Неизвестные тексты

НЕИЗВЕСТНЫЕ ТЕКСТЫ КЮХЕЛЬБЕКЕРА ИЗ АРХИВА ТЫНЯНОВА

I. Письмо к Н. Г. Глинке. Публикация и примечания Е. А. Тоддеса.

II. Дневниковые записи.

Публикация А. Д. Зайцева и Е. А. Тоддеса.

Примечания А. Л. Осповата и Е. А. Тоддеса.

Недавно были опубликованы некоторые ранее неизвестные (полностью или частично) эпистолярные и дневниковые тексты Кюхельбекера, сохранившиеся лишь в копиях Тынянова — в той части его архива, которая находилась у В. А. Каверина (см. HT1). Печатаемые материалы извлечены из другой, большей части архива Тынянова, находящейся в ЦГАЛИ.

В одном из писем к К. И. Чуковскому Тынянов назвал свою литературную судьбу странной (ВТЧ. С. 141), так как архив декабриста попал к нему лишь через несколько лет после выхода в свет «Кюхли». Но в биографии Тынянова-исследователя эта случайность предстает в ином свете и кажется скорее выражением некой логики: большой массив документов оказался у него именно тогда, когда историко-литературные, биографические и текстологические штудии сменяли (или уже сменили) теорию и поэтику. В свою очередь, архив Кюхельбекера, сосредоточенный в руках исследователя, сильнейшим образом повлиял на выбор предмета и характер работы в 30-х годах. К сожалению, все еще не ясна хронология поступления к нему рукописей; согласно воспоминаниям В. А. Каверина (Воспоминания. С. 52), И. Л. Андроникова и устным свидетельствам Н. И. Харджиева, это происходило постепенно (к выгоде продававшего), в конце 20-х или скорее начале 30-х годов2. Тынянов работал с архивом вплоть до отъезда из Ленинграда в июле 1941 года.

В том, что касается нехудожественных текстов, он больше стремился к. конкретному использованию их в той или иной работе, чем к собственно публикациям и комментированию, а если имел в виду публикации, то не отдельных документов, а крупных комплексов. Последнее обстоятельство, конечно, мало соответствовало издательской конъюнктуре. О составе и объеме нехудожественной части собрания можно судить по заявке в издательство Общества политкаторжан:

«I часть

1. Вступительная статья — 2—3 л.

2. Неизданная биография Кюхельбекера, составленная его дочерью, — 1 л.

3. Неизданная записка „Дневник Кюхельбекера“, 60-е гг. — 1/2 л.

4. Лицейские и семейные документы (в извлечениях) — 3 л.

5. Письма Кюхельбекера: преддекабрьского периода, из крепостей, из ссылки — 10—12 л.

II часть

6. Дневники Кюхельбекера периода ссылки (1837—1846), 15 тетрадей <…> Только неизданное и искаженное ранее займет 5 л.

7. Письма к Кюхельбекеру Плетнева, Штейнгеля, Свистунова, Оболенского, Мих. Бестужева, М. Кюхельбекера, Фонвизиной, М. Волконской, Е. Трубецкой и мн. др. — 5—8 л.

8. Различные биографические документы времени крепости и ссылки — 3 л.

9. Комментарии.

Большинство писем Кюхельбекера на французском и немецком языках и потребует перевода <…>» (АК)3.

Здесь же намечен срок (несомненно, весьма условный) представления I части — март 1933 г. Вряд ли заявка составлялась более чем за год до указанного срока; в одном из планов-перечней текущих занятий Тынянов относит разработку архива (возможно, имея в виду не всю работу, а один из этапов) на сентябрь — октябрь 1932 г. (АК). Замысел издания не был осуществлен.

Впервые материалы архива — главным образом переписка и лицейский «Словарь» — были широко использованы для статьи «Пушкин и Кюхельбекер» (опубл. в 1934 г.). В плане, датируемом приблизительно так же, как приведенная заявка, наряду с программой «Пушкин и Кюхельбекер. Статья 2» (один из пунктов: «Кюхельбекер — критик Пушкина») фигурируют собрание для «краткой серии» «Библиотека поэта» (со вступительной статьей) и «архив Кюхельбекера» (АК). Отсутствие сколько-нибудь удовлетворительных изданий побуждало уделять основное внимание подготовке к печати именно художественных текстов, как печатавшихся ранее, так и многих неопубликованных. Издательские договоры на сборник для малой серий были заключены Тыняновым 23 июня 1933 г. и затем 29 мая 1935 г. (ЦГАЛИ, ф. 2224, он. 1, ед. хр. 190, лл. 23, 46). Он подготовил сборник к концу 1935 г. (Воспоминания. С. 32), но, по-видимому, предпочел не выпускать его раньше основного собрания в большой серии; могло сказаться и нерасположение его к малой серии вообще, о котором вспоминает сотрудник «Библиотеки поэта» А. Г. Островский (Воспоминания. С. 184). Три стихотворения, извлеченные из дневника, были впервые опубликованы Тыняновым в газете «Литературный Ленинград» (1936. 8 февр.).

