобразили, что видъ ея внушилъ мнѣ уваженіе и жалость. Тѣмъ не менѣе, насколько дозволяла цѣпь, она старалась отвернуться, чтобъ скрыть свое лицо отъ зрителей. Усиліе, которое она употребляла для того, чтобъ спрятаться, было столь естественно, что, казалось, проистекало отъ чувства скромности.

Шесть солдатъ, сопровождавшихъ эту несчастную партію, сидѣли тутъ же въ комнатѣ, и я отвелъ ихъ старшаго въ сторону, чтобъ разспросить относительно участи этой красивой дѣвушки. Онъ могъ сообщить мнѣ только самыя общія свѣдѣнія.

— Мы взяли ее изъ Госпиталя, сказалъ онъ, — по приказу г. главнаго начальника полиціи. Не похоже, чтобы она была заключена за добрыя дѣла. Дорогой я нѣсколько разъ ее разспрашивалъ, но она упорно молчитъ. Но хотя я и не получалъ приказанія обходиться съ ней лучше, чѣмъ съ другими, я все же оказываю ей нѣкоторое снисхожденіе, потому что она, на мой взглядъ, нѣсколько лучше своихъ товарокъ. Вотъ этотъ молодой человѣкъ, добавилъ стрѣлокъ, — можетъ лучше, чѣмъ я, объяснить вамъ причину ея несчастія; онъ провожаетъ ее отъ самаго Парижа и почти ни на мигъ не перестаетъ плакать. Должно быть, онъ ей братъ или любовникъ.

Я повернулся къ тому углу комнаты, гдѣ сидѣлъ молодой человѣкъ. Онъ, казалось, былъ погруженъ въ глубокую задумчивость. Одѣтъ онъ былъ весьма просто; но человѣка родовитаго и образованнаго узнаешь съ перваго взгляда. Я подошелъ къ нему; онъ всталъ, и въ его взглядахъ, во всей его фигурѣ и движеніяхъ я замѣтилъ такъ много утонченности и благородства, что естественно почувствовалъ благорасположеніе къ нему.

— Не обезпокоилъ ли я васъ? сказалъ я, садясь подлѣ него. — Не можете ли вы удовлетворить моему любопытству относительно этой красивой особы, которая, какъ мнѣ кажется, не создана для того жалкаго положенія, въ какомъ я ее вижу?

— Но тѣмъ не менѣе, я могу сказать вамъ то, что извѣстно этимъ негодяямъ, сказалъ онъ, указывая на стрѣлковъ. — Именно, что я люблю ее съ такой жестокой страстностью, что сталъ отъ того несчастнѣйшимъ въ мірѣ человѣкомъ. Въ Парижѣ я сдѣлалъ все возможное, чтобъ добиться ея освобожденія, Но мнѣ не помогли ни ходатайства, ни смѣлость, ни сила; я рѣшился сопровождать ее, хотя бы на край свѣта. Я сяду съ ней на корабль, я поѣду въ Америку.

— Но крайнее безчеловѣчіе въ томъ, добавилъ онъ, говоря о стрѣлкахъ, — что эти подлые мошенники не дозволяютъ мнѣ подходить къ ней. Я имѣлъ намѣреніе напасть на нихъ открыто въ нѣсколькихъ лье отъ Парижа. Я подговорилъ четырехъ человѣкъ, которые за значительную сумму обѣщали помочь мнѣ. Когда пришлось драться, эти негодяи бросили меня одного и убѣжали съ моими деньгами. Невозможность одолѣть силой заставила меня сложить оружіе. Я предложилъ стрѣлкамъ позволить мнѣ, по крайней мѣрѣ, слѣдовать за ними, за извѣстное вознагражденіе. Желаніе поживиться заставило ихъ согласиться. Они требовали, чтобъ я платилъ имъ всякій разъ за позволеніе поговорить съ моей любовницей. Скоро мой кошелекъ истощился, и теперь, когда у меня нѣтъ ни су, у нихъ хватаетъ жестокости грубо отталкивать меня, только я сдѣлаю къ ней шагъ. Сейчасъ лишь, когда, невзирая на ихъ угрозы, я осмѣлился подойти къ ней, они имѣли наглость прицѣлиться въ меня. Чтобъ удовлетворить ихъ жадность, чтобъ быть въ состояніи продолжать путь, я принужденъ продать здѣсь дрянную лошадь, на которой ѣхалъ до сихъ поръ верхомъ.

