Темный человек (Бутков) — ДО

ТЕМНЫЙ ЧЕЛОВѢКЪ.

Повѣсть.

I.

Часу въ одиннадцатомъ ноябрьскаго утра, человѣкъ обыкновенной партикулярной наружности шелъ по Большой-Подъяческой-Улицѣ, заботливо всматриваясь въ ярлычки, мелькавшіе въ окнахъ домовъ. Вьюга крутила въ воздухѣ и бросала ему въ лицо хлопья сыраго снѣга. Два или три витязя питейнаго и золотопромышленнаго міра, проѣзжавшіе въ эту пору мимо его въ экипажѣ, называемомъ докторскою каретою, изнѣживъ слухъ свой итальянскими мелодіями, находили нѣкоторое эстетическое удовольствіе въ дикомъ воѣ вѣтра, подобно сибариту-гастроному, который, притупивъ вкусъ изъисканными яствами французской кухни, обращаетъ своенравный аппетитъ на несокрушимыя блюда суровыхъ и достопочтенныхъ отцовъ нашихъ. Что касается до этого пѣшехода, онъ, по-видимому, не раздѣлялъ удовольствія упомянутыхъ витязей: нѣсколько нечестивыхъ словъ, отрывисто произнесенныхъ имъ и несомнѣнно оскорблявшихъ личность погоды, показывали въ немъ человѣка съ своими особыми на этотъ счетъ понятіями. Наконецъ, не смотря на погоду, онъ рѣшительно остановился для чтенія вывѣсокъ и билетовъ, которыми были испещрены ворота, окна и стѣны капитальнаго дома, населеннаго представителями всѣхъ состояній.

Первое, что привлекло на себя вниманіе этого человѣка, было объявленіе господина Гоноровича о томъ, что «въ семъ домѣ, у кухмистерши Клеопатры Артемьевны, онъ, господинъ Гоноровичъ, имѣетъ жительство», и больше ничего: о главномъ, о томъ, что господинъ Гоноровичъ изобрѣлъ знаменитую растительную помаду изъ булыжнаго камня, было умолчано съ несвойственною людямъ нашего вѣка скромностію.

Прочитавъ это объявленіе, человѣкъ партикулярной наружности перешелъ къ обширной вывѣскѣ, на которой было изображено нѣчто весьма-квадратное и красное, съ надписью такого содержанія: «Трафімъ Кренделефъ грабы делаетъ идроги атпускаетъ сатвечающімъ траурамъ».

Рядомъ съ эгою вывѣскою была другая, на которую онъ также обратилъ вниманіе: на ней былъ намалеванъ широкою, можно сказать необуздаиною кистью красивый, въ венгерку одѣтый мужчина — не то благороднаго, не то обыкновеннаго человѣческаго званія — рѣшить трудно: узкій лобъ, зеленые, въ разныя стороны Глядѣвшіе глаза, трех-ярусный отлично-завитый хохолъ, полныя румяныя щеки, незамѣтно сливавшіяся съ маленькимъ игривой формы носомъ одинаково подтверждали то и другое предположеніе. По сторонамъ этого художественнаго произведенія было написано: «сдѣсь пьявки! стрігутъ ибрѣютъ! идамскіе головы убіраютъ! и рашки! цена за стрі: 10 ко. съ заві: и пабріться 20 ко.»

Бросивъ нетерпѣливый взглядъ на эту вывѣску, партикулярный человѣкъ рѣшился, однакожь, продолжать свои наблюденія и послѣ долгаго чтенія ярлыковъ и надписей на различныхъ вывѣскахъ, остановился съ улыбкою удовольствія предъ небольшою черною дощечкою, которая извѣщала пѣшеходовъ и созерцателей Большой-Подъяческой-Улицы о томъ, что

«Сдесь атпускаютъ кушинье

и нумѣра сдравами івадой

а каму угодна і!

састаломъ ибѣсонава!

а ценѣ спрасіть

въ Клѣопатры Артѣмовнѣ!»

— Послушай, любезный, гдѣ тутъ живетъ Клеопатра Артемьевна? спросилъ человѣкъ партикулярной наружности у дворника, усердно занимавшагося чисткою троттуара.

Дворникъ лѣниво обернулся, окинулъ партикулярнаго человѣка проницательнымъ взглядомъ, помолчалъ немного и снова принялся за свое дѣло.

— Я тебѣ говорю, дворникъ! Слышь, отвѣчай! повторилъ партикулярный человѣкъ, подступая къ дворнику съ такимъ выраженіемъ въ лицѣ и во всей своей фигурѣ, которое несомнѣнно доказывало гнѣвъ его.

Дворникъ, уразумѣвъ, что слишкомъ-опрометчиво нарушилъ свѣтскія приличія, мигомъ бросилъ метлу на троттуаръ, снялъ шапку съ головы и отвѣчалъ съ совершеннымъ подобострастіемъ:

— Клеопатра Артёмовна — коли та, што жильцовъ держитъ — будетъ тебѣ по ефтой лѣстницѣ.

— А въ которомъ этажѣ и нумерѣ?

— Да вотъ, какъ пойдетъ по ефтой лѣстницѣ, все вверхъ да вверхъ, такъ и дойдешь до четвертаго этажа… Тамъ ужь недалечко тебѣ будетъ и Клеопатра Артёмовна.

— Она живетъ въ четвертомъ этажѣ?

— Ну, нѣтъ, повыше будетъ маленько: какъ дойдешь до четвертаго этажа, такъ тутъ тебѣ будетъ лѣсенка — такъ, знашь, на право, а тамъ перильца будутъ деревянныя, а тамъ ужь лѣсенка будетъ на лѣво. Ну, вотъ, тутъ-то и есть.

— Значитъ, въ пятомъ она живетъ?

