Пан Пшепендовский (Крестовский) — ДО

ГЛАВА I.

Чѣмъ былъ и чего вдругъ лишился панъ Пшепендовскій.

— От-то дурни были! Позаводили этое само повстанье, але и чьто-жъ такое! Теперъ въ-за нихъ за самыхъ чловѣку, которы естъ порадочный, а ни ступить, ни пикнуть! Ну, и чьто-жъ? Теперъ будемъ такъ говорить: хотя я самый — по выбору отъ усего благороднаго двораньства три трохлѣтья былъ капитанъ-справникомъ, и наусегда цару и ойтечеству былъ какъ вѣрный собака, а теразъ — усего лишоный… Одначежъ имѣю жону и ребенковъ; малютковъ имѣю и всѣ мы желаемъ кушать, але-жъ не можно, бо этое само повстанье — а будь оно не ладне! — какъ есть усего лишило. И выходитъ, чьто дурни сгадали, а невинный чловѣкъ естъ жертва.

— Ну, пане Пшепендовскій, за что же вы однако мѣсто-то потеряли?

— А за то за самое и потералъ; бо этое, зволите видѣть, какъ пріѣхалъ у Край графъ Муравьевъ, то такъ мене одъ разу и одрѣшилъ… Бо я, говорить, полякъ. А какой я полякъ?! И никогда, ни въ жизнь свою полякомъ не былъ и не желаю и не имѣю числиться въ полякахъ, — а пропадай они и совсѣмъ!

— Э, пане Пшепендовскій! Оно конечно, дѣло немножко щекотливое говорить-то объ этомъ, но… вѣдь были же причины.

— А каки таки причины, позвольте взнать?

— Ну хоть… извѣстнаго рода сочувствіе?

— Какъ!.. Я?.. У мене?.. У мене сочувствіе? — Пфрсс!.. Къ мьятежникамъ? Къ тымъ канальямъ? — А ни Боже мой!.. И чьто это только такое вы говорите! Я, сударъ мой, есть капитанъ-справникъ; этое одзвачаетъ: я естъ друхъ порядка.

— Стало быть, въ концѣ концовъ, вы плачетесь теперь на нашу несправедливость?

— Я?! на несправедливосць? — А Боже збавъ мене!.. Я — никогда! Помилуйте, какъ этое, чтобы я — и вдрухъ на несправедливосць… на графа Муравьева?.. Да вы не знаете… графъ Муравьевъ, да то былъ самый найсправедливѣйшій, найночливѣйшій чловѣкъ! Ему намъ усѣмъ опклоняться до ногъ налёжитъ! — Вотъ какъ мы будемъ судить! Это, сударь мой, былъ свьятой чловѣкъ!

— И потому отрѣшилъ васъ отъ мѣста?

— Ну, и чьто жъ?.. Одрѣшилъ! Этое вѣрно, что одрѣшилъ, я къ тому и не спору! Errare humanum… знаете, говорится. Конечне, онъ только черезъ то потералъ для себя одного, можно сказать, вѣрнаго собаку. Этое, говора по правдѣ, случилось усе одъ навѣтовъ. Одклеветали, очернили меня… Самыи же поляки очернили!

— Ну, вотъ! Теперь ужъ поляки виноваты! Полноте, пане! Вѣдь мы тоже немножко знакомы съ этимъ дѣломъ. Васъ отрѣшили — не взыщите за откровенность — по сильному подозрѣнію во взносахъ въ народовый капиталъ, въ потворствѣ костельной пропагандѣ и, если не ошибаюсь, въ укрывательствѣ извѣстныхъ вамъ мѣропріятій.

— О-ли Бога! Подите вы, право!.. И чьто-жъ мнѣ вамъ отвѣчать на этое?.. Ежели я естъ виноватый, то зачѣмъ мене до Сибиру тогда не одправили? а?.. Позвольте васъ спросить, зачѣмъ мене не одправили?

— Да вѣдь не всѣхъ-же въ Сибирь отправляли.

— Э-э, нѣтъ! Усѣхъ должны были одправлять! Усѣхъ! И мене тоже, ежели такъ будемъ судить!.. Помилуйте, на человѣка усе можно сказать!.. Но надо доказать наперодъ, надо доказать!. Надо разсмотрѣть въ легальной стороны, бо такъ не можно!

— Да насчетъ взносовъ доказательства есть.

— Ну, и чьто жъ изъ того?.. Ну, и есть!.. Але-жъ будемъ мы такъ говорить: вы сидите себѣ мирно и покойно у своихъ, можо сказать, пенатовъ; при васъ ваша любимая жона… и ребенки тутъ на полу кувыркаются… и усе этое такъ пріятно вамъ, и вы ни о чемъ дурного не думаете себѣ, и никому никакого зла не желаете, — а тутъ вдрухъ входять до васъ у двохъ, але и по трши гайдука — таки галгине! — и втотчасъ съ кинжаломъ у брухо, альбо и въ тымъ… въ револьвёремъ… Какъ приставить до носу та и говорить вамъ: «прошен' пана офяроваць цоколь вѣкъ за майонтковъ паньскихъ до фундушу народовего!» — Ну, и когда жь они такъ застигнуть васъ — и вы по своей неволѣ даете, бо они втотчасъ же забіютъ васъ, а у васъ жона, а у васъ потомки ваши ползають, и вы помирать не хочете… Ну и дашь, только одвяжитесь вы скорѣпшъ, лайдаки проклятые!