Хотя онъ, повидимому, разсказывалъ все это довольно спокойно, слезы капали у него изъ глазъ, когда онъ кончилъ. Это приключеніе показалось мнѣ однимъ изъ самыхъ необычайныхъ и трогательныхъ.

— Я не требую, сказалъ я, — чтобъ вы посвятили меня въ тайну вашихъ обстоятельствъ; но если я могу быть вамъ чѣмъ-нибудь полезенъ, то охотно готовъ оказать вамъ услугу.

— Ахъ! отвѣчалъ онъ, — я и просвѣта надежды не вижу. Надо вполнѣ покориться суровой участи. Я отправлюсь въ Америку; тамъ я, по крайней мѣрѣ, буду на свободѣ съ той, кого люблю. Я написалъ одному изъ друзей, и онъ въ Гавръ-де-Грасѣ окажетъ мнѣ нѣкоторую помощь. Мнѣ трудно только добраться туда и доставить этой бѣдняжкѣ какое-нибудь облегченіе участи, добавилъ онъ, печально глядя на свою любовницу.

— Ну, сказалъ я ему, — я могу васъ вывести изъ затруднительнаго положенія. Вотъ тутъ немного денегъ, и я прошу васъ принять ихъ отъ меня. Мнѣ досадно, что я не могу иначе помочь вамъ.

Я далъ ему четыре луидора такъ, чтобы солдаты не примѣтили, ибо я подумалъ, что, узнавъ, что у него есть такая сумма, они станутъ продавать свои услуги по болѣе дорогой цѣнѣ. Мнѣ пришло въ голову также поторговаться съ ними, чтобъ добиться для молодого человѣка дозволенія говорить безпрепятственно со своей любовницей до Гавра. Я кивнулъ старшему, чтобъ онъ подошелъ, и сдѣлалъ ему предложеніе. Несмотря на свое безстыдство, онъ, повидимому, смутился.

— Не то, сударь, чтобъ мы вовсе запрещали ему говорить съ этой дѣвушкой, сказалъ онъ съ замѣшательствомъ: — но онъ хочетъ быть подлѣ нея безпрерывно; ну, это намъ безпокойно, и справедливость требуетъ, чтобъ онъ платилъ за безпокойство,

— Что же вамъ требуется, чтобъ не чувствовать безпокойства? сказалъ я ему.

Онъ имѣлъ дерзость запросить съ меня два луидора. Я тотчасъ же заплатилъ.

— Но глядите, чтобъ безъ мошенничества, сказалъ я: — я оставлю свой адресъ этому молодому человѣку, чтобъ онъ могъ обо всемъ увѣдомить меня, и будьте покойны, я найду возможность добиться вашего наказанія.

Все стоило мнѣ шесть луидоровъ.

Судя по готовности и живому чувству, съ какими молодой человѣкъ благодарилъ меня, я окончательно убѣдился, что онъ не простого рода и заслуживаетъ моей щедрости. На прощанье, я сказалъ, нѣсколько словъ его любовницѣ. Она отвѣчала мнѣ съ такой тихой и прелестной скромностью, что, уходя, я невольно сталъ раздумывать о непостижимомъ характерѣ женщинъ.

Возвратясь въ мое уединенное жилище, я вскорѣ ничего не услышалъ о дальнѣйшемъ ходѣ этого приключенія. Прошло два года, и я вовсе забылъ о немъ, пока случай не доставилъ мнѣ возможности узнать досконально всѣ его обстоятельства.

Я прибылъ изъ Лондона въ Калэ съ маркизомъ N., моимъ ученикомъ. Мы остановились, какъ помнится, въ Золотомъ львѣ, гдѣ нѣкоторыя причины заставили насъ провести цѣлый день и слѣдующую ночь. Мы гуляли послѣ обѣда по улицамъ, и мнѣ показалось, будто я вижу того самаго молодого человѣка, котораго встрѣтилъ въ Пасси. Онъ былъ весьма дурно одѣтъ и гораздо блѣднѣе, чѣмъ когда я встрѣтился съ нимъ въ первый, разъ. Онъ только что пріѣхалъ въ городъ и несъ въ рукахъ старый чемоданъ. Но онъ былъ очень красивъ, а потому его легко было признать; и я тотчасъ, узналъ его.