— Ну, пятаго-то не будетъ, а такъ оно — почти-што въ четвертомъ, только, знашь, маленько повыше: поверхъ карниза и пониже крыши. Вотъ, такъ оно и выходитъ, что маленько повыше!

Послѣ этого объясненія, дворникъ обратился къ своимъ служебнымъ обязанностямъ, ревностно взмахнулъ метлою по троттуару и такъ щедро окатилъ грязью и водою нижнюю часть партикулярнаго человѣка, что тотъ едва успѣлъ произнести общеупотребительное въ такихъ неожиданностяхъ междометіе, и поспѣшилъ на лѣстницу.

— Э! воскликнулъ дворникъ, озаренный внезапною мыслію, бросаясь съ метлою и шапкою въ рукахъ вслѣдъ за партикулярнымъ человѣкомъ: — баринъ, баринъ! Нёшто милости вашей хватера требуется?

— Что ты тамъ орешь? спросилъ партикулярный человѣкъ, остановившись вверху лѣстницы.

— Я, то-ись, хватера, штоль требуется?

— А что тебѣ?

— Мнѣ-то? Мнѣ — ничего! отвѣчалъ дворникъ въ размышленіи о томъ, для чего это онъ вздумалъ допрашивать человѣка.

— Оставь же меня, замѣтилъ партикулярный человѣкъ, снова поднимаясь по лѣстницѣ.

— Вѣстимо, оставимъ, пробормоталъ дворникъ: — эхъ, народецъ-то, подумаешь, въ Питерѣ живетъ! Господъ-то, господъ — только Господи упаси!

— Плошки сегодня, слышь? раздалось вдругъ въ ушахъ дворника. — Три перемѣны плошекъ — на каждую тумбу по три плошки, ста-ла-быть! Понимаешь?

— Слушаю, отвѣчалъ дворникъ, почтительно глядя въ глаза новому лицу, извѣстному подъ имепемъ Прохора Поликарпыча.

Новое лицо отвернулось. Дворникъ, сначала оробѣвшій, почувствовалъ возвращеніе своей всегдашней бодрости и отправился къ управляющему домомъ, чтобъ передать ему приказаніе Прохора Поликарпыча.

Въ то же время петербургское солнце, безъ вѣсти пропадавшее съ самаго начала осени, появилось-было на горизонтѣ въ видѣ мѣдной пуговицы и взглянуло сквозь сѣрыя облака на Большую-Подъяческую; блѣдный лучъ его пробрался даже въ квартиру содержательницы нумеровъ и кухмистерши Клеопатры Артемьевны, скользнулъ по крышкѣ шипучаго, докрасна-вычищеннаго самовара, принадлежавшаго отставному человѣку Ананію Демьяновичу, порадовалъ и пригрѣлъ на минуту самого Ананія Демьяновича, который, впрочемъ, отогрѣвался уже другою, болѣе надежною и существенною мѣрою — закутавшись въ халатѣ и кушая, обстоятельно и неторопливо, хорошій семирублевый чай, между-тѣмъ, какъ самъ самоваръ, своею красивою, вполнѣ-блестящею наружностью, своимъ веселымъ шумомъ возбуждалъ пріятныя ощущенія въ его расширявшемся сердцѣ и сообщалъ уму его легонькую, весьма, говорятъ, для здоровья полезную дѣятельность и даже нѣкоторое поэтическое пареніе, нисколько, однакожь, недоходившее до степени юношескаго мечтанія.

Видя, что Ананій Демьяновичъ, по всегдашнему своему обычаю, кушаетъ чай и находится въ совершенномъ благополучіи, что Клеопатра Артемьевна немножко нездорова, а впрочемъ имѣетъ силы браниться съ дворникомъ и кухаркою, что въ Большой-Подъяческой все, слава-Богу, по прежнему и никому не легче, и что Петербургъ все еще ждетъ возвращенія Леде изъ-за облаковъ и нашествія холеры изъ Московской-Губерніи, тусклое солнце снова исчезло куда-то и на безконечное время оставило Ананья Демьяновича, Большую-Подъяческую и всѣхъ ея жильцовъ, жилицъ и хозяекъ въ приличномъ для нихъ сумракѣ.

Снова вьюга и темь. Надъ городомъ повисъ плотный темносѣрый сводъ, очень-похожіи на калмыцкую кибитку, обитую войлокомъ. Это было время вожделѣнное для людей, абонировавшихся въ итальянской оперѣ, для хозяекъ, ростовщиковъ, откупщиковъ, гробовщиковъ и всѣхъ прочихъ почетныхъ состояній.

Въ это же время, комнаты съ дровами и водою, разнаго рода «нумѣра» и отвлеченныя пространства, разграниченныя одно отъ другаго воображаемою линіею — такъ-называемые углы, пріобрѣтаютъ уважительную цѣнность и наполняются жильцами. Подъяческая-Улица изобилуетъ помѣщеніями этого рода: въ нихъ обитдютъ преимущественно горюны и темные люди, большею частію совершенно кончившіе, иногда и начинающіе только трудный курсъ практической жизни. Тѣ изъ горюновъ и темныхъ людей, которые занимаютъ «особую» комнату, составляютъ малочисленный, но почетный и капитальный разрядъ въ своемъ обреченномъ сословіи; другіе, которымъ никакъ нельзя и обстоятельства не позволяютъ жить въ особой комнатѣ, берутъ своею многочисленностію и какою-то роковою общностію своихъ интересовъ и нуждъ. Это горюны и темные люди по превосходству: они существуютъ съ неизъяснимою цѣлью и непостижимыми средствами.