— Оно пожалуй и такъ; но ужь будто къ вамъ такъ просто и спокойно могли входить эти господа и требовать съ ножемъ у горла?

— А какъ же-жъ иначе? Непремѣнно въ ножемъ, чи еще въ револьвёремъ!

— Да вѣдь вы были исправникомъ…

— Ну, то такъ естъ! И наусегда былъ добрый справникъ, и одъ начальства отличне аттестованы! Но чьто жъ зъ того?

— Да вѣдь при исправникѣ всегда казаки, цѣлая команда, — и при васъ вѣдь были тоже казаки.

— А, полноте, пожалуста! Чьто такое казаки?.. Казаки! — Вы просто не можете имѣть себѣ никакого о томъ воображенья! Одъ нихъ никакого защищенья, а одно только разоренье естъ, бо онъ только и сидитъ себѣ у жида въ корчмѣ, и какъ надрызгается этои самои водки, то и лежитъ себѣ кверху брухомъ, какъ свинья какой.

— Зачѣмъ же вы допускали до этого? Зачѣмъ же не взыскивали?

— А чьто жъ я могу? Я тутъ ничего не могу… бо я жь не злой человѣкъ, и душу имѣю добрую.

— Мужики, однако васъ, кажись, не совсѣмъ-то долюбливали.

— Бо я спуску не давалъ! И вы усѣ, господа мыровіи посредники, вы усѣ, позвольте вамъ выразить, имѣете совсѣмъ фальшиве вображенье — на этотъ щотъ. Мужикъ — онъ только нынѣ притворяется такимъ добрымъ, такимъ вѣрнопреданьнымъ, а до этого дурацькего повстанья мужикъ былъ найперишій бунтовщикъ! найпёрвша бэстія! Вы напрасно возражаете себѣ, чьто тутъ чьто нёбудь двораньство… Конечно, и въ двораінствѣ коё-чьто было, але гдѣ паршива овца не водиться? Но только повѣрте на чести, двораньство — и это наусегда было найпериша опора престола и оптечества… Оно ёще и мужиковъ одъ бунтовъ воздерживало! — То такъ естъ! Какъ честный чловѣкъ! Я смотру безпристрастно, а потому такъ и говору! А за паршивыхъ овецъ, — то нынѣ усѣ мы жертвами выходимъ. Такъ не можно! И въ тыми, которые какъ я, напримѣръ, наусегда были у вѣрноподданьствѣ, надо ужь помыслить о примиренью и забвенью.

Такъ разсуждалъ панъ Пшепендовскій съ мировымъ посредникомъ Ивановымъ, сидя подъ тѣнью развѣсистыхъ деревьевъ, въ публичномъ саду города N.

Панъ Пшепендовскій выглядѣлъ совершенно паномъ не то что маленькой, а почти маленькой руки, занимая какую-то неопредѣленную серединку между паномъ средней руки и паномъ руки маленькой. На видъ ему было лѣтъ сорокъ, и такъ было ему и въ дѣйствительности. Выраженіе лица имѣло въ себѣ нѣчто вполнѣ польско-благонамѣренное. Хорошіе темнорусые усы носилъ онъ по шляхетски, тоненькая полоска бакенбардъ спускаясь отъ одного уха, убѣгала подъ подбородокъ, къ шеѣ, и такой же тоненькой полоской восходила къ уху другой стороны лица. Взглядъ пана Пшепендовскаго передъ низшими выражалъ презрительную и какъ бы начальственную надменность (вѣроятно въ силу старой исправничьей привычки), передъ маленькими людьми изъ русскихъ — полную и отчасти горделиво-равнодушную независимость; передъ почтенными стариками «конпатріотами» — пріятную почтительность человѣка, уважающаго старость и готоваго у нея поучаться; передъ ксендзомъ взглядъ пана Пшепендовскаго выражалъ скорбное сочувствіе чему-то и кроткую, пригнетенную покорность кресту, посланному отъ Бога; передъ россійскимъ высокимъ начальствомъ этотъ разнообразный взглядъ и таялъ, и умилялся, и извивался жирнымъ угремъ, и выражалъ даже патріотизмъ вѣрнопреданный, неизмѣримый, и полную готовность лечь костьми противъ враговъ единства, покоя и счастія нашего «общаго, великаго и вселюбезнаго отечества». Словомъ сказать, это былъ взглядъ до послѣдней степени гибкій. Гибкости взгляда вполнѣ соотвѣтствовали гибкость спины, шеи и головы, которыя тотчасъ умѣли принимать то самое положеніе, тотъ самый характеръ, что, смотря по требованіямъ обстоятельствъ любой данной минуты, принималъ гибкій взглядъ пана Пшепендовскаго.

