Уссурийский край (Пржевальский) — ДО

УССУРІЙСКІЙ КРАЙ Новая территорія Россіи1).

1) Статья эта составляетъ нѣсколько главъ изъ приготовляемаго въ печати полнаго описанія Уссурійскаго края, гдѣ авторъ провелъ около двухъ лѣтъ, занимаясь различными (преимущественно естественно-историческими) изслѣдованіями.

Уссурійскій край, пріобрѣтенный нами окончательно по пекинскому договору 1860 года, составляетъ южную часть нашей Приморской Области. Онъ заключаетъ въ себѣ бассейнъ правыхъ притоковъ Уссури и ея верхняго теченія; кромѣ того сюда же, въ обширномъ смыслѣ, можно отнести весь за-Уссурійскій край, до границъ съ Манчжуріею и Кореею, а также побережье Японскаго моря, до широты устья Уссури.

Эта страна лежитъ между 42° и 48° сѣв. шир., слѣдовательно подъ одною широтою съ сѣверною Испаніею, южною Франціею, сѣверною и среднею Италіею и южною Россіею, но подъ вліяніемъ различныхъ неблагопріятныхъ физическихъ условій имѣетъ климатъ совершенно иного склада, чѣмъ вышеназванныя европейскія мѣстности. Съ другой стороны, растительный и животный міръ Уссурійскаго края, при своемъ громадномъ богатствѣ, представляютъ, въ высшей степени оригинальную, смѣсь формъ, свойственныхъ, какъ далекому Сѣверу, такъ и далекому Югу. Наконецъ, по отношенію въ удобству колонизаціи, описываемая страна, въ особенности въ своихъ южныхъ частяхъ, составляетъ наилучшее мѣсто изъ всѣхъ нашихъ земель на берегахъ Японскаго моря.

Такимъ образомъ, Уссурійскій край, независимо отъ своего научнаго интереса, важенъ еще и относительно той будущности, которую онъ можетъ имѣть, конечно, при условіяхъ правильной колонизаціи.

Обращаясь къ устройству поверхности этого края, можно сказать, что топографическій его характеръ опредѣляется положеніемъ главнаго хребта, который извѣстенъ подъ именемъ Сихоте-Алиня, начинаясь въ манчжурскихъ предѣлахъ, тянется невдалекѣ и параллельно берегу Японскаго моря, отъ южной части за-Уссурійскаго края, до самаго устья Амура. Средняя высота его 3—4,000, и только въ нѣкоторыхъ точныхъ своихъ южныхъ частей онъ поднимается до 5,000'.

Восточные отроги этого хребта коротки, но притомъ гораздо выше западныхъ и, направляясь перпендикулярно берегу Японскаго моря, оканчиваются здѣсь высокими, отвѣсными утесами.

Западныя же отрасли Сихотэ-Алиня носятъ болѣе мягкій характеръ, и наполняютъ собою все пространство, между главною осью этого хребта съ одной стороны, Уссури и Амуромъ — съ другой.

Вслѣдствіе того, принадлежащая намъ часть Уссурійскаго бассейна, представляетъ собою страну гористую, въ которой, однако, горы достаютъ лишь средней высоты и, при мягкости своихъ формъ, вездѣ могутъ быть удободоступны.

Относительно орошенія слѣдуетъ сказать, что оно здѣсь весьма обильно, и что Уссури составляетъ главную жилу всей страны.

Небольшимъ горнымъ ручьемъ, въ нѣсколько футовъ ширины, вытекаетъ эта рѣка изъ южныхъ частей Сихотэ-Алиня, всего верстахъ въ семидесяти отъ берега Японскаго моря: затѣмъ, съ характеромъ горной рѣчки, течетъ она въ узкой долинѣ, до принятія слѣва р. Лифудинъ, и на всемъ этомъ протяженія извѣстна подъ именемъ Сандогу.

Далѣе, отъ устья Лифудина, Уссури принимаетъ имя Ула-хэ, но все еще сохраняетъ характеръ горной рѣки, до впаденія въ нея справа р. Дауби-хэ, откуда уже, соединенная рѣка, несетъ манчжурское названіе Уссури, или китайское Има-Хузе.

По принятіи Дауби-хэ, Уссури имѣетъ саженъ семьдесятъ ширины, но, по причинѣ своей быстроты и частыхъ мелей, можетъ быть удобна для плаванія небольшихъ пароходовъ только во время высокой воды.

Къ постоянному же пароходному сообщенію, эта рѣка дѣлается годною, лишь по впаденіи въ нея слѣва, которая составляетъ стокъ озера Ханка.

Начиная отсюда, Уссури сохраняетъ постоянно меридіональное направленіе съ юга на сѣверъ, и принимаетъ нѣсколько большихъ рѣкъ: справа Има, Бикинъ, Хоръ, а слѣва Муренъ и Норъ.

Всѣ эти боковыя рѣки негодны для пароходнаго плаванія, и притомъ еще почти совершенно неизслѣдованы.

Съ принятіемъ большихъ вышеназванныхъ притоковъ, Уссури дѣлается многоводною рѣкою и, при впаденіи своемъ въ Амуръ, имѣетъ болѣе полутора верстъ ширины.

Къ за-Уссурійскому, или такъ-называемому, Южно-Уссурійскому краю, слѣдуетъ отнести бассейнъ озера Ханка и южное побережье Японскаго моря.