Весной 1936 г. Тынянов лечится в Париже. 4 марта он писал оттуда В. Б. Шкловскому: «Был в Bibliothèque Nationale, где ищу Кюхлину лекцию4 и следы Ал<ександра> Серг<еевича>» (ЦГАЛИ, ф. 562, он. 1, ед. хр. 725; Вопросы лит-ры. 1984. № 12. С. 205). 4 апреля он снова сообщает, что «работал несколько дней в Bibliothèque Nationale, где сторож здоровается за руку, но где порядка гораздо меньше, чем у нас в Публичной». Эти разыскания и данные архива позволили восстановить картину бурной европейской поездки будущего декабриста.

Активное развитие декабристики после юбилея 1925 г. пользовалось благосклонной поддержкой государственной идеологии, озабоченной (особенно после «реабилитации» русской истории в начале 30-х годов) созданием собственной родословной, а с другой стороны, стремившейся (не говоря уже о террористических и цензурных средствах) отвлечь внимание ученых от последней фазы русского революционного движения, сделав ее полным достоянием пропаганды. Среди факторов, толкавших гуманитариев к отождествлению себя с государством (ср. эссе Л. Я. Гинзбург в ТТЧ5), был и такой: предмет изучения получал от государства общественную санкцию, "му отводилось место в «большой» идеологической системе, повышался его денностный — уже не только научный — статус.

Так происходило теперь с Кюхельбекером, которого Тынянов начал изучать еще в студенческие годы. В 1937 г. он ужасался при виде уничтожения людей и памяти6, но культурная память о несчастном поэте, для поддержания которой он столько сделал, была закреплена именно в это время. Одной из крупных находок был роман Кюхельбекера «Последний Колонна», опубликованный П. Н. Медведевым и с его статьей (Звезда. 1937. № 4; здесь фигурирует имя еще одного библиофила — С. Л. Маркова, которому принадлежал автограф романа; отд. изд. — Л., 1937, со статьей в измененной редакции). Деталь в стиле эпохи: публикатор сообщал, что на рукописи имеется помета Пущина о намерении автора изменить заглавие на «Предчувствие». Через год Медведев был арестован и погиб7.

22 марта 1937 г. датирован тыняновский план шеститомного собрания сочинений Кюхельбекера. В 1-й том должны были войти лирика и поэмы, во 2-й — драмы, в 3-й — переводы из Шекспира («Ричард II», «Ричард III», «Генрих IV», «Макбет» — «с обширным критическим предисловием и комментариями» переводчика8), в 4-й — художественная проза и критика (в том числе начало романа «Семинарист» и «обширная неизвестная статья „Гора и мышь“»9), в 5-й — «Путешествие» и Дневники (то и другое предполагалось впервые напечатать полностью, по рукописям), в 6-й — переписка, главным образом после 1825 г. (ЦГАЛИ, ф. 2224, он. 1, ед. хр. 125; здесь же план четырехтомного собр. соч. в стихах, включая переводы из Шекспира).

Этот проект, как можно видеть по упоминаниям в печати, имел определенные шансы на осуществление. Так, П. Медведев в статье в отдельном издании «Последнего Колонны» (книга вышла в конце 1937 г.), отметив, что Кюхельбекера знают по лицейским эпиграммам и тыняновской повести, а не по собственным его произведениям, упоминал готовящееся в Пушкинском Доме собрание сочинений под редакцией Тынянова (с. 98). «Лит. газета» 5 февраля 1938 г. сопроводила интервью с Тыняновым заметкой «От редакции», в которой сообщала, что Институт литературы намеревался предпринять шеститомное издание на основе работы Тынянова, но редакционно-издательский совет АН исключил его из плана, и просила президиум АН заинтересоваться этим вопросом. Проект остался нереализованным.

В конце 1937 г. Тынянов закончил работу с неизданной трагедией Кюхельбекера «Прокофий Ляпунов» и напечатал статьи о ней. (ЛС. 1938. № 1; Лит. газ. 1938. 30 янв.). В конце января 1938 г. он писал Шкловскому: «Уже собрал 2 тома большого Кюхли и в феврале сдам — и большого и малого одновременно. Странная история: он ни на минуту не мог себе представить, что его произведения могут пропасть, быть не напечатаны и т. д. Кажется, дождется. Из всех написанных им вещей недостает только одной — трагедии10. „Падение дома Шуйских“ — о смерти Скопина-Шуйского (его любимый герой). Так что через 100 лет Вильгельм наконец выступает в литературе. Был уверен в этом и потому не тосковал, что даже странно» (ЦГАЛИ, ф. 562, он. 1, ед. хр. 726). Рукопись была сдана в издательство несколько позже — не ранее конца марта.