Панъ Пшепендовскій не толстъ и не худощавъ, не высокъ и не низокъ, а такъ-себѣ, нѣчто средне-пропорціональное, — одѣтъ всегда довольно опрятно, но никакъ не по модѣ, а именно такъ, какъ умѣютъ одѣваться одни только Западнаго края помѣщики не то что средней и не то что совсѣмъ маленькой руки. Панъ Пшепендовскій походилъ на помѣщика душъ двухсотъ (говоря но-прежнему), и въ прежнее счастливое время дѣйствительно былъ обладателемъ двухсотъ душъ крестьянскихъ. Сто у него было своихъ, да сто взялъ по сосѣдству за женой. Панъ Пшепендовскій къ своимъ околодкѣ былъ извѣстенъ за добраго обывателя, добраго семьянина, добраго католика и добраго человѣка. Послѣдняго о немъ мнѣнія не раздѣляли одни только крестьяне того уѣзда, гдѣ онъ исправничалъ — по своему, весьма исправно. Панъ Пшепендовскій былъ счастливымъ отцомъ двухъ дѣтей — сына Стася и дочери Брони, которымъ было: одному четыре, а другой три года, и не менѣе счастливымъ супругомъ очень хорошенькой и очень вкусной пани Пшепендовской, которая въ дѣйствительности считала себѣ двадцать восемь лѣтъ, но всему свѣту было извѣстно, по ея словамъ, что ей всего только двадцать-четвертый годъ. Этотъ фатальный двадцать-четвертый годъ неизмѣнно фигурировалъ у нея въ каждомъ подходящемъ случаѣ уже ровно четыре лѣта сряду, что впрочемъ ни сколько не мѣшало пани Фелиціи быть очень хорошенькой, очень вкусной женщиной и казаться, дѣйствительно, моложе своихъ лѣтъ. Всѣ знаёмые и родаки и сосѣди называли это супружество не иначе какъ самымъ счастливымъ и самымъ примѣрнымъ супружествомъ, — и панъ Пшепендовскій въ качествѣ человѣка, равно какъ и въ качествѣ исправника, пользовался всеобщимъ душевнымъ расположеніемъ добрыхъ-пановъ-обывацёлей своего уѣзда, за что и былъ въ теченіе трехъ трехлѣтій неизмѣнно избираемъ ими въ должность исправника.

Мирно и счастливо текли исправничьи дни пана Пшепендовскаго, который даже съ 1861 года успѣлъ заслужить себѣ имя добраго, хотя и осторожнаго патріота; россійское начальство тоже атестовало его добрымъ, расторопнымъ, примѣрно-усерднымъ и надежно-исполнительнымъ чиновникомъ — и такимъ образомъ эти счастливые дни и счастливая атестація длились бы можетъ до самаго смертнаго часу, если бы, на бѣду пана Пшепендовскаго, не нанесъ Богъ въ этотъ Край графа Муравьева. Староопытнымъ, зоркимъ и чуткимъ орломъ налетѣлъ покойникъ на этотъ Край и… между прочимъ, мимолетомъ клюнулъ нана Пшепендовскаго: взялъ да и порѣшилъ его относительно исправничьей должности.

Тутъ началось горе пана Пшепендовскаго. Съ одной стороны, надъ нимъ возсіялъ ореолъ — въ нѣкоторомъ родѣ политическаго мученика, страдальца за патріотическую идею, хотя и маленькаго, а все же таки мученика и все жь таки страдальца; но, съ другой стороны, карманы пана Пшепендовскаго потерпѣли сильный ущербъ, потому что еще передъ началомъ повстанья, онъ — по настояніямъ духовника, сулившаго ему милости небесныя, и по неотступнымъ требованіямъ жены, соблазнявшей его своими милостями земными, — дозволилъ ей распорядиться значительной частью капитальца, скопленнаго на службѣ. Она, въ порывѣ патріотическаго увлеченія, взяла да и отдала этотъ капиталецъ пану Пшемыкѣ, который былъ тогда «организаторомъ побытовымъ». Организаторъ, конечно, выдалъ пани Пшепендовской самую вѣрную квитанцію, по которой ржондъ народовый, какъ только совершится полное возстановленіе ойчизны, непремѣнно выплатитъ ей весь капиталъ и даже съ процентами. Пани Пшепендовская, разумѣется, повѣрила — и развѣ можно было не вѣрить? А панъ организаторъ, межъ тѣмъ, захвативъ всю свою кассу, ушелъ до лясу, въ банду. Банда конечно была разбита, но пану Пшемыкѣ удалось удрать за границу, а съ нимъ удрали и денежки пани Пшепендовской, которая однако непремѣнно получитъ ихъ по квитанціи, когда вольна и неподлегла ойчизна… и проч. И вотъ, такимъ образомъ, панъ Пшепендовскій вдругъ остался на бобахъ: и мѣсто потерялъ, и капитала лишился; а между тѣмъ у пана Пшепендовскаго есть «любимая жона», у пана Пшепендовскаго его потомки ползаютъ — и всѣ они вмѣстѣ съ самимъ паномъ Пшепендовскимъ, «кушать желаютъ», и панъ Пшепендовскій, какъ добрый отецъ и добрый супругъ, очень хорошо это чувствуетъ. Что тутъ дѣлать пану Пшепендовскому?..

«Что дѣлать? — Цо робиць?» въ этомъ-то и весь вопросъ его, насущный вопросъ, заключается.

Имѣньице не даетъ почти никакого доходу, хозяйство истощено ежегодными контрибуціями, лайдакамъ хлопамъ, по милости новыхъ Муравьевскихъ посредниковъ, пришлось таки урѣзать отъ себя добрые надѣлы; а подлые хлопы почти-что отказываются работать на пана Пшепендовскаго, а коли и идутъ, то за непомѣрную цѣну, — а панъ Пшепендовскій межъ тѣмъ, вмѣстѣ съ потомками, очень и очень кушать желаетъ. Ну, и цо жь теразъ мусіе робиць несченсливы панъ Пшепендовскій?..

Цо мусіе панъ робиць? — вопросъ дѣйствительно рокового свойства.