Характернымъ отличіемъ первой мѣстности является преобладаніе равнинной формы поверхности, которая, на южной, восточной и сѣверной сторонѣ озера состоитъ изъ обширныхъ колотъ, а на юго-западѣ и частію западѣ представляетъ волнистую степь, чрезвычайно удобную для земледѣлія и скотоводства. Побережная же полоса наполнена восточными отрогами Сихотэ-Алиня, которые вообще выше западныхъ его отраслей и заключаютъ въ себѣ узкія долины быстрыхъ береговыхъ рѣкъ, изъ коихъ наиболѣе замѣчательны по величинѣ: Седеми, Мангучай, Суйфунъ, Цыму-хэ, Сучанъ, Пхусунъ и Тазуши. При томъ же море образуетъ здѣсь нѣсколько большихъ заливовъ: св. Владиміра, св. Ольги и обширная впадина, извѣстная подъ общимъ именемъ залива Петръ Великій.

Послѣдній состоитъ изъ нѣсколькихъ меньшихъ частей, каковы заливы: Америка, Уссурійскій, Амурскій и Поссьета.

Между двумя средними изъ нихъ, т.-е. Амурскимъ и Уссурійскимъ заливами, лежитъ полуостровъ Муравьевъ-Амурскій, на южной оконечности котораго находится портъ Владивостокъ, выстроенный на берегу прекрасной бухты, извѣстной подъ именемъ Золотой Рогъ.

Въ растительномъ мірѣ Уссурійскаго края мы встрѣчаемъ замѣчательное богатство, а вмѣстѣ съ тѣмъ оригинальную смѣсь, сѣверныхъ и южныхъ формъ.

Дремучіе лѣса, сплошь покрывающіе всѣ горы, состоитъ, главнымъ образомъ, изъ лиственныхъ деревьевъ: ильма, дуба, черной березы, ясени, клена, липы, тополя, грабба, акаціи, черешни, грецкаго орѣха и пробковаго дерева, вмѣстѣ съ которыми, въ особенности ближе къ горнымъ вершинамъ, растутъ к хвойный породы: ель, пихта, лиственница, кедръ, изрѣдка сосна и тиссъ.

Многій изъ этихъ деревьевъ достигаютъ весьма большихъ размѣровъ, но всего громаднѣе разрастаются ильмъ и кедръ, которыя иногда имѣютъ 80—100 футовъ вышины и стволъ. толщиною 3—5 фут. на высотѣ груди человѣка.

Подлѣсокъ образуетъ непроходимыя зарости, и состоитъ изъ различныхъ кустарниковъ, каковы: лещина, леспедеца, бузина, сирень, жасминъ, колючая азалія и элейтерококкусъ, шиповникъ, валина, боярка и др.

Такая древесная и кустарная растительность всего роскошнѣе развивается на западной сторонѣ Сихотэ-Алиня по горнымъ скатамъ, защищеннымъ отъ вѣтра и въ невысокихъ падяхъ, орошаемыхъ быстрыми ручьями. Здѣсь растительная жизнь является во всей своей силѣ и часто, на небольшомъ пространствѣ, тѣснятся самыя разнообразныя породы деревьевъ и кустарниковъ, образующихъ густѣйшіе заросты, переплетенные различными вьющимися растеніями. Въ особенности роскошно развивается въ такихъ мѣстахъ виноградъ, который, то стелется по землѣ и покрываетъ ее сплошнымъ ковромъ зелени, то обвиваетъ, какъ ліаны тропиковъ, кустарники и деревья, и свѣшивается съ нихъ самыми роскошными гирляндами.

Невозможно забыть впечатлѣнія, производимаго, въ особенности въ первый разъ, подобнымъ лѣсомъ.

Правда, онъ также дикъ и недоступенъ, какъ и всѣ прочія сибирскія тайги, но въ тѣхъ однообразіе растительности, топкая, тундристая почва, устланная мхами, или лишаями, навѣваютъ на душу какое-то уныніе; наоборотъ здѣсь, на каждомъ шагу, встрѣчаешь роскошь и разнообразіе, такъ что не знаешь, на чемъ остановить свое вниманіе. То высится передъ вами громадный ильмъ съ своею широко-вѣтвистою вершиною, то стройный кедръ, то дубъ и липа съ пустыми, дуплистыми отъ старости стволами, болѣе сажени въ обхватѣ, то орѣхъ и пробка, съ красивыми перистыми листьями, то пальмовидный диморфантъ, довольно впрочемъ рѣдкій.

Какъ-то странно, непривычному взору, видѣть такое смѣшеніе формъ Сѣвера и Юга, которые сталкиваются здѣсь, какъ въ растительномъ, такъ и въ животномъ мірѣ. Въ особенности поражаетъ видъ ели, обвитой виноградомъ, или пробковое дерева и грецкій орѣхъ, растущіе рядомъ съ кедромъ и пихтою. Охотничья собака отыскиваетъ вамъ медвѣдя или соболя, но тутъ же, рядомъ, можно встрѣтить тигра, неуступающаго, въ величинѣ и силѣ, обитателю джунглей Бенгаліи.

И торжественное величіе этихъ лѣсовъ не нарушается присутствіемъ человѣка: развѣ изрѣдка пробредетъ по нимъ звѣроловъ, или раскинетъ свою юрту кочующій дикарь, но тѣмъ скорѣе дополнитъ, нежели нарушитъ, картину дикой, дѣвственной: природы…

Животное царство Уссурійскаго края также весьма богато, и въ немъ мы, опять, находимъ формы, свойственныя, какъ далекому Сѣверу, такъ и далекому Югу.

Медвѣдь и соболь живутъ здѣсь вмѣстѣ съ тигромъ и барсомъ; гималайская куница истребляетъ сибирскую бѣлку. Кромѣ того, въ лѣсахъ водится множество соболей, изюбрей, пятнистыхъ оленей, косуль и кабановъ. Рѣже попадаются: лось, дикая кошка, рысь, антилопа, кабарга, выдра, барсукъ и енотовидная собака.

