Пан Грошевич (Кулин) — ДО

ПАНЪ ГРОШЕВИЧЪ.

Повѣсть.

I.

Видъ уѣзднаго города N, лежащаго въ западныхъ губерніяхъ, — мѣстѣ дѣйствія нашего повѣствованія, лѣтъ десять тому назадъ былъ скученъ и печаленъ. Старые домишки съ полусогнившими крышами, поросшими мхомъ, а въ иныхъ мѣстахъ и мелкимъ кустарникомъ, уныло стояли, скривясь на разныя стороны, ни въ комъ не возбуждая того удивленія, какимъ путешественники почтили падающія башни въ Пизѣ. На возвышеніи, въ серединѣ города стояли присутственныя мѣста и домъ городничаго, выкрашенные желтою краскою; мимо возвышенія шли главная улица; по сторонамъ ея помѣшались мелочныя лавочки, гдѣ продавался и чай, и деготь, и сахаръ, и хомуты и накрывшись засалеными одѣялами сидѣли черноглазыя Еврейки въ красныхъ чалмахъ и въ ситцевыхъ капотахъ, имѣя въ зимнее время подъ ногами горшокъ съ горячими угольями.

Наблюдателю явленій ежедневной, уличной жизни, городъ N представитъ бѣдную, жалкую картину: вонъ тамъ, около забора, плетутся Евреи въ длинныхъ балахонахъ и въ истертыхъ шляпахъ съ большими полями; за ними, на худенькой лошаденкѣ, въ какомъ-то странномъ экипажѣ на двухъ колесахъ, похожемъ и на корыто и на корзину, тянется деревенская баба, а тамъ въ рубашенкахъ, босые, не мытые, нечесаные, съ визгомъ и крикомъ бѣгаютъ жиленята, дерутся и плачутъ; иногда, въ торговые дни, покажется за улицѣ молодой франтъ въ пунцовомъ жилетѣ и въ шарфѣ ярко-голубаго цвѣта; съ громкимъ свистомъ выскочитъ онъ изъ трактира и юркнетъ въ переулокъ, да протащится пришедшая изъ губернскаго города шарманка, преслѣдуемая толпою уличныхъ меломановъ; изрѣдка, разъ въ мѣсяцъ, небольше, промчится по городу, брызгая грязью, карета какого-нибудь богатаго пана, и тогда всѣ прохожіе останавливаются и долго, долго съ изумленіемъ и съ разинутыми ртами смотрятъ вслѣдъ за удаляющимся экипажемъ, — и снова все тихо и спокойно. Но и здѣсь живутъ люди со своими женами и дѣтьми, со своими радостями и печалями, и здѣсь любятъ, страдаютъ, ненавидятъ, играютъ въ преферансъ и сплетничаютъ. И, Боже мой, чего же нѣтъ въ этомъ городѣ, названіе котораго, забытое всѣми географіями и статистиками, стоитъ только въ одномъ календарѣ! Есть и кандитерская, единственная не потому только, что она одна въ цѣломъ городѣ, а и потому-что хозяинъ ея, рожденный подъ другимъ небомъ, Швейцарецъ, какъ говоритъ вывѣска, принимаетъ гостей всегда очень-фамильярно, въ халатѣ и въ колпакѣ. Кромѣ тѣхъ удовольствій, которыя во всякое время можно получить въ этомъ заведеніи и въ двухъ трактирахъ, жители города N имѣютъ иногда и другія, болѣе утонченныя, болѣе свойственныя образованному человѣку — я говорю о театральныхъ зрѣлищахъ. Въ три года разъ является здѣсь труппа странствующихъ актеровъ, а фигляры, фокусъ-покусники, величающіе себя художниками и представляющіе слова аффиши: «изящныя искусства, состоящія въ различныхъ тѣлодвиженіяхъ, китайскихъ воздушныхъ скачкахъ и очаровательныхъ геркулесовыхъ упражненіяхъ» и пр. и пр. посѣщаютъ нашъ уголокъ довольно-часто. Но такъ-какъ особеннаго зданія для театра въ городѣ N не существуетъ, то драма и водевиль обыкновенно находятъ себѣ пріютъ въ корчмѣ, которая въ такомъ случаѣ раздѣляется на двѣ половины: въ одной помѣщаются зрители и сцена, а въ другой лошади и повозки пріѣзжающихъ. Полному наслажденію зрителей мѣшаютъ иногда маленькія неудобства: такъ, напримѣръ, актеры всегда плохо знаютъ свои роли, а суфлеръ, сидящій за кулисами, говоритъ хриплымъ басомъ и очень-громко; по временамъ онъ останавливается, и вы слышите, какъ щелкаетъ онъ пальцами по табакеркѣ, нюхаетъ табакъ, чихаетъ и харкаетъ; актеры, лишенные на это время его помощи, молча ходятъ по сценѣ. Но остановка эта продолжается не болѣе пяти минутъ и потому нисколько не вредитъ ходу пьесы. Случается также, что сальные огарки, освѣщающіе сцену, гаснутъ, или падаютъ на полъ; тогда изъ-за кулисъ выходитъ актеръ, зажигаетъ новую свѣчку и уходитъ, а пьеса идетъ своимъ чередомъ. Бываетъ также, что изъ другаго отдѣленія корчмы доносятся до слуха публики перебранка кучеровъ, ржаніе лошадей и проч. Но за всѣ эти мелочи, на которыя, правду сказать, не нужно бы обращать вниманія, зрители вполнѣ вознаграждаются игрою актеровъ. Когда въ одной драмѣ, не помнимъ ея названія, суфлеръ закричалъ актеру, играющему разбойника: «стрѣляй!» и тотъ, выстрѣливъ изъ пистолета, убилъ на повалъ свою любовницу, а потомъ и самъ закололся кинжаломъ, то всѣ дамы закричали отъ ужаса: и попадали въ обморокъ (надо знать, что N — скія дамы очень-чувствительны); а когда въ слѣдующемъ за этою драмою водевилѣ лакей, въ ожиданіи своего господина, добрался до его шкатулки и съѣлъ мыло и помаду вмѣсто масла и потомъ, скорчивъ гримасу, сталъ ходить по сценѣ и поплевывать на музыкантовъ, — то весь театръ на разные голоса залился непритворнымъ смѣхомъ. Въ провинціи вообще любятъ пьесы страшныя, съ разбойниками, рѣзьбою и пальбой, или смѣшные, гдѣ актеръ шлепнется носомъ объ полъ, или ударитъ другаго, а тотъ, высунувъ языкъ, три раза повернется на одной ногѣ и т. п. Но не однимъ театромъ ограничивается кругъ удовольствій здѣшняго общества: свободное отъ занятій время молодежь посвящаетъ музыкѣ, пожилые люди — преферансу и новостямъ, а искатели сильныхъ ощущеній — штосу и бутылкѣ. Вечеромъ, когда дѣвицы окончатъ вышиванье пресловутаго араба съ двумя собаками, или пылающаго сердца, пронзеннаго стрѣлою, а юноши выйдутъ изъ канцеляріи, въ каждомъ домѣ, гдѣ есть панненка, раздается «звукъ унылый фортепьяно», а гдѣ есть юноша — пѣніе, сопровождаемое столь же унылыми звуками гитары. Но музыкальное ухо записныхъ нашихъ меломановъ не удовлетворяется этою, какъ они сами говорятъ, фортепьянною стукотнею; жажду гармоніи они утоляютъ вполнѣ только въ то время, когда въ вашъ уголокъ заглянетъ какой-нибудь странствующій оркестръ, съ прибытіемъ котораго начинаются въ трактирной залѣ концерты (къ-сожалѣнію на этотъ предметъ, равно какъ и для публичныхъ баловъ, особенной залы въ городѣ N. нѣтъ), — концерты тѣмъ болѣе привлекательные, что они похожи болѣе на домашніе музыкальные вечера, нежели на концерты. Слушатели, всѣ безъ исключенія знакомые другъ другу, ведутъ обыкновенно оживленную бесѣду: дамы говорятъ о нарядахъ, о свадьбахъ, о мужьяхъ; помѣщики толкуютъ о хозяйствѣ, о погодѣ, а болѣе образованные объ испанскихъ дѣлахъ; чиновники нашептываютъ дамамъ комплименты, острятъ и хохочутъ; любители преферанса, покуривая сигары, сидятъ за зеленымъ столикомъ и козыряютъ. Внезапный громъ начавшейся увертюры, зыкъ контр-баса и вой трубъ, только на минуту возстановляютъ въ обществѣ тишину; потомъ прерванный разговоръ возобновляется съ большимъ жаромъ, смѣхъ, кашлянье, сморканье, зѣвота во всеуслышаніе образуютъ какой-то странный хаосъ звуковъ, изъ котораго порой слышатся отрывочныя фразы: «Что это вы говорите, а? Не слышу». — Я говорю, который часъ? — Эй, Петрушка, водки! — Восемь въ бубнахъ! — Вистъ! — Извините, я, кажется, вамъ на ногу наступила! — Помилуйте, это нечувствительно, я думалъ что перышко упало мнѣ на сапогъ. — Чхи! — Сто лятъ и сто хатъ! — Покорно благодарю".