Панъ Пшепендовскій, при каждомъ подходящемъ случаѣ, сталъ ругать, порицать, поноетъ «дурацьке повстанье» и его «дурацькихъ будовниковъ», заговорилъ о томъ, что онъ всегда былъ «вѣрнымъ собакой», и запѣлъ хорошо извѣстную нынѣ въ цѣломъ Краю пѣсенку «о примиренью и забвенью».

Панъ Пшепендовскій нашелъ наконецъ, цо онъ мусіе теразъ робиць, якъ добры полякъ и добры обывацель.

ГЛАВА II. Что наводитъ пана Пшепендовскаго на хорошую идею.

Панъ Пшепендовскій все еще благодушествовалъ подъ густой тѣнью деревьевъ. Онъ только-что кончилъ разговоръ съ мировымъ посредникомъ Ивановымъ, который, раскланявшись съ собесѣдникомъ, оставилъ его одного мечтать о прелестяхъ примиренья и забвенія.

— А! тату! Тату сѣдзе подъ држевемъ, а мама шука тату. Идзь до мамы! — запищали вдругъ подъ самымъ ухомъ пана Пшепендовскаго двое его потомковъ, — обстоятельство, изведшее его изъ области мечтаній о примиреніи и забвеніи.

Онъ поднялъ глаза — передъ нимъ въ трехъ шагахъ стояла пани Фелиція, тоже вышедшая подышать прохладой майскаго вечера.

Панъ Пшепендовскій подвинулся и далъ ей подлѣ себя мѣсто на скамейкѣ.

— Шліома сапожникъ приходилъ, — начала пани Пшепендовская, сразу направляя разговоръ на хозяйственныя и домашнія надобности.

— А чего ему надо? — не глядя на нее, равнодушно и вскользь замѣтилъ панъ Пшепендовскій, хотя самъ очень хорошо зналъ, зачѣмъ могъ придти сапожникъ Шліома, но панъ Пшепендовскій любилъ иногда тѣшить себя «вображеньемъ», будто онъ независимый ни отъ кого и очень богатый панъ, къ которому люди могутъ приходить ни за чѣмъ инымъ, какъ только на поклонъ и съ просьбой о какой-нибудь паньской милости. Съ такимъ точно равнодушнымъ и независимымъ видомъ и теперь спросилъ онъ свою супругу: «а чего ему надо?»

— Извѣстно чего! Денегъ хочетъ, денегъ просить приходилъ, — съ недовольнымъ видомъ возразила супруга.

— А я и самъ хочу! Я и самъ попросилъ бы!

— Говоритъ, что до полиціймейстера пойдетъ, когда не отдадимъ, больше ждать не хочетъ…

— От-то ёще! всяка свиня до полиціймейстера! — пришелъ вдругъ панъ Пшепендовскій въ справедливое негодованіе. — Какъ былъ справникомъ, тогда, небойсь, не говорилъ о полиціймейстерѣ, а теперь ужь и до полиціймейстера!

— Отъ Файтовой тоже приходили, — продолжала докладывать супруга. — Велѣла сказать, что въ кредитъ ничего больше отпускать не можетъ… Тоже денегъ проситъ.

Панъ Пшепендовскій сидѣлъ, положивъ обѣ руки на набалдашникъ своей палки, а на руки положивъ подбородокъ. На сей разъ онъ ничего не сказалъ, а только весьма энергически сплюнулъ въ сторону.

— И отъ хозяина приходили: за квартиру срокъ, — докладывала межъ тѣмъ, какъ голоса, неумолимой совѣсти, пани Фелиція.

— От-то неявѣрный родъ! И что же мнѣ душу прозакладывать для нихъ, или что! — волновался панъ Пшепендовскій. — Э, нѣтъ! Надо въ деревню ѣхать поскорѣе! Здѣсь одно разоренье!

— А въ деревнѣ чѣмъ жить будешь?

— О-ли бога! И что за вопросы!

— И въ деревнѣ жить нечѣмъ… въ деревнѣ хуже еще.

— Э, подите пожалуйста! И вы, какъ вижу, за-одно со Шліомами и Файтовыми мучить меня собралися!.. Ну и нечѣмъ! Ну, и хуже будетъ! И что жь я буду дѣлать?

— У Стася подошвы отлетаютъ… Бронѣ платьице новое надо бы… Стсю! не бѣгай такъ много, — обратилась она вдругъ къ старшему потомку своего супруга, — лучше сядь коло мамы… Не бѣгай, мое сердце, а то бутики совсѣмъ расползутся.