Среди f птицъ, встрѣчается еще болѣе представителей южныхъ, даже тропическихъ странъ.

Такимъ образомъ здѣсь живутъ: японскій ибисъ, японскій журавль, китайская или мандаринская утка, австралійскій куликъ, кохинхинская иволга, бенгальскій зимородокъ; въ тоже время, какъ зимою, съ далекаго Сѣвера, прилетаютъ: свиристель, подорожникъ и бѣлая сова.

Водныя и голенастыя породы гнѣздятся, во множествѣ, по болотамъ и озерамъ этого края, а во время весенняго и осенняго пролета, являются здѣсь безчисленными стаями.

Наконецъ, воды Уссурійскаго края полны всякою рыбою, между которою чаще попадаются: осетръ, калуга (болѣе 30 пудовъ вѣсу), таймень, сигъ, сазанъ, чебакъ, лещъ, бѣлая рыба, щука, сомъ, касатка и налимъ; здѣсь же водится и черепаха особаго вида.

Словомъ, естественныя богатства Уссурійскаго края весьма велики, и еще совершенно не тронуты человѣкомъ.

Климатъ этой страны представляетъ особенныя, оригинальныя свойства, и, несмотря на близость моря, имѣетъ гораздо болѣе континентальный, нежели морской характеръ.

Такимъ образомъ, зимою морозы доходятъ здѣсь до — 29° Р., а снѣгъ часто покрываетъ землю на три фуга толщины.

Ледъ, не только на Уссури, но даже на озерѣ Ханка, достигаетъ трехъ футовъ толщины, и на озерѣ окончательно уничтожается только въ концѣ апрѣля, или даже въ началѣ мая.

Весною, мартъ характеризуется частыми сильными холодами; между тѣмъ какъ, въ апрѣлѣ, днемъ бываетъ очень тепло, даже жарко, а по ночамъ термометръ падаетъ на нѣсколько градусовъ ниже нуля. Даже въ началѣ мая еще случаются ночные морозы, но потомъ разомъ наступаетъ жара, и растительность, которая съ половины апрѣля едва начинаетъ прогибать, теперь станетъ развиваться вдругъ необыкновенно быстро, и чрезъ недѣлю, много двѣ, является во всемъ блескѣ обновленной юности.

Лѣто Уссурійскаго края проявляетъ уже свойства морского климата, и хотя жары достигаютъ здѣсь до +24,4° Р. въ тѣни, но тѣмъ не менѣе это время года характеризуется обиліемъ водныхъ осадковъ, являющихся внутри страны въ видѣ дождей, къ которымъ на побережьи моря присоединяются еще сильные туманы.

Дождливый періодъ, въ описываемой странѣ, бываетъ обыкновенно въ іюлѣ, рѣдко въ августѣ, и продолжается 3—4 недѣли. Въ это время, дождь идетъ иногда сутокъ по трое и болѣе безъ перерыва, такъ что Уссури прибываетъ болѣе чѣмъ на двѣ сажени, противъ обыкновеннаго уровня, и затопляетъ всю свою долину. Тоже самое происходитъ въ это время и во всѣхъ другихъ рѣкахъ. Такимъ образомъ, лѣтніе дожди (а на побережьи моря и туманы), совпадающіе съ періодомъ сбора жатвы, составляютъ одинъ изъ важнѣйшихъ тормазовъ для развитія земледѣлія въ Уссурійскомъ краѣ.

Что же касается до осени, то она, въ особенности на побережьи моря, можетъ считаться лучшимъ временемъ года, такъ какъ въ этотъ періодъ погода стоитъ постоянно ясная и притомъ умѣренно теплая, хотя на самой Уссури ночные заморозки случаются уже въ первой половинѣ сентября.

Таковъ въ общихъ краткихъ чертахъ характеръ природы ш климата Уссурійскаго края. Обратимся теперь къ его населенію, образующему двѣ группы: населеніе русское и инородческое.

I. Русское населеніе.

Русское населеніе въ Уссурійскомъ краѣ составляютъ: казаки, поселенные по р. Уссури, и крестьяне, пришедшіе изъ Россіи и поселившіеся въ Южно-Уссурійскомъ краѣ, а также за побережья Японскаго моря.

По всему правому берегу Уссури, отъ ея устья до впаденіи р. Сунгари, поселенъ уссурійскій пѣшій баталіонъ амурскаго казачьяго войска. Онъ занимаетъ 28 станицъ, которыя расположены въ разстояніи 10—25 верстъ одна отъ другой, и всѣ выстроены по одному и тому же плану. Онѣ вытянуты, вдоль по берегу Уссури, иногда за версту длины, и состоятъ изъ одной улицы, но которой, то въ одну линію, то въ двѣ — справа и слѣва — расположены жилые дома. Эти послѣдніе имѣютъ обыкновенно одну, рѣдко двѣ комнаты, въ которыхъ помѣщается хозяинъ-казакъ съ своимъ семействомъ.

Сзади дворовъ лежатъ огороды, но особыхъ хозяйскихъ угодій не имѣется, такъ какъ казаки держатъ свой скотъ постоянно подъ открытымъ небомъ, а хлѣбъ, послѣ сбора, складываютъ въ скирды на поляхъ.

Въ трехъ станицахъ имѣются церкви, а въ болѣе обширныхъ живутъ торговцы, занимающіеся, главнымъ образомъ, продажею водки казакамъ и покупкою соболей у китайцевъ.

Вообще, наружный видъ казачьихъ станицъ далеко не привлекателенъ, но еще болѣе незавидно положеніе ихъ обитателей.

По вѣдомости 1868 г., въ уссурійскомъ баталіонѣ считалось 2,933 души мужского пола и 2,325 женскаго, слѣдовательно 5,258 человѣкъ.