Высоко цѣня наслажденія, доставляемыя сценическими представленіями и концертами, публика здѣшняя, однако, предпочитаетъ имъ удовольстія рессурсовъ, или публичныхъ баловъ, которые даются въ зимнее время помѣщиками и чиновниками, въ складчину; по о нихъ будетъ рѣчь впереди; здѣсь только сдѣлаемъ замѣтку для будущаго историка введенія и распространенія польки въ городѣ N.. Долгое время N-ское общество только по слуху знало о существованіи польки, не имѣя никакой возможности не только поучиться этому танцу, но даже видѣть полькирующихъ; пріѣхавшій изъ губернскаго города танцовальный учитель возбудилъ-было въ городѣ радостныя надежды; но онѣ тотчасъ же рушились по той простой причинѣ, что старичекъ-танцмейстеръ, совершенно не слѣдившій за современнымъ направленіемъ ногъ, относительно польки былъ въ самомъ жалкомъ невѣдѣніи, и на первыя же слова просителей, явившихся къ нему съ изъявленіемъ желанія пользоваться у него уроками полькированія, отрицательно замоталъ сѣдою головой. Богъ-знаетъ, долго ли продолжилось бы такое бѣдственное положеніе дѣлъ, если бы засѣдатель земскаго суда, въ просвѣщенной заботливости о воспитаніи четырехъ своихъ дочерей, не досталъ гдѣ-то книжки, заглавіе которой говорило, что она въ три дня, безъ помощи учителя, выучитъ танцовать польку; имена этихъ почтенныхъ дѣвицъ и нѣсколькихъ способныхъ молодыхъ людей, не будутъ забыты полькирующею теперь безъ устали молодежью. Итакъ, благосклонный читатель, много всякаго добра въ городѣ N., и общество, и театръ, и музыка, и балы; да и чего же въ немъ нѣтъ?

Въ этомъ же захолустьѣ жилъ герой нашего разсказа, панъ профессоръ, по-просту приходскій учитель Грошевичъ; величался же онъ паномъ профессоромъ такъ, по обычаю, въ-слѣдствіе котораго жители города N и вообще всѣхъ нашихъ западныхъ губерній юнкера называютъ поручикомъ, поручика капитаномъ, канцеляриста секретаремъ, простаго школьника студентомъ и т. д. Но ко всему можно привыкнуть, какъ говорилъ одинъ франтъ, которому связывали назади руки, слѣдовательно, и къ этому обычаю. Еще въ дѣтствѣ панъ Грошевичъ лишился нѣжныхъ родителей и былъ призрѣнъ дальнимъ своимъ родственникомъ, уѣзднымъ учителемъ, человѣкомъ замѣчательнымъ въ двухъ отношеніяхъ. Во-первыхъ, въ-продолженіе долголѣтняго служенія своего на поприщѣ учительства, онъ ежегодно, по