Темный человѣкъ имѣетъ притязанія на всѣ житейскія удобства, о которыхъ онъ слышитъ и которыя видитъ въ Петербургѣ. Во что бы то ни стало, только онъ непремѣнно проживетъ лѣто на какихъ-то островахъ или даже въ Калинкиной-Деревнѣ, а на зиму считаетъ нужнымъ устроиться порядочно въ Подъяческой-Улицѣ, и съ этою цѣлью высматриваетъ опытнымъ глазомъ другаго темнаго человѣка, предположившаго себѣ ту же самую цѣль. И вотъ, нужда сводитъ и знакомитъ ихъ, и они составляютъ планы для житья вмѣстѣ, въ одной комнатѣ, но на разныхъ началахъ: чай и сахаръ пополамъ, а все прочее, въ особенности табакъ, имѣть каждому свой собственный и съ хозяйкою вести разсчетъ каждому за свою душу; предусмотрительно опредѣляютъ дни и числа, въ которые можно, общими средствами, въ складчину, произвести нѣкоторый домашній пиръ; изъясняютъ взаимно всѣ замѣченныя въ себѣ каждою изъ договаривающихся сторонъ хорошія качества, а также недостатки — впрочемъ, недостатки изъясняются такимъ образомъ, что они кажутся прекраснѣе самой добродѣтели, и, только спустя достаточное время послѣ взаимной исповѣди, оказываются, въ-послѣдствіи, дѣйствительно недостатками.

При всемъ разнообразіи условій и началъ такого братскаго сожительства, поставляется непреложно-обязательнымъ для обѣихъ договаривающихся сторонъ важное правило, что на счетъ любви и нѣжныхъ отношеній къ хозяйкѣ, ея жилицамъ и прислужницамъ дозволяется каждому имѣть свои виды и искательства, независимо отъ своего сожителя, а потомъ уже каждому оставаться при своемъ и въ чужія сани не лѣзть. А если такой, тоже весьма-возможный случай выйдетъ, что одному изъ сожителей достанется все, а другому ничего, то случай этотъ не обращается въ обиду для той стороны, которой ре досталось ничего, и торжествующая сторона должна всемѣрно воздержаться отъ оскорбительно-насмѣшливыхъ по этому поводу разговоровъ и намековъ.

Вообще, опытные темные люди, договариваясь о братскомъ сожительствѣ въ одной комнатѣ, бываютъ настроены самымъ общежительнымъ образомъ и условливаются «на счетъ всего», что только можетъ содѣйствовать вѣчной между ними тишинѣ и неизмѣнному братолюбію, и, поселившись, наконецъ, въ одной комнатѣ, проводятъ первый день своего сожительства въ сердечныхъ изліяніяхъ, во взаимной дружбѣ и предупредительности; поговариваютъ о покупкѣ коммода для храненія въ немъ неизвѣстно какого имущества, и о предстоящихъ имъ въ будущее лѣто пріятныхъ хожденіяхъ въ Екатерингофъ и на Крестовскій-Островъ. Этотъ самый сюжетъ, съ нѣкоторыми отступленіями и варьяціями, развиваютъ они еще нѣсколько дней, что не мѣшаетъ имъ, однакожъ, выказываться одному передъ другимъ со стороны своего характера, экономическихъ взглядовъ, идей и убѣжденій. Потомъ, вполнѣ выказавшись одинъ передъ другимъ этою важною стороною, они начинаютъ пустѣть и пошлѣть понемногу, а какъ только они, волею и неволею, обозначились взаимно такимъ неутѣшительнымъ образомъ, то сюжетъ для дѣльнаго, отчасти остроумнаго, отчасти назидательнаго разговора, истощается, и въ общей ихъ комнатѣ водворяется насильственное молчаніе, отъ котораго уже небольшой переходъ къ совершенному разрыву союза: какой-нибудь двусмыелейный шопотъ одного изъ сожителей за перегородкою принимается другимъ на свой счетъ, и вдругъ происходитъ между ними откровенное объясненіе, съ примѣсью укорительныхъ и всякаго рода сильно звѣнящихъ выраженій. Раскраснѣвшись и задыхаясь отъ гнѣва, они вспоминаютъ о свѣчномъ огаркѣ, принадлежащемъ одному, а сожженномъ другимъ, о табакѣ, можетъ-быть, трубокъ на пять, выкуренномъ такимъ же хищническимъ образомъ, о калошахъ, очевидно бывшихъ въ употребленіи въ отсутствіе истиннаго ихъ владѣльца, и вообще о предметахъ существенной, всемірной важности — о рубляхъ, полтинахъ и копейкахъ, которыми измѣряются чинимые ими другъ-другу оскорбленія и убытки. Если же вглядѣться въ нихъ пристальнѣе, то окажется, что тутъ рубли, полтины, копейки и всѣ существенные интересы играютъ второстепенную роль, даже служатъ только благовиднымъ предлогомъ къ защитѣ другаго отвлеченнаго интереса, искони драгоцѣннаго всему роду человѣческому — дѣло идетъ и вражда возникаетъ и разгорается все изъ-за того же проклятаго самолюбія, все изъ тревожнаго чувства собственнаго достоинства; а они, сердечные, даже и не подозрѣваютъ истинной причины своего разрыва, и, прострадавъ въ общемъ сожительствѣ мѣсяцъ, другой, а по нуждѣ и третій, разстаются со взаимнымъ неукротимымъ озлобленіемъ, считая одинъ другаго величайшимъ негодяемъ въ свѣтѣ и мѣняясь такими сильными упреками: — весь табакъ выкурилъ! — всѣ огарки сжегъ! — калоши износилъ! — съ кухаркою шептался на счетъ того, что шляпа не циммермановская, какъ-будто самъ носитъ циммермановскую шляпу! — все хвастаетъ, что знакомъ съ офицеромъ! — все говоритъ, что знать онъ никого не хочетъ и что люди пѣшки! — о доброй нравственности и безукоризненномъ поведеніи отзывался съ насмѣшкою, какъ сочинитель какой-нибудь! — низкій человѣкъ! — великій человѣкъ!