Всѣ эти казаки были переселены сюда, въ періодъ 1858—1862 г., изъ Забайкалья, гдѣ они выбирались по жребію, волею, или неволею должны были бросить свою родину и идти въ новый, невѣдомый для нихъ край. Только богатые, на долю которыхъ выпадалъ жребій переселенія, могли отдѣлаться отъ этой ссылки, нанявъ вмѣсто себя охотниковъ, такъ какъ подобный наемъ былъ дозволенъ мѣстными властями.

Разумѣется, продавать себя въ подобномъ случаѣ соглашались только одни бобыли, голь, которые явились нищими и въ новый край. Притомъ, даже и тѣ, которые были побогаче, забрали съ собою достаточно скота и разнаго имущества, и тѣ, большею частію, лишились всего этого отъ различныхъ несчастныхъ случаевъ въ продолженіи трудной и дальней дороги.

Такимъ образомъ, казаки съ перваго раза стали смотрѣть враждебно на новый край, а на себя самихъ какъ на ссыльныхъ.

Дальнѣйшее десятилѣтнее житье нисколько не перемѣнило такихъ воззрѣній, и не улучшило ихъ положенія. Какъ прежде, такъ и теперь, вездѣ на Уссури слышны горькія жалобы на разныя невзгоды и тоскливое воспоминаніе о прежнихъ, покинутыхъ мѣстахъ. "Какое тутъ житье, обыкновенно говорятъ казаки; зимою ѣсть нечего, съ голоду умирай, а лѣтомъ отъ гнусу ни самому, ни скотинѣ дѣться некуда. Вотъ въ Забайкалѣ было хорошо; не одинъ разъ вспомнишь про тамошнее житье. У меня, добавлялъ иной, тамъ водилось головъ пятьдесятъ рогатаго скота, а здѣсь есть только двѣ коровенки, да и за нихъ слава Богу; у другихъ того даже нѣтъ. Теперь возьмемъ про хлѣбъ: съ весны всегда онъ ростетъ хорошо, высокій, густой, просто сердце радуется, глядишь, лѣтомъ, или водою зальетъ, или дождемъ сгноитъ, червякъ поѣстъ, и не соберешь ты почти ничего за всѣ свои труды.

«Или напр. купить что-нибудь; тутъ отдай въ два, въ три раза дороже, да и то еще такого товару не возьмешь, какъ въ Забайкальѣ; купцы здѣшніе рады содрать съ тебя послѣднюю шкуру. Вотъ и лонись, дабы кусокъ купила, четыре рубля отдала, а что такъ: всего 16 аршинъ, развѣ двѣ юпки выйдетъ, да старику выгадаю на рубашку, добавляла съ своей стороны, хозяйка, вздыхая при этомъ и приговаривая: «пришлось на старости лѣтъ горе мыкать и нужду во всемъ терпѣть».

«Теперь возьмемъ про всякое хозяйское снадобье, продолжала словоохотливая баба. Бывало за Байкаломъ всего было вдоволь: масла цѣлую кадку за лѣто наготовливала, квасъ былъ непереводный, говядины тоже въ волю, ягоды всякія.... а здѣсь что? въ свѣтлый праздникъ не видишь того, что прежде имѣлось каждый будній день. Пропади она совсѣмъ эта Уссури; такъ бы все и бросили, пѣшкомъ бы назадъ пошли въ Забайкалье».

Эти, и тому подобные, разсказы можно услышать на Уссури въ каждой станицѣ; вездѣ недовольство, жалобы, тоска о прежнемъ житьѣ за Байкаломъ.

Дѣйствительно, бытъ казаковъ, за весьма немногими исключеніями, крайне незавидный.

Не говоря уже про какое-нибудь довольство жизни, большая часть изъ нихъ не имѣетъ куска хлѣба насущнаго и каждый годъ, съ половины зимы до снятія жатвы, казна должна кормить большую часть населенія, чтобы хотя сколько-нибудь спасти его отъ голода. Обыкновенно въ это время выдаютъ заимообразно неимущимъ казакамъ по 30 фунтовъ муки въ мѣсяцъ; но такъ какъ этой дачи для многихъ семействъ недостаточно, и притомъ же она не вдругъ выдается всѣмъ голодающимъ, то казаки, къ получаемому провіанту, подмѣшиваютъ сѣмена различныхъ сорныхъ травъ, а иногда даже глину. Испеченный изъ этой смѣси хлѣбъ имѣетъ цвѣтъ засохшей грязи, и сильно жжетъ во рту послѣ ѣды.

Главнымъ подспорьемъ къ этому, и то далеко не у всѣхъ, служитъ кирпичный чай, завариваемый съ солью, или такъ-называемый бурдукъ, т.-е. ржаная мука, разболтанная въ теплой водѣ.

За неимѣніемъ того и другого, казаки приготовляютъ изъ высушенныхъ гнилушекъ березы и дуба особый напитокъ, называемый шульта, и пьютъ его въ огромномъ количествѣ вмѣсто чаю.

Рыбную и мясную пищу, зимою, имѣютъ весьма не многіе, едвали двадцатая часть всего населенія; остальные же довольствуются шультой и бурдукомъ, т.-е. такими явствами, на которыя нельзя, безъ омерзѣнія, и взглянуть свѣжему человѣку.

Результатами такой ужасающей нищеты являются съ одной стороны различныя болѣзни, а съ другой — крайняя деморалиція населенія, самый гнусный развратъ и апатія ко всякому честному труду.