Бутики Стася были вовсе не въ такомъ уже плачевномъ состояніи, чтобы надо было ежеминутно опасаться за ихъ существованіе, но для пани Фелиціи это разбереженье своихъ ранъ и ранъ супруга доставляло какое-то особаго рода мрачное удовольствіе. Ей, дѣйствительно, порой приходилось очень жутко: молодость и прежняя привычка къ довольству, къ извѣстнаго рода комфорту и общественному почету, въ качествѣ пани исправниковой, и, наконецъ, сознаніе своей миловидности — все это, въ совокупности, были такія вещи, которыя тянули пани Фелицію еще и пожить, и повеселиться, и показаться въ свѣтъ, и блеснуть, но… «дурацьке повстанье» лишило ее всѣхъ этихъ пріятностей и удовольствій. Во время оно пани Фелиція пѣвала по костеламъ «Боже цось Полыже», носила конфедератку и жалобу-трауръ по ойчизнѣ — и была, не шутя, очень интересна собой и своей ролью ярой патріотки. Вся окружная молодежь, въ чамаркахъ и кунтушахъ, вслѣдствіе этого увивалась вокругъ прелестной пани исправниковой, жужжала ей о ея красотѣ и гражданскихъ доблестяхъ — и пани исправникова, довольная собой, своими побѣдами и своими доблестями, плавала на верху блаженства. Но… плачевныя обстоятельства и «пршекленты паяздъ москевськи» унесли безвозвратно это блаженство. Пани Пшепендовской было это очень досадно и преобидно, но такъ какъ ничего уже больше не подѣлаешь, то пани Пшепендовская въ жуткія минуты стала бередить раны своего честолюбиваго сердца и домашняго экономическаго положенія, съ мрачнымъ наслажденіемъ изливая всю боль этихъ ранъ на своего супруга, вѣроятно въ силу пословицы: кого люблю, того и бью. Изъ своихъ домашнихъ прорѣхъ она сдѣлала даже предметъ нѣкоторой рисовки, не лишенной даже своего рода гордости и достоинства. Часто указывая своимъ знакомымъ на эти раны и прорѣхи, она не безъ эффекта восклицала: «вотъ до чего довели насъ москали! полюбуйтеся, люди добрые!» И бутики маленькаго Стася играли при этомъ не послѣднюю роль. Знакомые сочувственно качали головами, прискорбно вздыхали и отдавали должную справедливость гражданскимъ чувствамъ «несченсливой пани Пшепендовской».

Однако же роль гордой и твердой въ своемъ несчастіи гражданки — роль, избранная по необходимости — начинала уже шибко надоѣдать ей.

Туалетное зеркало говорило ей каждое утро, что густая коса ея еще очень мягка и волниста, что румянецъ еще играетъ во всю щеку, что цвѣтъ лица и свѣжъ, и здоровъ, что хорошенькіе глазки еще горятъ блескомъ неуходившейся жизни, — словомъ, что вся она еще слишкомъ полна этой жизни и хороша собой, и потому, стало быть, имѣетъ пока полное право пользоваться и наслаждаться жизнью. Разъ отвѣдавши общаго почета и, въ нѣкоторомъ родѣ, власти — экс-исправничиху тянуло опять и къ власти, и къ почету, и къ увиваньямъ молодежи, и къ такому положенію, которое давало бы. достаточныя средства на все на это, — такъ ужь на чорта ли тутъ избранная по необходимости роль твердой въ своемъ несчастіи гражданки!

Раны-то свои она отъ этого еще пуще бередила и еще пуще изливала боль и желчь свою на супруга, но ролью все-таки, въ глубинѣ души своей, сильно и постоянно тяготилась.

— Ахъ, Боже мой! — начала она, какъ бы перемѣняя прежнюю докучную тему о бутикахъ, Шліомахъ и Фаитовыхъ, — какую прелесть я сейчасъ видѣла! Иду мимо магазина Закрушевской, а у нея въ окнѣ новая шляпка выставлена… Представь себѣ, мой милый, прелесть, что за шляпка!.. Соломенная, à la chinoise, и вся пунцовымъ макомъ убрана, вся эдакъ макомъ, макомъ!.. Ахъ, какая прелесть!.. Вотъ, думаю, кабы мнѣ такую шляпку… Вѣдь ужь я мою второй годъ ношу — это ужасно!

Панъ Пшепендовскій упорно молчалъ и глядѣлъ въ землю, опершись подбородкомъ на палку.

— Пану Пшепендовскому, кажись, вовсе не угодно слушать меня!.. нервно и обиженно заговорила вдругъ пани Фелиція, — вы, кажется, не удостоиваете меня даже и разговоромъ… О, мой вѣжливый панъ Пшепендовскій! Что же, съ женою такъ и слѣдуетъ…

— Ай, Іезусъ-Марія! да отвяжитесь вы отъ меня! И безъ васъ тошно! — вдругъ весь сморщись, закричалъ панъ Пшепендовскій, словно бы ему на мозоль наступили. — Тутъ у человѣка серьезныя размышленія, а вы со своимъ макомъ, макомъ… Ну, и что мнѣ до вашего мака!.. Чѣмъ же я могу помочь въ этомъ?..

— Не быть такимъ, какимъ вы стали, — внушительно и менторски замѣтила ему супруга.

— Благодарю за наставленія!.. Очень обязали!.. ужь довольно я ихъ слушаю!

— Да лучше бы было, кабы побольше слушали. Я на дурное не наставлю…

— Что и говорить!.. Теперь макъ да дустырнакъ, а по чьей милости я всего капиталу лишился?.. было бы не совать деньги на дурацкія повстанья, такъ и шляпы были бы!.. А теперь что я буду дѣлать?!

— Что дѣлать? — тономъ оракула, внушительно, но въ то же время вдругъ кротко и ласково сказала пани Фелиція, — что дѣлать? не сидѣть, сложа руки, а шукаць мѣстця, муй коханы! Да, мѣста искать — вотъ что дѣлать!

Панъ Пшепендовскій отнялъ отъ палки свой подбородокъ и молча поглядѣлъ на супругу удивленнымъ и недоумѣвающимъ взглядомъ. Это было для него совсѣмъ новое слово въ устахъ его супруги.

— Мѣстця шукаць… задумчиво и озадаченно пробормоталъ онъ. — От-то естъ идэя!.. Мѣстця шукаць… Э?.. Дали-бугъ, пенкна штука!