28 октября 1938 г. Тынянов уведомил Шкловского о выходе «Проко-фия Ляпунова» отдельной книгой, «с издательской задержкой на 104 года», и о том. что два тома большой серии «матрицируют. Никогда не ждад корректуры с такой приятностью» (Воспоминания. С. 34; сопроводительный очерк жизни и творчества Кюхельбекера был в это время опубликован и отдельно — см. ссылку в прим. 7). В последних числах января 1939 г. он писал тому же адресату, видимо, во время чтения корректур «Библиотеки поэта»: «Кончаю собрание сочинений Кюхли и все не могу. Назначил себе неделю срока. Но уже назначал 4 раза». Здесь же о болезни: «Витенька, Витенька. Приехал ко мне один дурак и не мог понять. Потом подумал и сказал: „Ага. Значит у вас есть квартира и известность. Но нет ног“. То-то» (ЦГАЛИ, ф. 562, он. 1, ед. хр. 726). Болезнь в эта время уже не только прерывала работу, но урезывала саму работоспособность и сковывала его возможности. Помогавший ему в течение нескольких лет Б. И. Коплан играл активную роль в библиографических разысканиях и подготовке издания (см. ссылки Тынянова в К39. С. LII, 450), однако к концу работы отношения между ними, по-видимому, ухудшились (ЦГАЛИ, ф. 2224, он. 1, ед. хр. 125).

Среди изданий конца 30-х годов, сохраняющих первостепенное источниковедческое значение, следует упомянуть 3-й выпуск «Летописей Гослит-музея» (Декабристы. М., 1938), в котором Н. П. Чулковым были опубликованы важные письма поэта. Коплан, по просьбе Тынянова наводивший в Москве справки о рукописях Кюхельбекера и Катенина, уведомлял его 18 июня 1935 г. о приобретении музеем части этих писем (ЦГАЛИ, ф. 2224, он. 1, ед. хр. 183; к письму приложено газетное сообщение: Е. К-й. Письма декабриста // Веч. Москва. 1935. 10 июня).

В том же 1939 г., когда вышли сначала малое, затем большое (двухтомное) издание «Библиотеки поэта», появилось исследование Тынянова «Французские отношения Кюхельбекера», основанное на материалах архива (в частности путевых записках и дневнике), а также парижских разысканиях. Он не намеревался писать полную биографию поэта, которой от него могли ожидать (ср. пожелание В. Орлова в рецензии на двухтомник, чтобы итоги изучения были закреплены «в более развернутой форме, в фундаментальной монографии» — Звезда. 1940. № 8—9. С. 270; ср. в рец. А. В. Федорова // Лит. обозрение. 1939. № 21. С. 45).

Надо помнить, что главным сочинением оставался для него роман о Пушкине (работа над которым после 1936 г. продвигалась с трудом). Потенциально существовавшую (реальных, видимых указаний мы не находим) ситуацию выбора между возможностью историко-литературной монографии и необходимостью продолжения художественного жизнеописания Пушкина («эпоса о национальном поэте», по словам автора) правомерно рассматривать как одно из проявлений определяющей для Тынянова коллизии художественного и научного творчества (см. ПТЧ. С. 36 и статью М. Л. Гаспарова в настоящем издании).

Но Тынянов задумывал собрать в книгу работы о Кюхельбекере начиная со статьи о трагедии «Аргивяне»; из «Архаистов и Пушкина» он предполагал сделать извлечение; в плане книги снова намечен пункт «Пушкин и Кюхельбекер — статья 2» (АК). Очень важны для него связи Кюхельбекера с Грибоедовым. Среди замыслов конца 30-х годов — план, относящийся к водевилю Грибоедова и Вяземского «Кто брат, кто сестра» (АК), список которого находился в архиве Кюхельбекера11. Тынянов намечал сопоставить различные списки водевиля, а также рассмотреть отношения Кюхельбекера с Вяземским 12 и А. Н. Верстовским (автором музыки к водевилю)13. Другой замысел обозначен как «Новое о Грибоедове (по архиву Кюхельбекера etc.)»; работа о «Кто брат, кто сестра» намечена здесь отдельным пунктом (АК).