Дѣйствительно, небывалому человѣку трудно даже повѣрить, до какой степени доходитъ развратъ среди уссурійскаго населенія. Здѣсь вездѣ мужья торгуютъ своими женами, матери дочерьми и дѣлаютъ это, не задумываясь, часто публично, безъ всякаго зазрѣнія совѣсти. Въ нѣсколько минутъ, обыкновенно, слаживается дѣло, и невинная дѣвушка, иногда едва достигшая пятнадцатилѣтняго возраста, продается своею же матерью много, много за 25 рублей, а часто и того менѣе.

Не только мѣстные, но даже проѣзжіе жители обыкновенно запасаются такимъ товаромъ, нисколько не думая о будущей судьбѣ несчастной жертвы. Для послѣдней исходъ, въ подобномъ случаѣ, всегда бываетъ одинъ и тотъ же: наскучивъ, чрезъ годъ или два, своему первому владѣльцу, она идетъ къ другому, потомъ въ третьему, четвертому, наконецъ пускается на всѣ стороны и гибнетъ безвозвратно.

Во многихъ станицахъ можно видѣть подобныя личности, для которыхъ стыдъ, совѣсть и другія лучшія стороны человѣческой природы не существуютъ. Мало того, развратъ до такой степени проникъ все населеніе, что нисколько не считается порокомъ и на зимнихъ вечернихъ сходбищахъ, или такъ-называемыхъ «вечеркахъ», постоянно разыгрываются такія сцены, о которыхъ даже и неудобно говорить въ печати.

Съ другой стороны, не менѣе рѣзко бросается въ глаза совершенное равнодушіе казаковъ къ своему настоящему положенію, и полная апатія ко всякому необязательному труду, Конечно, съ перваго раза кажется весьма страннымъ: какимъ образомъ населеніе можетъ умирать съ голоду въ странѣ, гдѣ воды кишатъ рыбою, а лѣса полны всякаго звѣря? Вѣдь здѣсь стоитъ только пойти съ ружьемъ, чтобы убить козу или изюбря, а не то забросить сѣть, или какой-нибудь другой снарядъ, чтобы наловить сколько угодно рыбы. Къ тому же передъ глазами каждаго живой примѣръ инородцы, обитающіе рядомъ съ казаками, несѣющіе даже хлѣба, но тѣмъ не менѣе умѣющіе прокормить и себя, и свою семью круглый годъ.

При ближайшемъ знакомствѣ съ казаками, эта загадка разрѣшается довольно легко. Тысячи примѣровъ, встрѣчаемыхъ на всякомъ шагу, вскорѣ убѣждаютъ каждаго новичка, что независимо отъ другихъ постороннихъ причинъ, уссурійское населеніе много и само виновно въ томъ безъисходномъ положеніи, въ моторомъ оно находится въ настоящее время.

Всеобщая лѣнь и апатія — вотъ тѣ двѣ язвы, которыя глубоко проникли все это населеніе и довели его до подобнаго грустнаго, если только не сказать, отчаяннаго положенія.

Дѣйствительно, можно указать, изъ десяти разъ на девять, что голодный казакъ скорѣе будетъ сидѣть не ѣвши, но сложа руки, нежели отправится на промыселъ, или на работу, если только она не доставляетъ уже черезъ чуръ большіе барыши. Апатичное бездѣйствіе составляетъ для него высшее благо жизни, и въ этомъ отношеніи онъ не уступаетъ итальянскимъ лаццарони, съ тою только разницею, что послѣдніе пользуются, по крайней мѣрѣ, благодатнымъ климатомъ, а наши казаки, вдобавокъ ко всему, еще мерзнутъ зимою въ тѣхъ нищенскихъ лохмотьяхъ, которыми они прикрываютъ свое грѣшное тѣло.

Борьба съ нуждою, голодомъ и различными невзгодами, отражается не только на нравственной сторонѣ, но даже и на самой физіономіи уссурійскихъ казаковъ. Блѣдный цвѣтъ лица, впалыя щеки, выдавшіяся скулы, иногда вывороченныя губи, по большой части невысокій ростъ и общій болѣзненный видъ — вотъ характерныя черты физіономіи этихъ казаковъ. Не увидите вы здѣсь красиваго, великорусскаго мужика, съ его окладистою бородою, или молодого, краснощекаго парня. Нѣтъ! самыя дѣти казаковъ живой типъ своихъ отцовъ, какія-то вялыя, безжизненныя. Ни разу не слыхалъ я на Уссури русской пѣсни, которая такъ часто звучитъ на берегахъ Волги, не запоетъ ямщикъ, который васъ везетъ, про «не бѣлы снѣги» или про что-либо другое въ этомъ родѣ; нѣтъ даже здѣсь обычнаго русскаго покрикиванія на лошадей, а какое-то особенное, въ родѣ цоши, цсшги, цсши..... которое произносится тихо, въ полголоса, и такъ звучитъ непріятно, что иногда морозъ деретъ по кожѣ.

Вообще все, что вы видите на Уссури, и казаковъ и ихъ бытъ, все дѣйствуетъ крайне непріятно, въ особенности на свѣжаго человѣка. Вездѣ встрѣчаешь грязь, голодъ, нищету, такъ что невольно болѣетъ сердце при видѣ всѣхъ этихъ явленій.

Но помимо лѣни и апатіи, есть также и другія причина, которыя поставили казаковъ въ такое неутѣшительное положеніе; насильственность переселенія занимаетъ первое мѣсто между такими причинами.