— Намъ надо подойти къ этому молодому человѣку, сказалъ я маркизу.

Его радость, когда онъ, въ свою очередь, узналъ меня, была свыше всякаго описанія.

— Ахъ, сударь! вскричалъ онъ, цѣлуя мнѣ руку, — итакъ, я еще разъ могу выразить вамъ мою вѣчную благодарность.

Я спросилъ его, откуда онъ пріѣхалъ. Онъ отвѣчалъ, что пріѣхалъ по морю изъ Гавръ-де-Граса, куда незадолго передъ тѣмъ прибылъ изъ Америки.

— Кажется, ваши денежныя дѣла не въ порядкѣ, сказалъ я ему: — идите въ гостиницу Золотого льва, гдѣ я стою; я сейчасъ приду туда.

Дѣйствительно, я воротился туда, полный нетерпѣнія узнать подробности его несчастія и объ обстоятельствахъ его путешествія въ Америку. Я обласкалъ его и распорядился, чтобъ онъ ни въ чемъ не нуждался. Онъ не задалъ, пока я стану просить его поскорѣй разсказать мнѣ исторію его жизни.

— Вы такъ благородно отнеслись ко мнѣ, сказалъ онъ мнѣ, — что я сталъ бы упрекать себя въ низкой неблагодарности, если бъ что-нибудь скрылъ отъ васъ. Я вамъ разскажу не только о моихъ несчастіяхъ и страданіяхъ, но также о моемъ безпутствѣ и о самыхъ позорныхъ моихъ слабостяхъ. Я увѣренъ, что, осуждая меня, вы невольно меня пожалѣете.

Здѣсь я долженъ предувѣдомить читателя, что записалъ исторію его жизни почти тотчасъ же, какъ услышалъ, и поэтому могу завѣрить, что ничто не можетъ быть точнѣе и вѣрнѣе этого разсказа. Все въ немъ вѣрно до передачи размышленій и чувствъ, которыя молодой искатель приключеній выражалъ съ величайшей въ мірѣ готовностью. Вотъ его разсказа, къ которому я до конца не прибавлю отъ себя ни слова.

— Мнѣ было семнадцать лѣтъ, и я окончилъ курсъ философіи въ Амьенѣ, куда послали меня родители, принадлежащіе къ одному изъ лучшихъ родовъ въ П. Я велъ себя такъ благоразумно и добропорядочно, что учителя ставили меня въ примѣръ всей коллегіи. Не то, чтобъ я употреблялъ чрезмѣрныя усилія, дабы заслужить такую похвалу, но у меня отъ природы былъ такой тихій и спокойный нравъ; я учился прилежно вслѣдствіе природной склонности, и мнѣ ставили въ добродѣтель нѣкоторые признаки природнаго отвращенія къ пороку. Мое происхожденіе, успѣхи въ наукахъ и довольно пріятная внѣшность были причиной, что меня знали и уважали всѣ честные люди въ городѣ.

Я выдержалъ публичное испытаніе съ такимъ общимъ одобреніемъ, что присутствовавшій при томъ господинъ епископъ предложилъ мнѣ вступить въ духовное званіе, гдѣ, по его словамъ, я несомнѣнно могъ бы достигнуть болѣе высокихъ отличій, чѣмъ въ Мальтійскомъ орденѣ, къ которому меня предназначали родители. Благодаря имъ, я уже носилъ крестъ и назывался кавалеромъ де-Гріе. Приближались вакаціи, и я собирался вернуться къ отцу, который обѣщалъ вскорѣ отправить меня въ Академію.

При отъѣздѣ изъ Амьена, меня печалила единственно разлука съ другомъ, къ которому я всегда чувствовалъ нѣжную привязанность. Онъ былъ нѣсколькими годами старше меня. Мы воспитывались вмѣстѣ; но у его родителей было болѣе скромное состояніе, и онъ принужденъ былъ вступить въ духовное званіе и оставался еще въ Амьенѣ, ради пріобрѣтенія необходимыхъ для того познаній. Онъ обладалъ тысячью добрыхъ качествъ. Въ теченіе моей исторіи вы познакомитесь съ лучшими изъ нихъ и особенно съ его рвеніемъ и великодушіемъ въ дружбѣ, превосходящими самые славные примѣры древности. Послѣдуй я тогда его совѣтамъ, я всегда былъ бы и благоразуменъ и счастливъ. Если бъ я, по меньшей мѣрѣ, воспользовался его упреками, когда очутился въ пропасти, куда увлекли меня страсти, то я спасъ бы кое-что отъ крушенія моего благосостоянія и добраго имени. Но ему не пришлось вкусить иного плода отъ своихъ заботъ, кромѣ огорченія при видѣ ихъ безполезности, а порою и жестокой оплаты со стороны неблагодарнаго, который оскорблялся ими и видѣлъ въ нихъ одну докуку.