На главной аллеѣ городского сада оказалось вдругъ нѣкоторое движенье. Взоры гуляющихъ обращались болѣе или менѣе все въ одну сторону, нѣкоторые мужчины приподнимали шляпы и почтительно раскланнвались; нѣкоторые же, напротивъ, спѣшили принять какое-то равнодушно-независимое выраженіе и какъ бы не замѣчать, игнорировать движеніе, сдѣлавшееся болѣе или менѣе общимъ въ гуляющей публикѣ.

По главной аллеѣ, въ сопровожденіи какого-то чиновника, изволилъ шествовать, въ изящномъ Шармеровскомъ пальто и лѣтней легонькой шапочкѣ, его превосходительство. Онъ очевидно находился въ благодушественномъ настроеніи и болталъ о чемъ-то съ чиновникомъ.

Дежурный частный приставъ, состроивъ такую физіогномію, будто онъ здѣсь такъ-себѣ и самъ по себѣ, случайно зашелъ прогуляться, не безъ почтительности слѣдовалъ на приличной дистанціи, шагахъ въ пятнадцати, за его превосходительствомъ.

Его превосходительство проходилъ какъ разъ мимо той скамейки, на которой сидѣлъ съ супругой панъ Пшепендовскій.

Панъ Пшепендовскій, еще за пять шаговъ до его приближенія, почтительно привсталъ съ мѣста и, пріятно сгибая спину, обнажилъ свою голову. Пани Фелиція, въ качествѣ дамы, осталась на скамейкѣ, но тоже не безъ пріятности обратила взоръ свой на встрѣчу подходящему превосходительству.

Его превосходительство съ подобающей небрежностью отвѣтилъ на поклонъ пана Пшепендовскаго, но осѣдлавъ носъ золотымъ пенснэ, въ свою очередь не безъ пріятности и весьма внимательно поглядѣлъ на неизвѣстную ему и столь вкусную пани Пшепендовскую, которой при этомъ невольно вспомнилось, что часто съ такимъ точно выраженіемъ жирные коты посматриваютъ на лакомый кусочекъ мясного. Она замѣтила тоже, что не успѣлъ еще его превосходительство миновать ее, какъ уже обратился съ какимъ-то замѣчаніемъ къ чиновнику, и по лукаво и масляно осклабленной физіогноміи этого чиновника она почти съ полной увѣренностью заключила, что замѣчаніе его превосходительства было сдѣлано не иначе, какъ только насчетъ ея, пани Пшепендовской. Пани Пшепендовская, при этомъ сознаніи, не могла внутренно воздержаться отъ скромной, но пріятной улыбки.

Не прошло и пяти-семи минутъ, какъ къ пани Пшепендовской подскочила дебелая «пани Пшесныцька» съ озабоченнымъ, но сіяющимъ лицомъ. Пани Пшесницкая, вдова преклонныхъ лѣтъ, была и свахой, и закладчицей, и посредницей при продажѣ и куплѣ, и даже ходатаемъ по дѣламъ во всѣхъ присутственныхъ и неприсутственныхъ мѣстахъ. Вѣчная хлопотунья и непосѣда, не взирая на свою дебелость, она отличалась особой спеціальностью: знать всѣхъ и все, состоять въ знакомствѣ съ цѣлымъ городомъ, имѣть входъ и доступъ повсюду, быть въ одно и то же время вездѣ и нигдѣ. Если пани Пшесницкая и не была съ кѣмъ знакома лично, что впрочемъ могло почесться большой рѣдкостью, то она все равно знала незнакомаго въ лицо, по фамиліи, по мѣсту, по положенію, — словомъ, знала почти всю подноготную. Это была живая справочная книга города N.

— Ахъ, муя пани! муя пенкна, муя дрога пани! — затараторила она сразу, подсѣвъ къ супругѣ пана Пшепендовскаго и горячо потрясая ей руки. — Что сейчасъ было!.. Ахъ, какое происшествіе!.. если-бъ вы только знали, что сейчасъ было!.. Я нарочно, въ ту-жь минуту побѣжала къ вамъ, чтобы разсказать вамъ… Нѣтъ, но вы представить не можете себѣ, что сейчасъ было!..

— Ну, ну? — нетерпѣливо подуськивала пани Фелиція.