Испытавъ разовъ двадцать горькую неудачу въ житьѣ пополамъ на благородныхъ кондиціяхъ, темный человѣкъ убѣждается окончательно въ испорченности петербургскихъ нравовъ, и такъ-какъ ему не по карману наемъ цѣлой комнаты для одного себя, то онъ поселяется въ благопристойномъ углу, у какой-нибудь хозяйки: значитъ, живетъ-себѣ совершенно особо отъ людей, занимающихъ другіе углы въ одной съ нимъ комнатѣ. Ихъ тутъ хоть и четверо всѣхъ живетъ, и еще, можетъ-быть, къ вечеру явится четверо или пятеро — потому-что число угловыхъ жильцовъ зависитъ отъ средствъ помѣщенія — однакожъ, онъ не имѣетъ съ ними никакихъ разсчетовъ и проводитъ дни свои въ покоѣ, на своемъ диванѣ, за своими ширмами, имѣя въ виду собственный самоваръ и всякіе интересы, у которыхъ нѣтъ ничего общаго съ самоваромъ и интересами прочихъ обитателей этой комнаты, подобно ему разобщившихся съ внѣшнимъ міромъ и сосредоточившихся за своими ширмами и перегородками.

Клеопатра Артемьевна занимала обширную квартиру между карнизомъ и крышею капитальнаго дома въ Большой-Подъяческой. Комнаты и жильцы у нея были всякаго разбора: были комнаты особыя, выкрашенныя въ темносиній цвѣтъ, съ окнами, изъ которыхъ простирался видъ будто-бы на улицу, а въ-самомъ-дѣлѣ только на крыши и трубы противоположныхъ домовъ, и въ тѣхъ комнатахъ жили люди и даже господа порядочные, одинокіе, которые могли кстати блеснуть стеариновыми свѣчами, получали, можно сказать, достаточный для своего существованія доходъ и всегда имѣли что заложить въ случаѣ какой-нибудь неожиданной надобности въ рубляхъ; у нихъ даже водились разные напитки, услаждающіе человѣка въ терпимыхъ имъ невзгодахъ и равномѣрно доводящіе его до непредвидѣнныхъ непріятныхъ приключеній. Притомъ же, они, въ ожиданіи холеры, которая, можетъ-быть, и вовсе раздумаетъ посѣтить Большую-Подъяческую, обзавелись изъ мудрой предосторожности такъ-называемою холерною настойкою и нашли ее не только холернымъ, но даже универсальнымъ лекарствомъ, подобно сигарамъ Распайля, излечивающимъ душу и тѣло отъ всяческихъ бѣдъ и напастей. Были также комнаты общія, весьма-просторныя и удобныя для житья въ нихъ артелью, компаніею, обществомъ и братствомъ — смотря по тому, къ какому роду общительности способны ихъ обитатели. Такихъ комнатъ было двѣ, изъ которыхъ одна служила столовою для всѣхъ, вообще жильцовъ и нахлѣбниковъ Клеопатры Артемьевны, также ея гостиною, а въ нѣкоторыхъ случаяхъ и трибуналомъ, гдѣ Клеопатра Артемьевна творила судъ и расправу тѣмъ изъ жильцовъ, которые съ прямой дороги исправнѣйшаго платежа за квартиру повернули вдругъ на кривой, неудобный путь всякаго лукавства и злочестивой лжи, назначенія фантастическихъ сроковъ, изобрѣтенія невѣроятныхъ ожиданій, полученія откуда-то рублей, и проч., и проч. Другая комната была раздѣлена на четыре квартиры, въ просторѣчіи называемыя углами: въ нихъ, въ этихъ углахъ, жили тоже очень-хорошіе люди, только не обществомъ, и не пополамъ, а каждый самъ-по-себѣ, на свой собственный счетъ.

Въ этой-то самой комнатъ, раздѣленной на углы, солнечный лучъ, мгновенно блеснувшій, озарилъ Ананія Демьяновича и его самоваръ. Ананій Демьяновичъ былъ тутъ у себя, полнымъ хозяиномъ. Ему принадлежало пространство комнаты между печкою и окномъ, аршина три въ длину, и аршина два въ ширину. На этомъ пространствѣ помѣщался кожаный диванъ, возлѣ дивана коммодъ, выкрашенный подъ орѣхъ, и передъ диваномъ столикъ подъ красное дерево. Диванъ былъ постоянно занятъ особою Ананія Демьяновича, который любилъ препровождать досужее время въ горизонтальномъ положеніи; на коммодѣ сіялъ его толстобокій, ненаглядный самоваръ, большею частію называемый барономъ; тамъ же стояли двѣ чашки чайныя, два стакана и прочая чайная посудина, отличавшаяся необыкновенною чистотою; на письменномъ столѣ было размѣщено въ строгомъ порядкѣ прочее имущество Ананія Демьяновича: баночка съ мусаговскою помадою, флакончикъ съ духами Самохотова, порожняя бутылка, бывшая когда-то подъ шампанскимъ, и потому стоявшая здѣсь для тона, черепушки съ чернилами, и избранная библіотека, какъ-то: академическій календарь минувшаго 1800 года, письмовникъ господина Курганова, святцы гражданской печати, тожь кіевской печати, Шемякинъ судъ, каллиграфическій табель о рангахъ, съ обозначеніемъ противъ каждаго ранга мѣры денежнаго вознагражденія за нанесеніе ему безчестія, наконецъ, переложеніе ассигнаціи на серебро, а сего на оныя.