Я назначилъ время моего отъѣзда изъ Амьена. Ахъ, зачѣмъ я не назначилъ его днемъ раньше; я пріѣхалъ бы къ отцу вполнѣ невиннымъ. Наканунѣ моего отъѣзда изъ города я прогуливался съ моимъ другомъ, котораго звали Тибергіемъ; мы увидѣли, что изъ Арраса пріѣхала почтовая карета и пошли вслѣдъ за нею до гостиницы, гдѣ всегда останавливаются эти кареты. Мы сдѣлали это чисто изъ любопытства. Изъ дилижанса вышло нѣсколько женщинъ, которыя тотчасъ же разошлись. Осталась только одна, очень молоденькая; она стояла среди двора, пока пожилой человѣкъ, бывшій, повидимому, ея провожатымъ, спѣшилъ выгрузить корзины. Она показалась мнѣ такой прелестною, что я, никогда не думавшій о различіи половъ, никогда сколько-нибудь внимательно не засматривавшійся на женщинъ, я, наконецъ, чьему благоразумію и скромности удивлялись всѣ, — я сразу почувствовалъ, что влюбился въ нея до безумія. Однимъ изъ моихъ недостатковъ была чрезмѣрная робость и конфузливость; но въ ту минуту меня нимало не остановила эта слабость, и я прямо подошелъ къ владычицѣ моего сердца.

Хотя она была еще моложе меня, но мои любезности, повидимому, ее не смутили. Я спросилъ ее, зачѣмъ она пріѣхала въ Амьенъ, и есть ли у нея здѣсь знакомые. Она простодушно отвѣчала, что родители прислали ее сюда для поступленія въ монастырь. Любовь всего мгновеніе какъ поселилась въ моемъ сердцѣ, а ужъ настолько просвѣтила меня, что я понялъ, что такое обстоятельство нанесетъ смертельный ударъ моимъ желаніямъ. Я заговорилъ съ нею такъ, что она поняла мои чувства, ибо была гораздо опытнѣе меня; ее отправили въ монастырь помимо ея воли, безъ сомнѣнія, ради того, чтобъ воспрепятствовать ея уже обнаружившейся склонности къ наслажденіямъ, ставшей впослѣдствіи причиною и ея, и моихъ несчастій. Я сталъ оспаривать жестокое рѣшеніе ея родителей при помощи всѣхъ доводовъ, какіе только могли мнѣ подсказать зарождающаяся любовь и мое школьное краснорѣчіе. Она не выказала ни суровости, ни презрѣнія. Послѣ минутнаго молчанія она сказала мнѣ, что прекрасно предвидитъ свое несчастіе; но что такова, повидимому, воля неба, потому что оно не дало ей средствъ избѣжать этого. Нѣжность ея взгляда, прелестный видъ печали, съ которой она произносила эти слова, или, вѣрнѣе, воля судьбы, влекшей меня къ гибели, не дозволили мнѣ колебаться и минуты относительно отвѣта. Я сталъ увѣрять ее, что если она довѣрится моей чести и той безконечной нѣжности, которую она уже внушила мнѣ, то я посвящу всю мою жизнь на освобожденіе ея отъ родительской тираніи и на то, чтобъ сдѣлать ее счастливой. Размышляя объ этомъ, я дивился тысячу разъ, откуда взялось, что я сумѣлъ объяснить съ такой смѣлостью и легкостью; но любовь не считали бы божествомъ, если бъ она часто не творила чудесъ. Я сказалъ еще многое въ томъ же рѣшительномъ тонѣ.