— Но нѣтъ, вы только представьте себѣ!.. Это прекрасно!.. Это чудесно!.. Вы знаете Камневича?.. Ну, вотъ того самого Камневича, что служитъ въ полиціи… Частный приставъ… Да вотъ онъ сейчасъ же проходилъ мимо! Я его знаю давно, даже когда три года назадъ жена его родила (онъ тогда былъ помощникомъ), такъ я же имъ и крестнаго отца нашла, — безъ меня и тутъ не обошлось! Ну, такъ вотъ подходитъ онъ ко мнѣ — а я тутъ съ секретаремъ надворнаго суда вонъ тамъ, позади васъ, на скамейкѣ сидѣла… говорила ему объ одномъ дѣлѣ — вѣдь вы знаете, у меня все дѣла, куча дѣлъ, бездна дѣлъ, а помощника вѣдь нѣту — одна, вездѣ одна и все сама, вездѣ сама — конечно, бѣдная вдова!.. Ну, такъ вотъ, мы говорили о дѣлѣ, а этотъ Камневичъ вдругъ и подходитъ ко мнѣ. — «Позвольте узнать, говоритъ, не знаете-ли вы, кто эта пани позади васъ сидитъ?» — и самъ на васъ показываетъ. — А вамъ на что? говорю. — «А мнѣ нужно». — А на что вамъ нужно? — «А не скажу», говоритъ. — Ну, вы не скажете, и я не скажу! — «Нѣтъ, Бога ради, скажите!» — Да отстаньте вы, говорю, почемъ я знаю! — «Нѣтъ, говоритъ, вы знаете!» — А хоть и знаю, да не скажу! посылайте, говорю, своихъ шпеговъ довѣдаться, а мнѣ какое дѣло!.. — «Но мнѣ нужно, крайне нужно, говоритъ, — и нужно сейчасъ, сію минуту!» — Говорите, зачѣмъ! — «Не могу!» — Ну, и я не могу! — Видитъ онъ, что со мной ничего не подѣлаешь, отводитъ меня въ сторону и говоритъ: «меня, говоритъ, губернаторскій чиновникъ сейчасъ просилъ узнать, поскорѣе, бо генералъ замѣтилъ эту пани». — А какъ онъ, говорю, замѣтилъ? вѣрно что нибудь злое готовитъ? — «Э, нѣтъ, говоритъ, онъ ее пріятно замѣтилъ». Ну тутъ я ему и сказала: это, говорю, пани Пшепендовька сидитъ.

— Такъ и сказали? — перебила пани Фелиція, сверкая самодовольными взорами.

— Такъ и сказала! Это, говорю, пани Пшепендовька, и видѣла, какъ онъ тотчасъ подошелъ къ чиновнику. Нѣтъ, но вы только представьте себѣ! вы только представьте!..

Но пани Пшепендовской нечего уже было представлять, потому что въ эту самую минуту его превосходительство опять проходилъ по главной аллеѣ, мимо пани Пшепендовской и опять маслянымъ котомъ поглядывалъ сквозь пенснэ на сіе лакомое блюдо… Пани Пшесницкая тотчасъ же примолкла, а пани Пшепендовская скромно и съ величайшимъ достоинствомъ потупила долу свои глаза.

Зато панъ Пшепендовскій вторично приподнялся съ мѣста и, вновь пріятно сгибая спину, отвѣсилъ вторичный почтительный поклонъ.

Послѣ этого его превосходительство еще раза три прошелся мимо — и три раза пани Пшепендовская потупляла долу свои очи, все съ тѣмъ же скромнымъ достоинствомъ, но потупляла ихъ такъ, что его превосходительство — если онъ только не совсѣмъ ужь дуракъ на этотъ счетъ — непремѣнно долженъ былъ понять, сообразить и почувствовать, что никто иной какъ онъ, единственно онъ своей собственной особой, служитъ пріятной причиной этого не менѣе пріятнаго потупленія. И его превосходительство, кажись, такъ и понялъ.

— Такъ, такъ, муй коханы! тршеба шукаць мѣстця! — настойчиво и увѣренно, съ легкимъ вздохомъ подтвердила пани Пшепендовская своему супругу. Но супругъ уже былъ наведенъ на хорошую идею.

ГЛАВА III. Какъ пани Пшепендовская добивалась «да» безъ «если».

Пани Пшепендовская не любила даромъ терять времени и, хоть и полька, но всегда слѣдовала русской пословицѣ, которая учитъ ковать желѣзо, пока оно горячо. Она еще въ тотъ же вечеръ тщательно вымыла губкою шею и плечи и заплела въ мелкія косички свои волосы, дабы на завтра они казались еще волнистѣе и держались бы облачно-легкими, пушистыми колечками и змѣйками вокругъ ея лба. Пани Фелиція очень хорошо знала, что boucles d’amour необыкновенно идутъ къ ея личику. Съ вечера же были и юбки крахмальныя приготовлены, и вообще весь нарядъ хорошо обдуманъ.

Панъ Пшепендовскій хотя и видѣлъ всѣ эти необычайныя приготовленія, но не понималъ, что оно значитъ и куда клонится, ибо на завтрашній день ни въ гости они никуда не званы, ни праздника особеннаго, кажись, тоже нѣтъ никакого. Онъ посредствомъ осторожнаго вопроса у супруги рѣшился наконецъ удовлетворить своему законному любопытству. Но супруга въ отвѣтъ только глянула на него такимъ краснорѣчивымъ взглядомъ, который вполнѣ ясно говорилъ ему: молчи-де, индюкъ, коли не понимаешь! — и среди своихъ хлопотъ не удостоила его никакихъ дальнѣйшихъ объясненій. Панъ Пшепендовскій кротко покорился своей участи и не разспрашивалъ больше.

На утро пани Фелиція причесалась какъ нельзя болѣе къ лицу и одѣлась весьма авантажно. Она послала нанять себѣ извозчика и отправилась въ костелъ. Тамъ нарочно была заказана ею «мша», дабы Богъ и всѣ Святые Его услышали молитвы пани Пшепендовской и послали ей вожделѣнный успѣхъ въ предстоящемъ дѣлѣ. Она тутъ же дала всѣмъ святымъ обѣщаніе, что если они помогутъ ей, то она, по успѣшномъ окончаніи дѣла, отслужитъ имъ еще одну мшу, но только уже большую, парадную, потому что тогда будутъ лишнія деньги, которыя, стало-быть, можно съ удовольствіемъ истратить на богоугодное служеніе.