«Заметки о Грибоедове» (Звезда. 1941. № 1) ввели в оборот текст автографа стихотворения Грибоедова «Давид» из того же архива. Замысел одноименной поэмы Кюхельбекера, отрывки из которой были впервые напечатаны в К39, восходит к этому стихотворению и в целом к литературным советам Грибоедова. И в очерке для К39, и во «Французских отношениях…», и в «Заметках…» высказывалась мысль о том, что реалии биографии Кюхельбекера отражены в «Горе от ума». Эти соображения были развиты в статье "Сюжет "Горя от ума, ", задуманной, как явствует из писем Шкловскому, в ночь на 14 января 1939 г. и законченной во второй половине 1941 г. (Воспоминания. С. 34—35; статья опубликована посмертно). Ранее, в «Пушкине и Кюхельбекере» Тынянов стремился показать подобного же рода связь с Ленским в «Евгении Онегине» (ср. ПИЛК. С. 433, прим. 12), а в очерке для К39 принял предположение В. А. Десницкого об интересе к Кюхельбекеру Гоголя, отразившемся в поэме «Ганц Кюхельгартен». (В этот ряд работ, сосредоточенных главным образом на биографических обстоятельствах, исторических и литературно-бытовых реалиях, прототипах и тому подобном генетическом, по терминологии Тынянова-формалиста, материале, скрытом в художественном произведении, входит и самая «романтическая» из его поздних статей — «Безыменная любовь», законченная весной 1939 г.)

К 1939—1940 гг. относится работа над пьесой «Четырнадцатое декабря» (опубликована посмертно). Статья «Кюхельбекер о Лермонтове» (ЛС. 1941. № 7—8), которая вышла уже в начале войны, стала последней историко-литературной работой Тынянова, опубликованной при его жизни, и последним результатом изучения архива декабриста.

Начало войны застало Тынянова в Пушкине. В Ленинград его привезли 9 июля (самостоятельно передвигаться вне дома он не мог уже несколько лет), через неделю Тынянов с женой и дочерью отправились в эвакуацию (в Пермь через Ярославль) — эти даты зафиксированы в дневнике Б. В. Казанского. Они дружили со времен Института истории искусств и в эти дни Казанский рядом с Тыняновым. «10.VII.41. На собрание в Союз писателей — Зощенко, Кетлинская, Каверин, М. Слонимский. С Шварцем о Тынянове. „Вывезем на пароходе“ <…> 13.VII.41. У Тынянова — к обеду (не обедал), потом у него, он начал читать статью о Грибоедове, но Каверин с Степановым помешали. Каверин очень оптимистичен, <…> Юрий Ник. с мрачной иронией. До 6.45. Дошел с Кавер. и Степ, до Елисеева посмотреть сводку, но только утренняя» (цит. по копии записей дневника, относящихся к Тынянову. — АК). В комментариях ПДС (с. 648) цитированы записи от 16 и 17 июля. Из них явствует, что перед отъездом Тынянов передал рукописи Кюхельбекера Казанскому, который перевез их к себе14. Через год Казанский эвакуировался из Ленинграда. 7 ноября 1942 г. он составил записку об архивных материалах, находившихся в его квартире к моменту отъезда («Я был на квартире в последний раз на один лишь час (из госпиталя) 11.VI.42»). Помимо собственных «научного и литературного архива», картотек и библиотеки, а также переписки и руко" писей Каверина, Казанский называет «ценнейшее собрание рукописей», переданное ему Тыняновым, — «подлинные рукописи произведений Кюхельбекера, частью неизданные, Дневники его, письма к нему и его родным, неизданные, и др. бумаги его; несколько тетрадей рукописных сборников XVIII века, очень ценных, неизданных». В квартире поселились случайные люди, и «это положение, — писал Казанский, — внушает самые тревожные опасения за судьбу перечисленных культурных ценностей»15.

Опасения, как известно, в значительной мере оправдались16, хотя, учитывая указанные обстоятельства, количество сохранившихся рукописей Кюхельбекера следует признать достаточно большим (в настоящее время находятся главным образом в ГБЛ — см. обзор, указ. в прим. 2).

Единственным выявленным до сих пор источником тех неизданных текстов Кюхельбекера, автографы которых оказались утрачены, является помимо цитат и изложений в трудах Тынянова, его архив — копии, выписки, конспекты и т. п. Соответствующая работа будет продолжена редакцией «Тыняновских сборников».