Моя прелестная незнакомка прекрасно знала, что въ мои годы не обманываютъ; она призналась мнѣ, что если у меня есть какія-либо надежды освободить ее, то она сочтетъ себя обязанной пожертвовать мнѣ тѣмъ, что дороже жизни. Я повторилъ ей, что готовъ предпринять все, но, не обладая достаточной опытностью для того, чтобъ придумать сразу средство, какъ услужить ей, я не пошелъ дальше этого общаго увѣренія, которое не могло оказать особой помощи ни ей, ни мнѣ. Подошелъ ея старый аргусъ, и всѣ мои надежды рушились бы, если бъ ея догадливость не пришла на помощь безплоднымъ усиліямъ моего ума. Я былъ удивленъ, что когда подошелъ ея проводникъ, то она стала меня звать своимъ кузеномъ, и безъ признаковъ какого-либо смущенія сказала мнѣ, что въ виду того, что ей посчастливилось встрѣтиться со мной въ Амьенѣ, она отлагаетъ вступленіе въ монастырь до завтра, желая доставить себѣ удовольствіе отужинать со мною. Я отлично подхватилъ эту хитрость и предложилъ ей остановиться въ гостиницѣ, содержатель которой передъ тѣмъ, какъ обзавелся своимъ хозяйствомъ въ Амьенѣ, долго былъ кучеромъ у моего отца и былъ вполнѣ мнѣ преданъ.

Я проводилъ ее туда лично; старый проводникъ, повидимому, поварчивалъ, а мой другъ Тибергій, ничего не понимавшій въ этой сценѣ, послѣдовалъ за мною, не сказавъ ни слова. Онъ не слышалъ нашего говора. Все время, пока я объяснялся въ любви съ моей возлюбленной, онъ ходилъ но двору. Я побаивался его благоразумія, а потому отдѣлался отъ него, просивъ его исполнить какое-то порученіе. Такимъ образомъ, въ гостиницѣ я имѣлъ удовольствіе одинъ угощать владычицу моего сердца.

Вскорѣ я узналъ, что я не такой уже ребенокъ, какъ, думалъ. Сердце мое отрылось для тысячи восхитительныхъ ощущеній, о которыхъ я не имѣлъ и понятія. Сладостная теплота распространилась по всѣмъ моимъ жиламъ. Я былъ въ какомъ-то восторгѣ, который на нѣкоторое время лишилъ меня употребленія голоса и выражался только при посредствѣ глазъ.

M-lle Манонъ Леско, — такъ звали ее, — казалось, была весьма довольна дѣйствіемъ своихъ чаръ. Мнѣ казалось, что она взволнована не меньше моего. Она созналась, что находить меня прелестнымъ и будетъ въ восторгѣ, если мнѣ будетъ обязана своей свободой. Она пожелала узнать, кто я такой; и это знаніе увеличило ея благосклонность: будучи низкаго происхожденія, она была польщена тѣмъ, что одержала побѣду надъ такимъ, какъ я, возлюбленнымъ. Мы говорили о томъ, какъ бы намъ принадлежать другъ другу. Послѣ долгихъ разсужденій, мы не нашли иного средства, кромѣ бѣгства. Требовалось обмануть бдительность проводника, съ которымъ надо было считаться, хотя онъ и былъ простымъ слугой. Мы рѣшили, что ночью я найму почтовую коляску и явлюсь въ гостиницу раннимъ утромъ, пока онъ еще будетъ спать; что мы скроемся потихоньку и отправимся прямо въ Парижъ, гдѣ и обвѣнчаемся по пріѣздѣ. У меня было около пятидесяти экю, — плодъ моихъ небольшихъ сбереженій; у нея было почти вдвое больше. Какъ неопытныя дѣти, мы воображали, что этой суммы хватитъ навсегда, и мы съ такой же увѣренностью разсчитывали на успѣхъ прочихъ нашихъ предположеній.

Поужинавъ съ такимъ удовольствіемъ, какого я никогда не испытывалъ, я отправился, чтобъ выполнить нашъ планъ. Мнѣ тѣмъ легче все было устроить, что, располагая завтра воротиться къ отцу, я уже уложился. Мнѣ не представило никакого труда приказать перенести мой чемоданъ и заказать почтовую коляску къ пяти часами, утра, — время, когда отворяли городскія ворота; но я встрѣтилъ препятствіе, на которое не разсчитывалъ и которое чуть было не разрушило вполнѣ моего намѣренія.