окончаніи лѣтнихъ ваканціи, говорилъ на публичномъ актѣ одну и ту же рѣчь: «о воспитаніи дѣтей обоего пола», написанную имъ давнымъ-давно, когда еще онъ самъ учился; невзъискательные посѣтители обыкновенно были всегда имъ довольны. Во-вторыхъ, отдавъ Петрусю (имя пана Грошевича) въ училище и имѣя надъ нимъ неусыпный надзоръ, онъ ни за-что, ни про-что подчивалъ его щелчками и колотушками, и прибавлялъ: «Помни, Петруська, мои благодѣянія». По окончаніи курса въ уѣздномъ училищѣ, Петрусю опредѣлили въ земскій судъ, гдѣ онъ сидѣлъ съ утра до вечера почти безвыходно, переписывалъ бумаги, не вѣдая ихъ содержанія и получалъ иногда отъ засѣдателя (того самого, которому городъ N обязанъ введеніемъ польки) строгіе выговоры, за свой дурной почеркъ. Но вскорѣ одно, горестное само-по-себѣ, событіе избавило Петрусю отъ безпрестанныхъ выговоровъ засѣдателя. N-скій приходскій учитель, къ величайшему прискорбію всѣхъ знавшихъ его, скончался; Петруся, при помощи своего благодѣтеля, уѣзднаго учителя, выдержалъ экзаменъ, заступилъ мѣсто покойника и сталъ именоваться паномъ профессоромъ. Такая важная перемѣна въ участи пана Грошевича сдѣлала его вполнѣ счастливымъ; скупой по натурѣ, какъ всѣ природные жмуддины, онъ умѣлъ находить еще излишекъ въ полуторастахъ рубляхъ серебромъ своего годоваго жалованья. Конечно, жилъ онъ безъ всякаго удобства, въ маленькой комнаткѣ, но комнатка эта была чиста и все въ ней было въ порядкѣ; не щеголялъ онъ и платьемъ, за то на старенькомъ его сюртукѣ и вицмундирѣ, который онъ надѣвалъ по праздникамъ, нельзя было замѣтить ни одной пылинки; сапоги лоснились всегда превосходно; видно было, что чисткою завѣдывала заботливая рука хозяина; не пилъ ни чаю, ни кофе, но это не было для него лишеніемъ. Слѣдствіемъ такой скромной жизни было то, что въ-продолженіе трехъ лѣтъ онъ накопилъ себѣ около двухъ-сотъ рублей серебромъ, и нѣтъ никакого сомнѣнія, что при терпѣніи и трудолюбіи, которыми онъ обладалъ въ удивительной степени, лѣтъ черезъ пять, шесть, онъ вѣрно купилъ бы себѣ домикъ, женился и, произведя на свѣтъ нѣсколько подобныхъ себѣ Грошевичей, отошелъ въ вѣчность такъ же спокойно, какъ и его предшественникъ; но судьба судила иначе. — Тутъ «на позорище нашей исторіи» выходятъ новыя лица и мы спѣшимъ познакомить съ ними благосклоннаго читателя.