Ананій Демьяновичъ отвелъ свою душу чаемъ, прибралъ, какъ слѣдуетъ, свое скромное жилье и воспарилъ-было разогрѣтымъ воображеніемъ туда, туда — гдѣ цвѣтутъ лимоны… но скоро долженъ былъ «воротиться домой» по экстренному случаю: знакомый ему колокольчикъ въ передней вдругъ зазвенѣлъ и долго, сколько силы въ немъ было, заливался дребезжащими звуками. По-настоящему, этотъ звонокъ нисколько не относился къ Ананію Демьяновичу, и онъ могъ-себѣ парить куда ему угодно; но Ананій Демьяновичъ, имѣя много досужаго времени, страдалъ раздраженіемъ любопытства и любознательности. Любопытства-ради перечиталъ и изучилъ онъ свою избранную библіотеку, и даже изъ нѣкоторыхъ книгъ, какъ, напримѣръ, изъ Курганова письмовника и переложенія ассигнацій на серебро, почерпнулъ нѣчто для развитія и украшенія своего ума; — изъ любознательности познакомился онъ со всѣми жильцами и единственною жилицею Клеопатры Артемьевны, и больше ему нечего было дѣлать на бѣломъ свѣтѣ, какъ упражнять, по мѣрѣ возможности, свое любопытство и свою любознательность. Теперь ему весьма-желательно было знать, кого, къ кому и зачѣмъ-это принесло въ такую погоду, что и глядѣть-то на нее изъ окна какъ-то страшно? Для разрѣшенія этого вопроса, онъ отправился въ переднюю, куда только-что вошелъ человѣкъ партикулярной наружности, занимавшійся, нѣсколько минутъ тому, чтеніемъ вывѣсокъ и объявленій, украшавшихъ фасадъ капитальнаго дома въ Большой-Подьяческой-Улицѣ. Клеопатра Артемьевна, встревоженная необыкновеннымъ звономъ пришельца, была уже тутъ и смотрѣла ему въ глаза вопросительно и съ нѣкоторою робостію.

Человѣкъ партикулярной наружности имѣлъ, по-видимому, лѣтъ тридцать. Прежде, чѣмъ онъ заговорилъ, по лицу его и по глазамъ, выражавшимъ суровость и степенность, уже можно было догадаться, что онъ не простой какой-нибудь человѣкъ; Ананій Демьяновичъ, искусившійся въ наблюденіи и опредѣленіи разныхъ встрѣчавшихся ему физіономій, опредѣлилъ этого человѣка по меньшей мѣрѣ въ надворнаго совѣтника, а не то, такъ въ какого-нибудь барона — такъ сановито было выраженіе лица и глазъ его, и только одно это выраженіе давало понятіе о сановитости пришельца: по одеждѣ — ничего нельзя было заключить о немъ. Онъ былъ одѣтъ въ коричневое достаточно-подержанное пальто, съ вытертымъ бархатнымъ воротникомъ; на головѣ имѣлъ шляпу, тоже не послѣдняго фасона и какъ-будто вовсе не циммермановскую, а въ рукахъ палку такой толщины, которая несомнѣнно возбуждала къ нему благоговѣніе въ извощикахъ и собакахъ. Не снимая шляпы, только прикоснувшись къ ней рукою, онъ обратился къ Клеопатрѣ Артемьевнѣ съ замѣчаніемъ:

— А квартира-то не очень-высока и лѣстница не очень-гадка: жить можно!

— Конечно, отвѣчала Клеопатра Артемьевна, изумленная страннымъ замѣчаніемъ партикулярнаго человѣка.

— Что, здѣсь отдается комната? спросилъ посѣтитель.

— Отдается, отвѣчала Клеопатра Артемьевна и, видя, что незнакомецъ все еще не снимаетъ шляпы, какъ-будто по горделивому убѣжденію въ своемъ неизмѣримомъ превосходствѣ надъ людьми, живущими «не очень-высоко», продолжала, возвысивъ голосъ до надлежащаго хозяйскаго тона: — вамъ, что ли, нужна комната?

— Мнѣ. А вы здѣсь, вѣроятно, хозяйка? Вы сами-то и есть Клеопатра Артемьевна?

Тутъ только, получивъ утвердительный отвѣтъ, онъ снялъ шляпу и поклонился Клеопатрѣ Артемьевнѣ.

— Что жь, можно посмотрѣть эту комнату?

— Можно. А вы… какіе вы такіе?

— Что-о-съ? спросилъ партикулярный человѣкъ такимъ тономъ, что Клеопатра Артемьевна смутилась.

— Я говорю, отвѣчала она съ непреодолимою робостью': — что комната есть… всего только и есть одна комната свободная.

— Такъ не стойте же на дорогѣ и покажите мнѣ эту комнату. Нечего разговаривать по пустякамъ, замѣтилъ незнакомецъ, проходя впередъ къ полуотвореннымъ дверямъ пустой и холодной комнаты. — Эта, что ли? да какъ она у васъ ходитъ: съ мебелью или безъ мёбели?

— Какъ есть.

Комната была мёблирована старымъ диваномъ, двумя стульями, маленькимъ ветхимъ коммодомъ и письменнымъ столомъ.

— А что вы хотите за эту комнату?

— Она у меня «съ обѣдомъ ходитъ», замѣтила Клеопатра Артемьевна.

— Хорошо; что же вы хотите?

— Пятьдесятъ два съ полтиною.

Ананій Демьяновичъ, доселѣ бывшій молчаливымъ слушателемъ разговора партикулярнаго человѣка съ Клеопатрою Артемьевною, почувствовалъ настоятельную надобность и совершенно-удобный случай принять участіе въ этомъ разговорѣ. Выступивъ на одинъ шагъ впередъ, онъ сказалъ незнакомцу съ свободою, свойственною порядочному человѣку и съ самоувѣренностью человѣка довольнотаки пожившаго на свѣтѣ:

— На серебро выходитъ ровно пятнадцать!

— Это я и безъ васъ знаю, замѣтилъ партикулярный человѣкъ съ тою же самою свободою и самоувѣренностью. Ананій Демьяновичъ, будто окаченный вдругъ холодною водою, подался безмолвно вглубь корридора.

— Такъ я могу и занять эту комнату — хоть сейчасъ? спросилъ партикулярный, снова обращаясь къ Клеопатрѣ Артемьевнѣ.