При подготовке настоящей публикации оказали помощь М. О. Чудакова, З. Н. Поляк, В. А. Мильчина, В. Н. Сажин, М. Ш. Файнштейн, которым мы приносим искреннюю благодарность.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 В настоящей заметке и комментариях к публикуемым текстам использованы следующие сокращения: HT — Тоддес Е. А. Неизвестные тексты Кюхельбекера в записях Ю. Н. Тынянова // Пушкин и русская литература Рига, 1986; АК — архив В. А. Каверина. Т68 — Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1968; ЛН — Литературное наследство. М., 1954. Т. 59; ЛС — «Литературный современник»; К39 — Кюхельбекер В. К. Собр. соч. в стихах. Т. 1. Л., 1939. («Библиотека поэта». Большая серия); ПДС — Кюхельбекер В. К. Путешествие. Дневник. Статьи. Л., 1979; ДиВ. — Декабристы и их время. М.; Л., 1951; MT — «Московский телеграф»; СО — «Сын отечества».

2 Сосредоточение рукописей Кюхельбекера у Тынянова связано с распродажей коллекции А. Е. Бурцева. См.: Андроников И. Личная собственность // Новый мир. 1960. № 2. С. 186 (к сожалению, И. Андроников не коснулся этой темы в мемуарном очерке, написанном для Воспоминаний); Мстиславская Е. П. Творческие рукописи В. К. Кюхельбекера // Записки ОР ГБЛ. 1975. Вып. 36. С. 7; О судьбе Бурцева и его коллекции см. также в публикации С. В. Шумихина в наст. изд. Есть сведения, что непосредственные дела по покупке рукописей Тынянов имел с антикваром В. Камельницким (Каверин В. Письменный стол. М., 1985. С. 257).

3 Ср. ПИЛК, с. 430. Об источниках, названных в пунктах 2 и 3, см. Т68. С. 256, 258 и К39, с. LXII, LXXIX. Об эпистолярном наследии Кюхельбекера см. справки В. Н. Орлова: ДиВ. С. 27—28; ЛН. С. 395—396 (в обоих изданиях опубликованы большие подборки писем); библиография писем к Кюхельбекеру, сост. Л. Я. Вильде, — ЛН. С. 499—500; Немногие письма к нему вошли в издания последних лет М. А. Фонвизина, В. И. Штейнгейля, И. И. Пущина, С. П. Трубецкого.

4 Текст парижской лекции Кюхельбекера о русском языке (1821) был обнаружен только в 1951 г. (см. ЛН, публикация П. С. Бейсова).

5 Вошло в ее книгу «Литература в поисках реальности». Л., 1988.

6 Каверин В. «Здравствуй, брат. Писать очень трудно…» М., 1965. С. 31—32. Ср.: Он же. Эпилог. М., 1989. С. 219—220.

7 В тексте итоговой статьи Тынянова при ссылках на работу П. Медведева это имя оказалось заменено именем В. Орлова (!), а годом издания «Последнего Колонны» указан 1938-й (ЛС. 1938. № 10. С. 215; К39, с. LXXI).

8 Этим сочинениям посвящена серия известных работ Ю. Д. Левина, опубликовавшего переводы «Макбета» (Памятники культуры… 1981. М.,. 1983) и «Ричарда III» (Записки ОР ГБЛ. 1986. Вып. 45), а также «Рассуждение о восьми исторических драмах Шекспира…»; он же атрибутировал Кюхельбекеру «Мысли о Макбете» из «Литературной газеты» 1830 г.

9 Рукописи романа и статьи, находившиеся у Тынянова, утрачены. О содержании статьи см. К39. С. LXXIII, LXXVII; ср. ЛН. С. 459; ПДС. С. 95—96.

10 В литературном завещании поэта фигурирует еще одно произведение («Смерть»), рукописью которого Тынянов не располагал (К39. С. LXXVII).

11 Об этом списке (находящемся сейчас в ГБЛ) см.: Фомичев С. А. Заметки о грибоедовской текстологии // А. С. Грибоедов. Творчество. Биография. Традиции. Л., 1979. С. 195—196 (глава о «Кто брат…» написана совместно с П. С. Красновым).

12 Ср. в работе, написанной через три десятка лет: Гиллельсон М. И. П. А. Вяземский. Жизнь и творчество. Л., 1969. С. 115—119.

13 О связях и сотрудничестве Кюхельбекера и А. Н. Верстовского см. K39. С. XXXII, XXXVII—XXXVIII; Бочкарев В. Русская историческая драматургия … (1816—1825). Куйбышев, 1968. С. 178.

14 Здесь же говорится о проекте письма Тынянова к И. А. Бычкову с просьбой принять в ГПБ на хранение рукописи Кюхельбекера и других авторов. В дневнике Казанского этот эпизод изложен так: «На его беспокойство об архиве посоветовал ему написать письмо к Бычкову и продиктовал его ему, предлагал по дороге занести в Публ. б-ку. В последний момент он не решился дать мне его». Последняя фраза цитируется в ПДС и понята комментаторами как относящаяся к самому архиву, однако из приведенного контекста видно, что речь идет скорее о письме. Так или иначе, но рукописи не попали в ГПБ, чем и была предопределена их участь.