II.

Въ томъ же городѣ N жилъ асессоръ уѣзднаго суда панъ Трояновскій. Человѣкъ маленькій, кругленькій, съ порядочнымъ брюшкомъ, съ тщательно-причесанными волосами и бакенбардами — панъ асессоръ былъ совершенно доволенъ своимъ положеніемъ, и мы охотно этому вѣримъ, зная, что счастіе по понятію его состояло въ возможности хорошо поѣсть, а при случаѣ и попить. Пани ассессорова, также любившая покушать, готовила для своего мужа отличный обѣдъ — и панъ асессоръ былъ счастливъ. Бывало, цалуя послѣ утренняго чая руку своей жены, съ какимъ живымъ нетерпѣніемъ онъ ее спрашивалъ: «а что, мамочка (такъ онъ всегда ее называлъ), а что, мамочка, будетъ у насъ сегодня на обѣдъ?» И когда мамочка удовлетворяла любопытство мужа исчисленіемъ любимыхъ его блюдъ, тогда панъ асессоръ топырилъ свои коротенькія руки и старался обнять хотя до половины станъ своей толстой и высокой супруги, что было самымъ краснорѣчивымъ изліяніемъ его восторга. Радостный уходилъ онъ въ судъ, гдѣ подписывалъ бумаги и разговаривалъ съ секретаремъ, безпрестанно посматривая на часы въ ожиданіи вожделѣннаго обѣда; если же мамочка была чѣмъ побудь разгнѣвана, и на обычный вопросъ мужа объ обѣдѣ отвѣчала: «а что будетъ, то и съѣшь», тогда панъ асессоръ до полдня былъ страшно мраченъ и бранилъ въ судѣ не только сторожей, но даже и писарей, а иногда накидывался и на самого секретаря. Столь грозный въ судѣ, дома онъ былъ тихъ какъ ягненокъ, потому-что, къ чему таить, боялся своей мамочки, физически бравшей надъ нимъ перевѣсъ; въ присутствіи ея чувствовалъ какую-то робость и потому обходился съ нею всегда очень-вѣжливо, послѣ обѣда и послѣ чаю цаловалъ у ней руку и безъ ея позволенія ни куда не выходилъ изъ дому. Денегъ у пана асессора ни когда не водилось: онѣ хранились у мамочки, неоднократно имѣвшей случай замѣчать своему супругу, что для истиннаго, прочнаго счастія семейства необходимо, чтобы мужъ заработывалъ деньги, а жена распоряжалась ими, и что онъ непремѣнно долженъ слѣдовать этому правилу, если не хочетъ сдѣлать ее несчастною. Эти слова она говорила такимъ тономъ и сопровождала ихъ такими жестами, что всякое возраженіе со стороны мужа было бы безполезно, въ-слѣдствіе чего панъ асессоръ, дрожа отъ страха, обыкновенно цаловалъ руку своей супруги, почтительно приговаривая: «дѣлайте, мамочка, какъ знаете». Дальнѣйшія подробности семейной жизни этихъ двухъ почтенныхъ особъ, занимающихъ въ нашемъ разсказѣ роли второстепенныя, мы оставляемъ. Наша героиня — дочь ихъ, панна Іозефина; по словамъ матери, ей только 18 лѣтъ; но здѣшніе старожилы говорятъ, что это они слышатъ отъ пани асессоровой уже восемь лѣтъ сряду; основываясь на такомъ показаніи, мы смѣло можемъ думать, что панна Іозефина встрѣчаетъ, какъ говорятъ поэты, по-крайней-мѣрѣ двадцать шестую весну, что, впрочемъ, нисколько не уменшаетъ ея достоинствъ. Природа дала ей хорошенькое личико и тонкую талію, а папенька и маменька, вполнѣ понимавшіе всю важность воспитанія, старались по мѣрѣ возможности украсить умъ и сердце ея образованіемъ, приличнымъ дочери благородныхъ родителей. Съ этою цѣлью, когда паннѣ Іозефинѣ исполнилось двѣнадцать лѣтъ, они отдали ее въ пансіонъ къ одной мадамъ. Конечно, пансіонъ этотъ не можетъ выдержать сравненія съ заведеніями подобнаго рода городовъ губернскихъ, тѣмъ болѣе столицъ, однако нельзя сказать, чтобъ онъ не имѣлъ никакихъ достоинствъ; правда и то, что питомицы этой мадамъ не отличались обширными свѣдѣніями въ наукахъ, за то всѣ превосходно вязали чулки, вышивали по канвѣ собачекъ и голубковъ, а нѣкоторыя, болѣе способныя, даже играли на фортепьяно и пѣли французскіе романсы! А родители между-тѣмъ имѣли ту выгоду, что производили плату не всегда деньгами, а какъ кому было удобнѣе, кто мукой, кто крупой, солью, лукомъ, даже дамскими поношеными платьями. Такимъ образомъ, дѣвицы получали воспитаніе, не обременяя своихъ родителей значительными издержками! — хулите послѣ этого устройство пансіона нашей мадамъ!