— Когда вамъ угодно… А кто жь вы такіе?

— Я-то? Дѣло, кажется, извѣстное: если человѣкъ нанимаетъ квартиру на чердакѣ, то ужь онъ — темный человѣкъ.

— Я на-счетъ того спрашиваю, что, дескать, изъ какихъ вы: изъ благородныхъ, или изъ нѣмцевъ?

— Объ этомъ вы узнаете кое-что изъ моего паспорта, а теперь разспрашивать меня я вамъ не совѣтую. Бабье любопытство у васъ, матушка, больше ничего. Я уже впередъ, не спрашивая васъ, знаю, на чемъ вы помѣшаны: вы бѣдная, отставная, благородная вдова — вы знаете, сколько вамъ слѣдуетъ за безчестье и сколько другому кому, человѣку попроще, слѣдуетъ… Да я-то, матушка, знать не хочу ничего этого. У меня прислуга держи ухо востро и хозяйка безъ толку не ярись! (Клеопатра Артемьевна почувствовала глубочайшее негодованіе противъ этой выходки неизвѣстнаго наемщика квартиры.) Деньги за квартиру я всегда плачу впередъ, за мѣсяцъ, или за два, за три — это для меня все равно (негодованіе Клеопатры Артемьевны быстро перешло въ робкую почтительность), а потомъ уже прошу не разговаривать со мною: самоваръ подать, комнату убрать и безъ зову, безъ звонка въ нее не входить и никого ко мнѣ безъ доклада не впускать… Мало ли какой народъ ходитъ! Ко мнѣ, впрочемъ, рѣшительно никто не ходитъ, да все-таки, на всякой случай, не худо знать здѣшней прислугѣ, что я не потерплю, чтобъ ко мнѣ пускали, безъ моего приказанія, всякаго желающаго видѣть меня… и служить мнѣ отъ числа до числа вѣрою и правдою, а не то, чтобъ только за день до полученія денегъ… Нѣтъ, у меня на всякіе такіе случаи свои порядки заведены!

Этою рѣчью партикулярный человѣкъ окончательно сбилъ съ толку Клеопатру Артемьевну и Ананія Демьяновича. Клеопатра Артемьевна имѣла уже всѣ причины къ тому, чтобъ считать его жильцомъ сановитымъ и строптивымъ, съ которымъ трудно будетъ поладить; но высказанныя имъ правила относительно платежа денегъ за квартиру приходились ей крѣпко по-сердцу: жильцы такого разбора очень-рѣдки, и хозяйки дорожатъ ими; какъ же тутъ быть? думала она въ нерѣшимости: отказать такому взъискательному жильцу, чтобъ не нажить себѣ хлопотъ, или рискнуть — отдать ему комнату и получить отъ него разомъ побольше денегъ?

— Согласны ли вы на мои условія? спросилъ партикулярный человѣкъ своимъ обыкновеннымъ суровымъ тономъ, который обличалъ въ немъ особу сановитую.

— Согласна-то я согласна, отвѣчала Клеопатра Артемьевна съ прежнею нерѣшительностью, колеблясь двумя важными противоположными вопросами, — только вотъ какое дѣло: у меня, милостивый государь, все жильцы хорошіе, благородные и спокойные. Петръ Максимовичъ Канарейкинъ-Сладкопѣвовъ — служитъ по питейной части. Ананій Демьяновичъ Тыквинъ — это вотъ они самые, они нигдѣ не служатъ, потому-что отставные (Ананіий Демьяновичъ съ сладкою улыбкою поклонился партикулярному человѣку, который, посмотрѣвъ на него искоса, произнесъ величественно: «гм!»). Господинъ Гоноровичъ, изъ Витебска, тоже говоритъ, что скоро отъищетъ свое право, а теперь помаду и прочее дѣлаетъ, да еще Калачовъ Александръ Владиміровичъ, теперь онъ мѣщанинъ, покамѣстъ, а впрочемъ уже состоитъ по бумажной части, да еще одна дѣвица, вотъ тутъ рядомъ маленькую комнатку занимаетъ — гувернанткой была, вотъ и всѣ… а такихъ… мастеровыхъ я не держу!

Когда Клеопатра Артемьевна съ коварною цѣлью сказала, что мастеровыхъ она не держитъ, партикулярный человѣкъ, промолчавъ нѣсколько секундъ, какъ-бы все еще ожидая отъ нея отвѣта, снова спросилъ:

— Что же, согласны вы на мои условія?

— А мастеровыхъ я не держу, повторила Клеопатра Артемьевна рѣшительнымъ тономъ.

— А мастеровыхъ вы не держите… Ну-съ, что же дальше?

— И сочинителей я не держу… не говоря про нихъ худаго слова, такъ-таки просто не могу пустить въ жильцы къ себѣ сочинителя.

— И сочинителей вы не держите — хорошо; только мнѣ до этого надобности нѣтъ никакой: я вовсе не считаю нужнымъ знать, что вы не держите мастеровыхъ и сочинителей и держите людей благороднаго званія, которые уже числятся, или скоро будутъ числиться гдѣ-то! Я все про свое вамъ толкую: согласны ли вы на мои условія?

— Согласна! отвѣчала Клеопатра Артемьевна, чувствуя безсиліе свое узнать преждевременно, что за человѣкъ такой этотъ наемщикъ комнаты: — только деньги за квартиру впередъ, милостивый государь, продолжала она, рѣшившись воспользоваться высказанными имъ на тотъ счетъ правилами, — деньги по-крайнѣй-мѣрѣ за мѣсяцъ впередъ — это ужь какъ всюду водится.

— За мѣсяцъ? спросилъ партикулярный.

— Конечно, если бы за два, какъ вы сами сказали, я была бы вамъ очень-благодарна… управляющій такой… чуть первое число, онъ ужь и шлетъ дворника.

— Мнѣ все равно. Я заплачу вамъ и за три мѣсяца.