15 Записка Казанского находится в ЦГАЛИ, ф. 1501, он. 1, ед. хр. 152. Мы цитируем ее по копии в АК. На документе имеется еще одна дата — 5.1.43, по-видимому, указывающая, когда была сделана копия для Каверина. Л. Н. Тынянова и В. А. Каверин считали, что у Казанского находилось и некоторое количество рукописей самого Тынянова.

16 См. ПДС. С. 649; ЛН. С. 498, где сообщалось о том, что Ю. Г. Оксман в 1933 г. приобрел и в 1936 г. передал Тынянову 68 писем И. И. Пущина Кюхельбекеру, местонахождение которых после утраты части тыняновского архива неизвестно.

Е. Л. Тоддес

1. ПИСЬМО К Н. Г. ГЛИНКЕ

Публикуемое письмо было написано в Свеаборгской крепости и обращено к постоянному адресату — племяннику поэта Николаю Григорьевичу Глинке (1811—1839; отношение к нему К. выразил в дневниковой записи 26 мая 1840 г. — ПДС. С. 380).

Письмо легко входит в контекст литературных суждений поэта, эпистолярных и дневниковых, питавшихся в условиях одиночного заключения главным образом чтением старых журналов и возбуждавшихся при получении книг от родных и друзей. 27 апреля 1834 г. в письме племянницам К. спрашивал, «живы ли Крылов, Гнедич, Жуковский», выражал надежду — и тут же сомнение, что получит книги Жуковского и Пушкина. Последний «своих сочинений, которые два года тому мне обещал, поныне еще не вздумал отправить к отшельнику» (Декабристы. М. 1938. С. 171). О смерти Гнедича К. узнал только через полгода, но уже через три недели знал из MT о выходе в 1832 г. сборников Гнедича и Д. Давыдова — и 15 мая записал в дневнике: «То-то бы меня одолжили Пушкин или родные мои, если бы меня порадовали этими новинками! Особенно желалось бы мне почитать старика Дениса» (ПДС. С. 309). 17 мая он получил «давно ожидаемого» «Торквато Тассо» Кукольника и в течение ближайших дней формирует свое отношение к этому представителю нового литературного поколения (ПДС. С. 309—311; ЛН. С. 424), о котором через два года будет готов выступить в печати (см. письмо Н. И. Гречу от 13 апреля 1836 г. — ЛН. С. 459) и 3 августа 1836 г. напишет Пушкину: «Он стоит, чтоб, например, ты принял его в руки». В публикуемом письме один из первых развернутых отзывов на драматургию Кукольника (ср. ПДС. С. 361, 362, 364, 400 и др.).

27 мая 1834 г. К. получил от матери сочинения Гете (ПДС. С. 311; ЛН. С. 425); русских новинок (кроме упомянутой драмы Кукольника) у К. по-прежнему не было, иначе впечатления были бы зафиксированы в дневнике. Поэт перечитывает Гете и штудирует СО 1831—1833 гг. В сообщенной Тыняновым записи от 18 июля говорится о присланных Пушкиным книгах по истории Смутного времени (см. примечания к записям 1834 г. во втором разделе данной публикации). Наконец, 13 сентября К. записал: «Мне прислали пропасть книг, от которых должна же проснуться моя внутренняя жизнь, если она только не совершенно во мне исчахла» (ПДС, с. 332). Уже на следующий день в дневнике появляется запись о чтении Пушкина (вполне резонно предположение комментаторов об ошибке в тексте этой фразы в «Русской старине»; ср. запись 15 сентября), Кукольника и Катенина. «О Пушкине ни слова, — замечает здесь К., — надобно бы было сказать слишком много».

Написанное через два дня письмо Николаю Глинке и стало таким подробным разговором о Пушкине и трех других авторах. Наиболее эмоциональный пассаж Тынянов цитировал в своих работах дважды. Привел он и оценки «Демона» и «Черни». Остальной текст он использовать не успел.

Ряд высказываний поэта в этом письме тождествен или близок суждениям, зафиксированным в дневнике, — обычное соотношение его эпистолярных и дневниковых текстов там, где речь идет о литературе.

Печатается по копии рукой Тынянова: ЦГАЛИ, ф. 2224, он. 1, ед. хр 124, лл. 45—58. В прямых скобках — текст, зачеркнутый в подлиннике.