Мы уже замѣтили что уссурійскіе казаки выбирались, по жребію въ Забайкальѣ, что богатымъ былъ дозволенъ наемъ вмѣсто себя охотниковъ, и что казаки съ перваго шагу стали враждебно смотрѣть на новый край, куда явились не по собственному желанію, а по приказу начальства. Притомъ большая часть изъ нихъ лишилась во время трудной дороги и послѣдняго имущества, которое они забрали-было съ собою. Скотъ передохъ во время плаванія на баржахъ внизъ по Амуру; хлѣбъ и сѣмена подмокли, или совсѣмъ потонули на тѣхъ же самыхъ баржахъ; много добра пропало при перегрузкахъ, или, просто безъ вѣсти, на казенныхъ транспортахъ; однимъ словомъ, казаки являлись на Уссури въ полномъ смыслѣ голышами.

Къ такому населенію подбавлено было еще въ слѣдующіе года около 700 штрафованныхъ солдатъ, которые зачислены въ казачье сословіе и живутъ, или отдѣльными дворами, или большею частію между другими казаками. Мало можно сказать хорошаго и про казаковъ-то, а про этихъ солдатъ — рѣшительно ничего, кромѣ дурного. Это самыя грязныя подонки общества, сбродъ людей со всевозможными_ пороками, приведенныхъ изъ Россіи, и поселенныхъ здѣсь на вѣчныя времена. Даже сами казаки недружелюбно смотрятъ на этихъ солдатъ, которые извѣстны на Уссури подъ общимъ именемъ «гольтепаковъ»; между ними много типичныхъ и весьма интересныхъ личностей. Здѣсь можно видѣть и лакея прежнихъ временъ, сданнаго бариномъ въ солдаты за какія-нибудь художества, а на службѣ опять накуралесившаго, и мастерового съ казеннаго завода, и поляка, пытавшагося дезертировать за границу, но пойманнаго на дорогѣ, проворовавшагося жида, петербургскаго мазурика, недоучившагося семинариста и т. д., словомъ, между этими солдатами встрѣчается всевозможный сбродъ.

Понятно, что люди съ такими нравственными задатками всего менѣе способны сдѣлаться хорошими земледѣльцами, особенно въ странѣ дикой, нетронутой, гдѣ всякое хозяйское обзаведеніе требуетъ самаго прилежнаго и постояннаго труда. Только какъ исключительную рѣдкость, можно встрѣтить между ними человѣка, хотя сколько-нибудь работящаго; остальные же живутъ какъ придется, и шатаются по разнымъ мѣстамъ не только на Уссури, но даже по Амуру до Николаевска. Однако отъ гольтепаковъ есть и небольшая польза въ томъ, что между ними и встрѣчаются разные мастеровые, которые полезны здѣсь своими знаніями. Но во всякомъ случаѣ, эта малая выгода далеко не искупаетъ зла, которое внесъ собою въ уссурійское населеніе этотъ безпардонный людъ.

Среди уссурійскаго населенія число совершеннолѣтнихъ мужескаго пола, т.-е. такихъ, которымъ свыше 18 лѣтъ, равняется 1812. Однако эта цифра далеко не выражаетъ собою количество здоровыхъ работниковъ, какими можно считать только тѣхъ, которые признаются годными на службу, и имѣютъ не менѣе 50 лѣтъ отъ роду. Число такихъ казаковъ (940) равняется только половинѣ общей суммы совершеннолѣтнихъ и ясно говоритъ о той, сравнительно весьма малой, рабочей силѣ, которую можетъ доставить населеніе Уссурійскаго края. Вслѣдствіе же ежегоднаго наряда на службу, эта цифра сокращается еще болѣе, такъ какъ поступающіе въ нарядъ казаки исполняютъ только служебныя обязанности по станицамъ и въ штабѣ баталіона и, по истеченіи годичнаго срока, возвращаются домой.

Теперь, если возьмемъ цифру всей обработанной на Уссури земли (2,350 десятинъ), то увидимъ, что, среднимъ числомъ, приходится только около ½ десятины на каждую душу, — количество малое, въ особенности если принять во вниманіе, что большая половина этихъ пашень лежитъ на мѣстахъ затопляемыхъ, гдѣ, слѣдовательно, сборъ хлѣба подверженъ весьма большимъ случайностямъ. Чтобы избѣжать такихъ случайностей, казаки должны обработывать землю на мѣстахъ возвышенныхъ, а такія мѣстности вездѣ покрыты здѣсь дремучими лѣсами, разчистка которыхъ требуетъ много времени и труда. Поэтому можно судить насколько дорогъ для семьи каждый работникъ, и насколько малое количество здоровыхъ рабочихъ рукъ въ средѣ уссурійскаго населенія вредно отзывается на самомъ ходѣ здѣшняго земледѣлія.

Какъ относительно здоровыхъ работниковъ, такъ и относительно животно-рабочей силы казаки находятся въ весьма невыгодныхъ условіяхъ. Число содержимаго ими рабочаго скота очень невелико сравнительно съ населеніемъ, и притомъ же есть много такихъ хозяевъ, которые не имѣютъ ни одной скотины, слѣдовательно только руками могутъ обработывать землю. Кромѣ того, гоньба почты и провозъ проѣзжающихъ составляютъ весьма тяжелую повинность казаковъ, которые, ради этой цѣли, ведутъ очередь отдѣльно по станицамъ, и каждая смѣна стоитъ, съ обоими лошадьми, по одной недѣлѣ.

Поэтому выходитъ, что въ станицахъ бѣдныхъ лошадьми, при сильномъ разгонѣ, казакамъ приходится ѣздить почти безсмѣнно цѣлую зиму, тогда какъ въ станицахъ, гдѣ лошадей довольно, тяжесть почтовой гоньбы менѣе ощутительна.

За гоньбу почты казаки ничего не получаютъ отъ казны, кромѣ прогоновъ, а каждый знаетъ, какъ ничтожно такое вознагражденіе, тѣмъ болѣе въ странѣ, гдѣ прокормъ лошадей очень дорогъ, такъ какъ пудъ овса стоитъ здѣсь, обыкновенно, около рубля, а иногда и того болѣе.