Хотя Тибергій былъ всего тремя годами старше меня, онъ былъ юноша зрѣлый по уму и вполнѣ порядочнаго поведенія. Онъ любилъ меня съ чрезвычайной нѣжностью. Простой видъ такой хорошенькой дѣвушки, какъ m-lle Манонъ, услужливость, съ какой я провожалъ ее, и старательность, съ какой я удалилъ его, желая отъ него отдѣлаться, — породили въ немъ нѣкоторое подозрѣніе относительно моей любви. Онъ не посмѣлъ воротиться въ гостиницу, гдѣ меня оставилъ, изъ страха оскорбить меня своимъ возвращеніемъ; но онъ поджидалъ меня на моей квартирѣ, гдѣ я его и засталъ, хотя уже было десять часовъ вечера. Его присутствіе огорчило меня. Онъ легко замѣтилъ, что оно меня стѣсняетъ.

— Я увѣренъ, откровенно сказалъ онъ, — что вы задумали нѣчто, что желаете скрыть отъ меня. Я вижу это по вашему лицу.

Я довольно рѣзко отвѣчалъ ему, что вовсе не обязанъ давать ему отчетъ въ своихъ намѣреніяхъ.

— Нѣтъ, отвѣчалъ онъ, — но вы всегда обходились со мной, какъ со своимъ другомъ, а это предполагаетъ извѣстное довѣріе и откровенность.

Онъ такъ сильно и такъ долго настаивалъ, чтобъ я сообщилъ ему свою тайну, что я, никогда ничего не скрывавшій онъ него, вполнѣ сознался ему въ своей страсти. Онъ принялъ мое признаніе съ такимъ видимымъ неудовольствіемъ, что я содрогнулся. Я особенно раскаивался въ неосторожности, съ которой открылъ ему о намѣреніи бѣжать. Онъ сказалъ мнѣ, что онъ вполнѣ мой другъ, а потому воспротивится этому на сколько можетъ; что онъ сначала представитъ мнѣ все, способное, по его мнѣнію, заставить меня уклониться отъ своего намѣренія; но что если я и затѣмъ не откажусь отъ этого несчастнаго рѣшенія, то онъ извѣститъ лицъ, которыя навѣрное сумѣютъ задержать меня. Онъ сдѣлалъ мнѣ на этотъ счетъ серьезное увѣщаніе, длившееся болѣе четверти часа, и заключилъ его угрозой донести на меня, если я не дамъ ему слова вести себя благоразумнѣе и умнѣе.

Я былъ въ отчаяніи, что выдалъ себя такъ некстати. Но любовь въ теченіе двухъ-трехъ часовъ чрезвычайно расширила мою сообразительность, и вспомнивъ, что я не сказалъ ему о томъ, что завтра же хочу привести въ исполненіе мое намѣреніе, я вздумалъ обмануть его при помощи двусмысленности.

— Тибергій, сказалъ я, — я до сихъ поръ думалъ, что вы мой другъ, и желалъ испытать васъ этимъ признаніемъ. Правда, я влюбленъ; я васъ не обманулъ; но что касается моего бѣгства, то на такое дѣло нельзя рѣшиться наудачу. Зайдите завтра за мною въ девять часовъ; если будетъ можно, я покажу вамъ мою возлюбленную, и вы разсудите, достойна ли она, чтобъ ради ея отважиться на такой поступокъ.

Онъ ушелъ, сдѣлавъ тысячу завѣреній въ своей дружбѣ. Ночь я употребилъ на то, чтобъ привести въ порядокъ свои дѣла, и на разсвѣтѣ отправился въ гостиницу къ т-11е Леско; она уже ждала меня. Она сидѣла у окна, выходившаго на улицу; такимъ образомъ, увидѣвъ меня, она сама отворила мнѣ дверь. Мы вышли безъ шума. У нея не было другой клади, кромѣ бѣлья, которое я понесъ самъ. Коляска уже была готова; мы тотчасъ же выѣхали изъ города.

Впослѣдствіи я разскажу, какъ поступилъ Тибергій, замѣтивъ, что я обманулъ его. Его привязанность ко мнѣ отъ того не охладѣла. Вы увидите, до какой степени она доходила, и что мнѣ приходится проливать слезы, вспоминая, какова была его всегдашняя награда.