На шестнадцатомъ году, панну Іозефину взяли изъ пансіона; воспитаніе ея уже кончилось. Что это была за умная дѣвица! Все съ книжкою въ рукахъ! И что за вѣжливая! Утромъ и вечеромъ всегда цаловала руку папеньки и маменьки и дѣлала реверансъ отъ середины комнаты до самыхъ дверей, а при гостяхъ садилась за фортепьяно и пѣла французскіе романсы. Пани асессорова всегда съ чувствомъ глубочайшей признательности вспоминала воспитательницу своей дочери и несмотря на скупость, никогда не изъявляла ни малѣйшаго сожалѣнія о своемъ старомъ шелковомъ салопѣ, крупѣ, маслѣ и о прочихъ предметахъ, употребленныхъ на воспитаніе панны Іозефины, въ которой ея материнское око не видѣло никакихъ недостатковъ, а панъ асессоръ просто говорилъ, что его дочь воспитана какъ графиня. Чтобы совершенно выполнить свой долгъ въ-отношеніи панны Іозефины, родителямъ ея ничего болыпе не оставалось, какъ только съискать для нея приличную партію; но дочь ихъ въ этомъ случаѣ была очень разборчива, и ни за что въ свѣтѣ не хотѣла выйдти замужъ за статскаго, а непремѣнно за военнаго и притомъ не за поручика а за майора, или по-крайней-мѣрѣ за капитана. Но согласитесь сами, что въ городѣ N., куда ежегодно проходитъ только батальйонъ какого-нибудь: полка, трудно было исполнить желаніе панны Іозефины, тѣмъ болѣе, что тамъ кромѣ ея еще находилось очень-много охотницъ до майоровъ и капитановъ; — а эти господа, по-большей-части люди положительные, требовали отъ своихъ невѣстъ такъ много различныхъ добродѣтелей, что дѣло обыкновенно кончалось тѣмъ, что майорскіе и капитанскіе усы уходили, а панны всю надежду на успѣхъ своихъ нападеній откладывали до будущей зимы. Между-тѣмъ, безжалостное время шло своимъ чередомъ и провело по челу панны Іозефины тонкую, едва замѣтную морщину: это обстоятельство сдѣлало нашу красавицу болѣе благоразумною и заставило ее отказаться, хотя не безъ горести, отъ мысли быть когда-нибудь пани майоровой. Притомъ же пани асессорова, принимавшая живѣйшее участіе въ неудачахъ своей дочери, часто представляла ей неудобства имѣть мужемъ военнаго: «настанетъ война, мой ангелъ», говорила она, «и мужа твоего убьютъ въ сраженіи.» И вотъ панна Іозефина, бросивъ всякую надежду титуловаться даже пани поручниковой, обратила благосклонный взоры на городскихъ чиновниковъ, но таково человѣческое cеpдце — эти самые люди, которые, бывало, такъ увивались, около нея теперь не обращали на нее почти никакого вниманія и были съ нею только вѣжливо-холодны. Такой неожиданный ударъ былъ для нея невыносимо-тяжелъ, а лѣта между-тѣмъ громко говорили о настоятельной необходимости выйдти замужъ въ наивозможно-скорѣйшемъ времени; она уже сдѣлалась очень снисходительною въ выборѣ мужа и ничего болѣе не хотѣла, какъ только, — употребляемъ собственное ея выраженіе, — «человѣка спокойнаго, съ добрымъ сердцемъ»; но не являлось и такого! Наконецъ, страшная мысль остаться навсегда старой панной стала тревожить Іозефину; мать безпокоилась не менѣе дочери; отецъ также былъ необыкновенно мраченъ, потому-что супруга его, заботясь объ участи своей Юзи, очень-мало думала о кухнѣ. Въ такомъ-то непріятномъ положеніи были дѣла семейства пана Трояновскаго, какъ вдругъ, въ одно прекрасное утро, является къ нему съ визитомъ панъ Грошевичъ.

Пани асессорова знала учителя потому-что въ уѣздномъ городѣ всѣ лица извѣстны; она знала всѣ обстоятельства его жизни, даже и то, что у него есть наличныя деньги. При входъ его, она едва не вскрикнула; можно было замѣтить по лицу, что ее поразила какая-то неожиданная, радостная мысль. Послѣ взаимныхъ привѣтствій, пани асессорова попросила пана Грошевича сѣсть и ни оттого ни сего стала хвалить его поведеніе, говорила, что онъ составилъ себѣ въ городѣ прекрасную репутацію, что это весьма ее радуетъ; потомъ съ улыбкою упрекнула его за то, что живя съ ними нѣсколько лѣтъ въ одномъ городѣ, онъ такъ долго не удостоивалъ ихъ своимъ посѣщеніемъ, словомъ, такъ ловко съ нимъ обошлась, что бѣдный молодой человѣкъ, удивленный такимъ ласковымъ пріемомъ, совершенно растерялся и только кланялся, бормоча какія-то несвязныя слова. Сперва они были въ комнатѣ одни; вскорѣ явилась и панна Іозефина. Учитель разкланялся, мать значительно взглянула на дочь — та улыбнулась и покраснѣла (она имѣла способность краснѣть во всякое время, и считала это однимъ изъ своихъ достоинствъ). Гость и Іозефина молчали, за то безъ умолку говорила мать.

— Поди, Юзя, сказала она, спой что-нибудь для нашего милаго гостя.

Іозефина снова покраснѣла.

— Повѣрите ли, пане профессорже, продолжала матъ, обратясь къ Грошевичу и кивнувъ головою на свою дочь, вѣдь такая скромная и стыдливая — скажите слово, сейчасъ покраснѣетъ.

Но панъ профессоръ въ свою очередь покраснѣлъ, какъ ракъ и не вымолвилъ ни слова.