Притомъ, даже прогоны казаки получаютъ далеко не сполна, такъ какъ за провозъ почты имъ выдаютъ только квитанціи, по которымъ еще ни разу не платили денегъ, по словамъ тѣхъ же самыхъ казаковъ; и во-вторыхъ, такъ какъ лошади обыкновенно плохи, то казаки, для облегченія, запрягаютъ подъ проѣзжающихъ одною лошадью болѣе противъ числа, положеннаго закономъ. Изъ этого выходитъ, что запрягая, напр., трехъ лошадей, они получаютъ прогоны только за двухъ, а такъ какъ лошади берутся по одной у разныхъ хозяевъ, то, послѣ дѣлежа прогонной платы, каждый изъ нихъ получаетъ только нѣсколько десятковъ копѣекъ.

Между тѣмъ почтовая гоньба до того изнуряетъ лошадей, что большая часть изъ нихъ, къ концу зимы, едва волочитъ, ноги, и не можетъ быть употреблена для весеннихъ работъ.

Кромѣ того, почти ежегодно на Уссури бываютъ значительные падежи скота, всего чаще отъ безкормицы, и вообще скотоводство идетъ здѣсь весьма плохо. Причины этому заключаются: во 1) въ самомъ характерѣ пастбищъ, покрытыхъ громадною, неудобною для корма травою; во 2) въ чрезвычайномъ обиліи насѣкомыхъ, отъ которыхъ скотъ бѣжитъ какъ бѣшеный къ дымокурамъ, и не ѣстъ ничего, такъ что за лѣто худѣетъ, а неотъѣдается; наконецъ, въ 3) главнымъ образомъ, отъ небрежности самихъ казаковъ, которые всякое хозяйское дѣло ведутъ спустя рукава, и совершенно апатичны ко всякому труду. Въ подтвержденіе этихъ словъ можно указать на то, что у китайцевъ, живущихъ рядомъ съ казаками, скотъ превосходный, потому что китаецъ постоянно заботится о томъ, когда выгнать, его на пастбище, когда загнать въ хлѣвъ отъ насѣкомыхъ, гдѣ разложить дымокуры, и т. д., а наши казаки выгонятъ скотину въ поле, и по русскому обыкновенію, предоставляютъ ее на волю Божію.

Одна изъ важнѣйшихъ причинъ, препятствующихъ развитію земледѣлія во всемъ Уссурійскомъ краѣ, есть излишняя сырость климата, которая, насколько способствуетъ развитію богатой растительности, настолько же препятствуетъ успѣхамъ земледѣлія. Проливные дожди идутъ здѣсь обыкновенно въ іюлѣ, слѣдовательно въ періодъ сбора жатвы, такъ что хлѣбъ гніетъ на корню, и нѣтъ возможности, убрать его, какъ слѣдуетъ. Кромѣ, того, вода затопляетъ всѣ долины, а вмѣстѣ съ ними и пашни, лежащія на низкихъ мѣстахъ. Такія наводненія случались два раза на моихъ глазахъ, именно въ іюлѣ 1867 и августѣ 1868 года. Въ послѣднемъ случаѣ, вслѣдствіе проливныхъ дождей, вода, прибывая чрезвычайно быстро, поднялась болѣе чѣмъ на двѣ сажени противъ своего обыкновеннаго уровня, и не только затопила большую часть казацкихъ пашень, но даже и нѣкоторыя станицы, такъ что жители принуждены были, въ это время, жить на чердакахъ. Кромѣ того, вслѣдствіе излишней сырости въ дождливый періодъ появляется множество гусеницъ, которыя: поѣдаютъ на корню хлѣбъ, въ особенности же огородныя овощи. Всѣ эти исторій повторяются изъ года въ годъ, то въ большей, то въ меньшей степени, и сильно тормозятъ развитіе земледѣлія на Уссури, отбивая у казаковъ всякую охоту къ труду, который часто не даетъ никакого вознагражденія. Однако, если поближе всмотрѣться въ дѣло, то можно видѣть, что неблагопріятныя для земледѣлія климатическія условія далеко не такъ страшны, какъ они кажутся съ перваго раза. Правда, всегдашніе іюльскіе дожди много мѣшаютъ сбору поспѣвшаго хлѣба, но мнѣ кажется, нѣтъ никакой надобности сѣять его такъ рано, чтобы созрѣваніе приходилось именно въ дождливое время. Тѣмъ болѣе, что въ августѣ во всемъ Уссурійскомъ краѣ, по большей части, стоитъ превосходная погода, которая вполнѣ можетъ благопріятствовать и созрѣванію и сбору хлѣба. Поэтому весенній посѣвъ долженъ быть здѣсь производимъ съ такимъ разсчетомъ, чтобы во время дождей происходило не созрѣваніе, а только ростъ хлѣба, которому эти дожди будутъ тогда скорѣе полезны, нежели вредны. Мѣстные китайцы съумѣли примѣниться къ такимъ условіямъ климата: они засѣваютъ свои поля довольно поздно, и получаютъ превосходную жатву, которую собираютъ въ сентябрѣ, а въ Южно-Уссурійскомъ краѣ, даже въ началѣ октября. Затѣмъ, вредныя послѣдствія наводненій, истребляющихъ большую часть казацкихъ хлѣбовъ, не только можно, но даже должно устранить разработкою земли на мѣстахъ возвышенныхъ, на что, конечно, потребуется много труда, но за то этотъ трудъ принесетъ уже не гадательные, а вѣрные результаты.