16.IX.1834

Давно, мой добрый Николай, я не беседовал с тобою. Не о чем было говорить: жизнь моя шла и шла своим чередом, — однообразна, спокойна, без похождений, без происшествий. И теперь со мной не случилось ничего нового: но благодарю вас, мои друзья, благодарю Александра Сергеевича, — книги, какие вы мне прислали, принесли мне несказанное наслаждение, особенно некоторые неизвестные мне доныне стихотворения Пушкина. Чтобы тебе дать [некоторое] понятие о моем вкусе и о том, что мне нынче нравится, назову здесь те из них, которые меня особенно поразили: 19 октября [первое] во 2 части, далее сцена из Фауста, Пророк, Ангел, Стансы, Поэт, Чернь — [во второй части], а в третьей Поэту, Ответ Анониму, Бесы (не смотря на то, что их изволит бранить Полевой), Моцарт и Сальери. Есть и другие в этих двух частях и в первой, почти столько же прекрасные, напр.: Утопленник, — но к ним по моему не принадлежит ни Демон, превозносимый Полевым, ни Вакхическая песнь: «Что смолкнул веселия глас». — Демон — воля ваша, не проистекает из души самого поэта, — это плод прихоти и подражания1; Вакхическая песнь — правду сказать — пьеса блестящая, — но и она не плод вдохновения. Пить за здоровье Разума может и должно нравиться Полевому, прозаику по ремеслу и душе; пить за здоровье разума и я порою готов: но Разум, просвещение, Паровые машины, Меркантильная система, прививание коровьей оспы etc. — предметы прекрасные и полезные, только не — в стихах. — Это ответ мой не Пушкину, а Полевому2. Демон и Вакхическая песнь сами по себе стихотворения, которые не портят собрания Пушкина, только не они же — краеугольный камень его славы. Если уж назначить какой-нибудь отдельной его пиэсе первое место между соперницами (что впрочем щекотливо и бесполезно), — я бы назвал: Чернь, по кр. мере это стихотворение мне в нынешнем расположении духа как-то ближе, родственнее всех прочих3. — Не удивляйся пестроте моего почерка: я не очень здоров и эти две страницы написал в 3 присеста. Возвратимся к Пушкину. Нет никакого сомнения, что он у нас единственный, законный наследник Державина: между этими двумя именами нет ни одного одинакои с ними славы и славы: вполне заслуженной4. Скажи ему это от меня, но главное, чтоб он презрел и презирал толки Судей Самозванцев. Он мне не прислал своей Полтавы: скажи ему, чтоб он поверил старику, что эта разбраненная Журналистами Поэма стоит не ниже, но выше всех его прочих, не исключая ни Цыган, ни Онегина5; это его Гофолия6. — Желал бы я поплатиться ему за все то, чем он подарил меня присылкою своих стихотворений7: читая их, я то рыдаю, как ребенок, то смеюсь, как старик, то пугаюсь, как девка. Скажи ему, что я целую мысленно его перси и голову, уста и руки, согревшие и создавшие, высказавшие и начертавшие этот полный, разнообразный, роскошный поэтический мир. За 19 октября я его Лицейский должник. Долг впрочем во всех случаях неуплатимый: мне во первых не написать ничего подобного, а во вторых то, что напишу, едва ли дойдет до него8.

Находиться в моем положении не очень комфортабельно (англ.)9. — Я опять, как ты заметишь по почерку, должен был прервать свое письмо, однако кончу же его сегодня; слава Богу легче. — Поговорим о других. Пестрые сказки Одоевского меня так и перенесли в 1824 год: но он шагнул вперед; есть тут вещи, истинно прекрасные, оригинальные10. — Катенин из моих любимцев; — но, правду молвить, собрание его можно бы несколько посократить. Сверх того — ужели Павел Катенин никогда не выправляет своих стихов? Они у него напечатаны без всякой перемены: человек, который так строго и тонко умеет оценить других, — ужели совершенно ослеплен насчет своих недостатков? Губят моего Павла Александровича эти Бахтины: Бог с ними!11 Сам ли он прислал мне свое собрание? — Желал бы я в таком случае, чтоб кто-нибудь ему сказал, как мне дорог этот знак его дружбы: но тогда, разумеется, критические мои замечания должны быть от него скрыты: он самолюбив и — очень. — Кукольник? Знаком ли ты с ним? И кому обязан я присылкою его: «Рука Всевышнего Отечество спасла» и его Тартини?12 — Если ты знаком с ним, скажи ему при случае, что с радостью признаю в нем высокой поэтический талант. Но — у нас стариков ведь никогда не обойдется без но! — вместе скажи ему, чтоб он заглядывал и почаще в наши Славянские книги; soit dit entre nous, — Русин то он довольно… плохой. Промахов против языка и довольно грубых много, особенно в его драме. Пусть Пушкин служит ему примером: Пушкин не пренебрегает механическою частию; он ею владеет, как никто из сверстников. Сверх того, Кукольник верно торопится: его начала в Тассе, в драме, в Тартини превосходны, а окончания из рук вон неудовлетворительны13. Характеры также слишком мало обдуманы; однако в драме два почти до конца выдержанных, истинно прекрасных: Минин и Марина; сцена между Пожарским и Мариною бесподобна. Нельзя того сказать о Трубецком: я полагал, что характер его дан стихом: «Он только стольник, я давно Боярин» и тогда было бы прекрасно. — Нет, надобно же было этого Трубецкого, ничтожнейшего перелета того времени, поднять на патриотические ходули! — Это повредило не только его очень не нравственному, да очень драматическому лицу14; но и целому, которое от того стало под конец вяло, бесцветно и вместе надуто. Поэт не должен иметь в виду иной цели, кроме Поэзии: а у Кукольника слишком заметно желание высказать мысли и чувствования очень похвальные и прекрасные, но превратившие его драму в Поэму — дидактическую, а дидактика смерть всякой поэзии15. — Распространяюсь об этом потому, что люблю талант Кукольника и многого от него ожидаю. Если ты знаешь его, скажи ему, что Парнасский инвалид шлет ему свое благословение и просит, чтоб он не сердился на замечания. — Бог свидетель — истинно благонамеренные. Целую тебя и Бориса16.