Пани Пшепендовская молилась столь горячо, что, выходя изъ костела, почти уже не сомнѣвалась въ полномъ и счастливомъ успѣхѣ.

Она приказала извозчику ѣхать прямо къ его превосходительству. Теперь какъ разъ наступалъ у его превосходительства обычный часъ пріема просителей. Пани Фелиція съ нѣкоторымъ замираніемъ сердца, но тѣмъ не менѣе весьма рѣшительно вступила въ генеральскую залу и скромно, съ видомъ просительницы, опустилась на стулъ.

Вчерашній чиновникъ тотчасъ же весьма развязно подлетѣлъ къ пани Пшепендовской и освѣдомился что ей угодно.

— Мнѣ до самого пана гэнэрала, — несловоохотливо цѣдя и растягивая слова, отвѣчала просительница.

— Господина генерала, — внушительно поправилъ ее чиновникъ. — Я могу доложить ему.

— А пожалуйста, будьте такой ласковій! — пріятно вдругъ улыбнулась она ему. — Скажить, чьто я ймѣю интэресъ до господына гэнэрала. Пускай они мене пріймуть… Да скажить имъ, что моя фамилья: Пшепендовська… Фелиція Пшепендовська.

Чиновникъ дробной и ловкой походкой, напоминающей походку московскихъ половыхъ, полетѣлъ въ кабинетъ его превосходительства.

Черезъ нѣсколько минутъ онъ вышелъ съ легонькимъ оттѣночномъ какого-то двусмысленнаго довольства въ лицѣ и обратился къ просительницѣ:

— Пожалуйте! Его превосходительство проситъ васъ къ себѣ въ кабинетъ… Э-э… нынѣ его превосходительство не принимаетъ, — онъ очень занятъ, громко и офиціально возгласилъ онъ, обернувшись ко всѣмъ остальнымъ просителямъ, — потрудитесь пожаловать завтра, въ назначенные часы.

Просители со вздохомъ и съ вытянутыми физіономіями поплелись вонъ изъ залы.

Явное предпочтеніе, оказанное передъ всѣми остальными, обѣщало пани Пшепендовской доброе начало.

Шумя своими юбками и стараясь придать походкѣ еще болѣе граціозной легкости, она съ нѣкоторымъ замираніемъ вступила въ кабинетъ его превосходительства.

— Чѣмъ могу служить, сударыня? — съ умѣреннымъ полупоклономъ началъ генералъ, стараясь держать себя и говорить въ тонѣ строго офиціальномъ. Но взглядъ жирнаго кота, быть-можетъ и помимо воли его превосходительства, изъ-подъ пенснэ скользилъ по всей фигурѣ граціозной пани Пшепендовской.

— Вашіе пресходзицельство, — съ запинкой заговорила немножко смущенная просительница, сдѣлавъ ему глубокій реверансъ и низко потупя глаза въ землю, — звыните за осмѣлость мою… имѣю большой интэресъ до вашего пресходзнцбльства…

— Въ чемъ дѣло-съ?… Готовъ слушать, сударыня!

— Я — несченслива женщина… имѣю двохъ малюткевъ, вашіе пресходзицельство… и мужа имѣю… алежь онъ не имѣетъ никакого мѣста… Осчастливьте, вашіе пресходзицельство!..

Пани Пшепендовская для пущаго эффекту даже прослезилась немножко и, вынувъ батистовый платокъ, очень граціозно приложила его къ глазамъ. Опытная женщина знала, что легкія, умѣренныя слезы, при соблюденіи извѣстной граціи, очень идутъ къ ея личику.

— Вы просите о мѣстѣ мужу? — освѣдомился генералъ.

— Такъ есть, вашіе пресходзицельство!

— Вашъ мужъ кто?

— Пшепендовській, вашіе пресходзицельство.

— Что это такое Пшепендовській?

— Пшепендовській, вашіе пресходзицельство, это така фамилья есть.

— Гмѣ. Пшепендовскій… фамилія?… гм!.. Ну, да, я знаю что фамилія; конечно фамилія; не чинъ же это какой — Пшепендовскій!

— Такъ есть! не чинъ, алежь только фамилья…

— Гм… да, да… фамилья… Но что онъ такое?

— Былъ капитанъ-справникомъ, вапне пресходзицельство, алежь въ тимчасомъ усего лишоный!

— Гм!.. Почему-жь-такъ? Вѣрно отрѣшенъ отъ службы?

— То такъ есть. Алежь онъ одрѣшоный не одъ себе, а по клеветамъ, вашіе пресходзицельство… То было одно кламьство такое, а онъ усегда былъ очень преданьный… И ребенковъ такъ воспитаемъ, жебы и они тоже преданьные были, бо то жь усе одно глупьство, вашіе пресходзицельство, и мы того не хочемъ.

— Какое же вы мѣсто желаете?

— Какое заугодно будетъ вашему пресходзицельству, алежь пристойное мѣсто… бо намъ тоже и жить чѣмъ должно. Ежели бы какое лри самомъ вашемъ пресходзицельствѣ! — прибавила она вкрадчиво, подымая умильные, многообѣщающіе и масляно-просящіе глазки на генерала. — Кабы такъ, то этое было бы намъ за лучше всего, бо и мужъ, и я — мы усегда до начельникувъ своихъ очень преданьные.

— Преданность, нужна не начальнику, — докторально замѣтилъ генералъ, — преданность нужна дѣлу, сударыня, дѣлу-съ!