— За три? произнесла Клеопатра Артемьевна съ видомъ изумленія и недовѣрчивости.

— За три! повторилъ Ананій Демьяновичъ, снова выступивъ впередъ и почтительно глядя на таинственнаго наемщика комнаты.

— Ну, что жь? за три, такъ за три, отвѣчалъ незнакомецъ: — я заплачу вамъ теперь же, а черезъ полчаса переѣду: у меня сборы невелики.

Онъ вынулъ изъ кармана бумажникъ весьма-почтенной толщины и заплатилъ Клеопатрѣ Артемьевнѣ наличными рублями, по обѣщанію.

— А вотъ вамъ и мое имя, сказалъ онъ, подавая Клеопатрѣ Артемьевнѣ карточку. До свиданья; я переберусь въ эту комнату черезъ полчаса…

Потомъ партикулярный человѣкъ, благосклонно кивнувъ головою будущей хозяйкѣ и будущему сосѣду, ушелъ, а они долго еще думали о чемъ-то, стоя на одномъ мѣстѣ, и ничего не могли придумать, изумленные и озадаченные несомнѣнымъ превосходствомъ его надъ всѣми извѣстными имъ жильцами Большой-Подъяческой-Улицы.

Наконецъ, Ананій Демьяновичъ очнулся первый, и въ ту же минуту вспомнилъ, что можно навести справку по-крайней-мѣрѣ объ имени грубаго и тароватаго незнакомца.

— А какъ его, позвольте, Клеопатра Артемьевна, онъ вамъ карточку оставилъ… позвольте же, позвольте… Жилецъ и хозяйка, устремивъ пытливые взоры на карточку, прочитали слѣдующее:

«Купецъ Петръ Андреевичъ Корчагинъ».

— Только-то! воскликнули они разомъ съ такимъ изумленіемъ, какъ-будто ожидали прочитать на этой карточкѣ имя богдахана китайскаго.

II.

Вообще, появленіе въ домѣ новаго жильца, смотря по дѣйствительной или кажущейся важности этой особы, производитъ болѣе или менѣе сильное и продолжительное броженіе въ умахъ большинства туземныхъ обывателей, доводящихся новому жильцу сосѣдями, и даже вовсе постороннихъ ему, но только по своей натурѣ глубоко сочувствующихъ всему происходящему въ тѣсныхъ предѣлахъ ихъ жительства и дѣятельности. Кто бы онъ ни былъ, важный ли баринъ, занявшій бельэтажъ въ пятнадцать комнатъ, съ конюшнями, сараями, ледниками и прочими угодьями, или горюнъ какой-нибудь, темный человѣкъ, поселившійся гдѣ-нибудь «высоко подъ небесами», въ странномъ помѣщеніи, называемомъ особою комнатою съ дровами и прислугою, — онъ все-таки на нѣкоторое время дѣлается предметомъ заботливаго изученія для людей мыслящихъ и наблюдательныхъ, и вслѣдъ за такимъ изученіемъ всякое въ немъ качество, даже все существо его, общественное значеніе и нравственное достоинство подвергается безпристрастной и рѣшительной оцѣнкѣ. Впрочемъ, полнаго, многосторонняго разбора удостоиваются только нѣкоторыя исключительныя лица, остановившія на себѣ какою-нибудь неожиданною, оригинальною чертою особое вниманіе упомянутыхъ мыслящихъ и наблюдательныхъ людей. О большей части новыхъ жильцовъ, по ихъ многочисленности и нравственному однообразію, послѣ краткаго, но дѣятельнаго розъиска о нихъ, произносится рѣшительный приговоръ, основанный на общеупотребительномъ въ обыкновенныхъ случаяхъ доводъ, что отъ человѣка такого-то званія или этихъ примѣтъ ничего добраго ожидать нельзя; что люди этого званія или этихъ примѣтъ происходятъ изъ Вологодской-Губерніи — такъ ужь тутъ дѣло извѣстное, или даже, что всѣ такіе люди — жиды. Управляющій домомъ, его тѣнь и правая рука — дворникъ, и ихъ общая жертва — хозяйка (разумѣется, если дѣло идетъ о человѣкѣ, поселившемся у хозяйки) трактуютъ новаго жильца нѣсколько-иначе и рѣшаютъ его репутацію на другихъ началахъ, какъ-то: на чистотѣ его паспорта, на его величаніи, или просто званіи, обозначаемомъ въ паспортѣ, и преимущественно — на степени исправности его въ платежѣ условленнаго количества рублей и копеекъ за квартиру: внимательность или пренебреженіе ихъ къ своему жильцу зависятъ отъ болѣе или менѣе совершеннаго и блистательнаго удовлетворенія съ его стороны этимъ тремъ началамъ, на которыхъ основано бытіе человѣка.

Изучивъ новаго жильца съ участіемъ, доходящимъ иногда до болѣзненнаго раздраженія мозга, и порѣшивъ окончательно, что онъ за человѣкъ такой, какая онъ птица, или какого поля ягода, люди любознательные, или поставленные съ нимъ въ отношенія, обращаютъ свою проницательность на другія лица, вновь-появившіяся откуда-то на ихъ благоусмотрѣніе, и тутъ уже случается, что жилецъ, недавно судимый и цѣнимый въ качествѣ новаго жильца, самъ начинаетъ судить и цѣнить всякое человѣческое существо, поселившееся въ одной съ нимъ сферъ.