Ваш В. К.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Эта фраза о «Демоне» (и утверждение о том, что стихотворение не относится к сочинениям, составляющим «краеугольный камень его славы», — см. далее в письме) приведены Тыняновым в статье «Пушкин и Кюхельбекер» (Т68, с. 265; здесь же комментарии, в частности по поводу первопубликации «Демона» в «Мнемозине» Кюхельбекера — В. Одоевского). Ср. в дневниковой полемике с Булгариным 25 июля 1834 г.: «„Демон“ не проистек из глубины души поэта, а был написан потому, что должно же было написать что-нибудь в этом роде» (ПДС. С. 325).

2 К. обсуждает «Стихотворения Александра Пушкина» (ч. I и II — 1829, ч. III — 1832). Филиппика против Н. А. Полевого основана на важнейшем для К. противопоставлении «поэзия — проза» (ср. одноименную статью-1836 г.). и это вносит в спектр его высказываний о личности и деятельности издателя «Московского телеграфа» существенный оттенок. В высшей степени характерный для эстетики К. парадокс заключается в том, что" вместе с Полевым (к которому он, вообще говоря, относился с уважением, признавая, что «все, чего хотел я еще в 24-м году, Полевой осуществил в своем Телеграфе». — Декабристы. С. 171) под знак «прозы» в смысле указанного противопоставления попадает и Пушкин как автор «Вакхической песни» (а в записи 19 мая 18Э5 г. — и некоторых других лирических сочинений, см. примеч. 3; ср. применительно к «Повестям Белкина» — HT. С. 91, 93). При этом, увлеченный принципиальными вопросами, К., по-видимому, контаминирует в письме оценки пушкинской лирики, высказанные Полевым и Булгариным, и в одном случае даже приписывает первому суждения второго.

Вероятное происхождение этой контаминации таково. 25 июля 1834 г. К. делает подробную запись о «Письмах о русской литературе» Ф. В. Булгарина (СО. 1833. № 1, 6), в которой кратко сравнивает Булгарина с Полевым, останавливается на восторженной оценке автором пушкинского «Демона» и спорит с ней (см. примеч. 1). «Московский телеграф» также «превозносил» «Демона»; хронологически ближайшей была оценка Полевого в статье о «Борисе Годунове» (MT. 1833. Ч. 49. № 1. С. 141—145), но К., вероятнее всего, не читал ее; отзыва о ней нет в дневнике, а умолчание после ознакомления с большой, содержащей подробную характеристику творчества Пушкина статьей представляется почти невероятным. Кроме того, надо учесть, что упоминания о прочитанном в MT обрываются в конце мая 1834 г. на ноябрьских номерах 1832 г. (ПДС. С. 311), — далее К. переходит к чтению СО. Таким образом, вероятно, что К., говоря о «Демоне», исходил из своего недавнего спора с Булгариным. Привлечение же сюда именно Полевого может объясняться тем, что К. помнил предыдущие оценки «Демона» в MT: Н. Полевой ставил стихотворение в ряд пьес, в которых «заключены идеи глубоко философические» (хотя здесь же следовала характерная для критика реплика — «их родила фантазия поэта, а не философское самопознание») — MT. 1832. Ч. 46. № 15. С. 428; чтение этого номера в апреле — мае 1834 г. неоднократно зафиксировано комментаторами ПДС. Ср. суждение Кс. Полевого, который еще в 1829 г. (№ 10. С. 229) находил в «превосходном стихотворении» полное выражение байронического мира, — Булгарин спустя четыре года очень близок: к этой характеристике.