Кромѣ всѣхъ вышеизложенныхъ причинъ, не малую долю вліянія на настоящее грустное положеніе казаковъ имѣли ошибки тѣхъ дѣятелей администраціи, которые руководили какъ самымъ переселеніемъ, такъ и дальнѣйшею судьбою уссурійскихъ казаковъ. Безъ сомнѣнія, слишкомъ крута, уже сама по себѣ, мѣра — вырвать человѣка изъ его родины и бросить въ неизвѣстный край, но еще болѣе непохвально деморализировать его, въ конецъ, на зовомъ мѣстѣ жительства. Съ уссурійскими казаками случилось именно то и другое: силой, по приказу велѣли имъ бросить родину, а затѣмъ, поселивъ на Уссури, цѣлымъ рядомъ неудачныхъ административныхъ мѣръ, иногда прямо одна другой противоположныхъ, довели это населеніе до полнаго моральнаго упадка, заставили его махнуть на все рукою и апатично покориться своей злосчастной участи.

Такимъ образомъ, съ перваго раза не было обращено достаточно строгаго вниманія на правильную систему земледѣлія, принаровленную къ условіямъ новой страны, на разработку земли въ мѣстахъ незатопляемыхъ, на снабженіе казаковъ необходимыми земледѣльческими орудіями, сѣменами и рабочимъ скотомъ, который хотя многіе изъ нихъ взяли съ собою изъ Забайкалья, но потеряли вслѣдствіе различныхъ случайностей, во время труднаго плаванія на баржахъ внизъ по Амуру.

Между тѣмъ, при недостаткѣ земледѣльческихъ орудій и животно-рабочей силы, казаки, конечно, не могли заняться, какъ слѣдуетъ, трудною разработкою земли на новыхъ мѣстахъ своего поселенія, а принимались пахать тамъ, гдѣ было полегче, т.-е. на лугахъ, гдѣ разлитіе рѣкъ, на первыхъ же порахъ, уничтожало иногда уже поспѣвшую жатву.

Такая неудача съ перваго раза охлаждала послѣднее рвеніе лѣниваго казака, который безъ того уже недружелюбно относился къ новому краю, а теперь потерялъ всякую надежду на пригодность его для земледѣлія: вмѣсто того, чтобы съ усиленною энергіею работать, вновь выбирая мѣста безопасныя отъ наводненій, онъ предавался полной лѣни, хорошо зная, что, за неимѣніемъ собственнаго, получитъ казенное продовольствіе. Такое продовольствіе выдавалось, заимообразно, изъ казенныхъ складовъ, всѣмъ желающимъ казакамъ, которые рады были лѣзть въ долгъ по горло, лишь бы только не работать дома.

Подобная дармовая прокормка, производившаяся притомъ безъ всякаго строгаго разбора дѣйствительно нуждающихся отъ лѣнивыхъ, была одною изъ тѣхъ ошибочныхъ мѣръ, вліяніе которыхъ иногда чувствуется очень далеко.

Правда, въ первые годы заселенія выдача казеннаго продовольствія, для большей части казаковъ, пришедшихъ сюда голышами и не успѣвшихъ еще достаточно обзавестись хозяйствомъ, являлась необходимостію, но такая выдача должна была производиться съ самымъ строгимъ разборомъ, чтобы населеніе видѣло въ ней не потворство своей лѣни, а только временную помощь дѣйствительной нуждѣ. Нѣсколько лѣтъ сряду дѣли шли подобнымъ образомъ: казаки работали мало, у казны брали очень много, и перебивались черезъ это съ году на годъ.

Наконецъ, видя несостоятельность подобнаго порядка, съ 1866 года круто повернули въ другую сторону. Вездѣ, по станицамъ, былъ учрежденъ строгій надзоръ, требовали, чтобы каждый непремѣнно работалъ, задавали даже работу по урокамъ, а за невыполненіе ихъ наказывали немилосердно.

Такія суровыя мѣры, правда, имѣли результатомъ, что земли было разработано болѣе противъ прежняго, но все-таки онѣ нисколько не улучшили положенія казаковъ, которые большую часть своихъ заработковъ должны были отдавать теперь въ уплату прежде сдѣланнаго долга.

Принудительная, барщинная система и суровыя мѣры, ея сопровождавшія, достигли своего апогея въ 1867 году. У казаковъ забирали не только хлѣбъ, но даже продавали коровъ и лошадей, однимъ словомъ, «выбивали» казенный долгъ, какъ довольно мѣтко они сами выражались. У многихъ брали хлѣбъ еще въ снопахъ, обмолачивали его обществомъ и отдавали въ казну, такъ что иные казаки украдкою молотили свои хлѣбъ на поляхъ, и потихоньку приносили его домой, слѣдовательно воровали у самихъ себя.

Подобныя крайнія мѣры, въ особенности послѣ прежнихъ послабленій, конечно, не могли выгодно отозваться ни на матеріальной, ни на нравственной сторонѣ населенія, среди котораго, въ половинѣ зимы 1867 года, по прежнему, оказалось болѣе тысячи душъ голодныхъ и, въ добавокъ, появилась сильная возвратная горячка, такъ что казна, волею или неволею, должна была выдавать, обратно, забранный съ осени хлѣбъ.

Слѣдующій 1868 годъ прошелъ для казаковъ не лучше прежнихъ лѣтъ. Правда, излишнія строгости и наказанія были уничтожены, но въ бытѣ самого населенія не произошло никакихъ благопріятныхъ перемѣнъ. Сильные дожди и разливы, въ августѣ, уничтожили болѣе чѣмъ на половину собранный хлѣбъ и сѣно, такъ что зимою на Уссури опять начался сильный голодъ, а вмѣстѣ съ нимъ, въ большей части станицъ, снова появилась возвратная горячка.