Переѣздъ Корчагина въ квартиру Клеопатры Артемьевны произвелъ особое, исключительное впечатлѣніе на всѣхъ, къ кому только онъ могъ относиться: на дворника, на управляющаго домомъ, на Клеопатру Артемьевну съ ея Степанидою, кухаркою, и на всѣхъ ея жильцовъ, которые приходились такимъ образомъ естественными сочувствователями, сосѣдями и судьями Корчагину. Только впечатлѣніе это было различное: Степанида, напримѣръ, получившая отъ Корчагина щелчокъ и двугривенный при самомъ переѣздѣ его и освѣдомленіи о ея роли въ этой квартирѣ, бывшая притомъ свидѣтельницею поразительной, дотолѣ невиданной и неслыханной его уплаты за квартиру впередъ за цѣлые три мѣсяца, почувствовала къ Корчагину совершенно-холопскую боязнь и разсказала о всемъ происшедшемъ своему земляку и дворнику Сидору; Сидоръ, которому Корчагинъ вручилъ свой паспортъ, для записки въ полиціи, съ присовокупленіемъ полтинника и двусмысленной фразы, поспѣшилъ «заявить» управляющему, какъ о необыкновенномъ происшествіи, что поселился въ домѣ, у мадамы кухмистерши, больно-хорошій жилецъ: заплатилъ ей впередъ за три мѣсяца наличными и вообще смотритъ козыремъ, ни за что бранится, ни за что на водку даетъ. Управляющій домомъ, удостовѣрясь въ безукоризненной чистотѣ паспорта купца Корчагина, немедленно восчувствовалъ къ нему сильное уваженіе, вспомнилъ, что Клеопатра Артемьевна сама должна ему, управляющему, за квартиру и отправился къ ней, чтобъ освѣдомиться о ея здоровьи, да ужь кстати поздравить ее съ хорошимъ жильцомъ и получить отъ нея что слѣдуетъ.

Что касается до самой Клеопатры Артемьевны и ея старѣйшаго и исправнѣйшаго жильца, Ананья Демьяновича, на нихъ Корчагинъ произвелъ непріятное, безотчетно-тягостное впечатлѣніе. Его грубыя выходки и даже щедрая плата за квартиру были для нихъ новы, необъяснимы и все какъ-то озадачивали ихъ, ставили въ тупикъ. Даже казалось имъ, что онъ, съ своимъ полнымъ бумажникомъ, болѣе похожъ на муромскаго помѣщика, проявляющаго свое достоинство въ древнемъ городѣ Муромѣ, нежели на купца или мѣщанина, нанимающаго маленькую комнату въ столичномъ городѣ Петербургѣ, въ Большой-Подъяческой-Улицѣ, у женщины и хозяйки благороднаго званія и въ благородномъ сосѣдствѣ. Да и приняли они его сначала за какую-то важную особу, тогда какъ въ самомъ-то дѣлѣ онъ то же, что и другіе — темный человѣкъ! И переѣхалъ онъ сюда какъ-то странно, не по-людски, хотя и черезъ полчаса, по обѣщанію. Онъ какъ-будто вовсе не переѣзжалъ — извощика никто не видалъ: самъ онъ своими руками принесъ въ свою новую квартиру вязанку книгъ и портфёль съ бумагами, маленькій чемоданъ, узелокъ какой-то и небольшой самоваръ. Сомнительно было, но казалось также вѣроятнымъ, что онъ всю эту безобразную и тяжелую поклажу принесъ на себѣ. По какой новой странности, для чего онъ сдѣлалъ это? Почему онъ не пріѣхалъ на извощикѣ? Корчагинъ, однакожь, вовсе не заботился о свойствъ впечатлѣнія, произведеннаго имъ на хозяйку и сосѣда. Сваливъ съ себя посреди комнаты все принесенное, онъ въ то же время затворилъ за собою дверь, въ которую уже никто не рѣшался войдти; только хозяйка и Ананій Демьяновичъ, ненаходившій покоя въ своемъ углу, на своемъ диванѣ, долго слышали стукъ и возню въ комнатѣ Корчагина, изъ чего и заключили, что онъ устроивался.

Съ самаго утра, когда совершился этотъ странный переѣздъ, до четырехъ часовъ пополудни, Корчагинъ все возился въ своей комнатѣ: слышно было, что онъ передвигалъ мёбель, которая сильно трещала отъ безцеремоннаго съ нею обхожденія; что книги, вѣроятно во время разстановки ихъ, падали на полъ; раза три даже самоваръ дребезжа катался по полу. Изрѣдка слухъ Ананія Демьяновича былъ поражаемъ отрывистыми фразами Корчагина, доказывавшими присутствіе въ немъ яснаго сознанія, что онъ здѣсь самъ у себя, дома, а не въ гостяхъ у него, Ананія Демьяновича. Наконецъ, возня утихла, и въ то же время въ комнатѣ Корчагина раздался продолжительный звонъ колокольчика. Клеопатра Артемьевна поспѣшила къ своему новому жильцу: тотъ изъявилъ желаніе обѣдать.

— Гдѣ вы будете кушать? спросила Клеопатра Артемьевна: — здѣсь, или въ столовой, вмѣстѣ съ ними?

— Какой у васъ порядокъ на этотъ счетъ? спросилъ Корчагинъ, послѣ нѣкотораго размышленія.

— Они всегда вмѣстѣ обѣдаютъ, отвѣчала Клеопатра Артемьевна: — потому-что они простые, добрые люди, пояснила она съ коварнымъ намѣреніемъ «оборвать» своего надменнаго жильца; а что онъ жилецъ надменный, почему и до какой степени онъ надменный жилецъ — въ этомъ Клеопатра Артемьевна была убѣждена совершенно.

— Теперь-то я «раскусила», тебя голубчикъ мой, думала она въ ожиданіи отъ Корчагина рѣшительнаго отвѣта, гдѣ онъ изволитъ кушать.

Корчагинъ, однако, молчалъ: казалось, отвѣтъ и колкое замѣчаніе Клеопатры Артемьевны онъ подвергалъ строжайшему разсмотрѣнію, и еще казалось, что онъ избралъ, наконецъ, мѣсто, гдѣ ему угодно обѣдать и потому скоро заговоритъ. Дѣйствительно, онъ заговорилъ, только нескоро.