Панна Іозефина сѣла за фортепьяно и запѣла по обыкновенію французскій романсъ. Стараясь очаровать слушателя, она то закатывала глаза подъ лобъ, то въ изнеможеніи упадала на спинку креселъ, едва дотрогиваясь пальцами до клавишей, — и даже одинъ разъ весьма-смѣло и кстати употребила драматическую икоту. Панъ Грошевичъ, въ первый разъ слыша поющую женщину, сидѣлъ и не смѣлъ поднять глазъ; только-что кончилось пѣніе, онъ всталъ съ своего мѣста, взялъ фуражку и хотѣлъ уже идти; но пани асессорова его удержала. — «О, нѣтъ», сказала она: «мы васъ такъ скоро не отпустимъ; безъ всякой церемоніи вы будете съ нами обѣдать, прошу садиться.» — и вышла изъ комнаты. Смущенный до нельзя при одной мысли остаться наединѣ съ дѣвицею, молодой человѣкъ сѣлъ на кончикъ стула и занялся разсматриваніемъ своей фуражки. Іозефина запѣла по-польски и стихъ:

«Наконецъ дождалась я тебя, другъ мой милый»

пропѣла съ такимъ выраженіемъ и такъ кокетливо взглянула на учителя, а потомъ вздохнула и потупила глаза, что панъ Грошевичъ весь вспыхнулъ и готовъ былъ провалиться сквозь землю. Смущеніе его увеличилось еще болѣе, когда съ мрачнымъ видомъ вошелъ въ комнату панъ асессоръ, не обративъ на него никакого вниманія. Почтенный асессоръ былъ погруженъ въ глубокую думу: онъ уже нѣсколько дней сряду не вкушалъ любимыхъ своихъ блюдъ и теперь, томимый неизвѣстностію относительно обѣда, прохаживался по залѣ съ такимъ озабоченнымъ лицомъ, что со стороны можно было подумать, будто онъ занятъ какимъ-нибудь важнымъ государственнымъ дѣломъ. Но вотъ позвали къ столу. Панъ асессоръ обрадовался несказанно, когда увидѣлъ, что всѣ кушанья изготовлены по его вкусу. Послѣ обѣда тотчасъ же обнялъ свою супругу, разумѣется, сколько было это для него возможно, и обратясь къ пану Грошевичу, сказалъ: «люблю, люблю мою мамочку и она меня любитъ; вотъ ужь тридцать лѣтъ живемъ вмѣстѣ, а еще ни разу не ссорились. Дай Богъ всякому такую жену; я счастливъ, очень счастливъ.» Тутъ онъ бросился обнимать и цаловать своего гостя; но Грошевичъ, думавшій только о томъ, какъ бы скорѣе уйдти домой, сталъ прощаться; его больше не задерживали; пани асессорова, а за нею и восхищенный обѣдомъ мужъ ея наговорили ему множество комплиментовъ, просили не забывать ихъ, приходить къ нимъ почаще, безъ всякой церемоніи и считать ихъ лучшими своими друзьями. Взволнованный чрезвычайно, вышелъ панъ Грошевичъ отъ пана Трояновскаго.

III.

Но на прошлое возвратимся, потому-что прежде, нежели приступимъ къ продолженію нашего повѣствованія, мы должны сказать, что панъ Грошевичъ, робкій по природѣ, ни зачто не рѣшился бы сдѣлать визитъ пану асессору, если бы не настаивалъ на томъ другъ его, отставной поручикъ, Никаноръ Сергѣевичъ, съ которымъ читателю необходимо познакомиться покороче. Никаноръ Сергѣевичъ жилъ въ городѣ N безъ всякаго дѣла, въ ожиданіи, какъ онъ говорилъ, опредѣленія въ гусарскій полкъ и денегъ отъ отца, имѣвшаго помѣстья въ одной изъ великорусскихъ губерній; часто ѣздилъ къ окрестнымъ помѣщикамъ и объигрывалъ ихъ въ преферансъ, проигрыша же имѣлъ обыкновеніе не платить; но эта маленькая слабость пана капитана (читателю уже извѣстно, что въ городѣ N поручика называютъ капитаномъ), при другихъ его достоинствахъ, была почти незамѣтна. Умѣньемъ глубокомысленно разсуждать съ помѣщиками объ урожаѣ и неурожаѣ, съ хозяюшками о картофелѣ и грибахъ, при матеряхъ удивляться красотѣ и дарованіямъ ихъ дѣтей, съ молодыми людьми восторженно говорить о добродѣтеляхъ ихъ коханокъ, Никаноръ Сергѣевичъ пріобрѣлъ всеобщую любовь и репутацію любезнаго, образованнаго человѣка; его вездѣ принимали, какъ домашняго. При случаѣ панъ капитанъ любилъ также потолковать съ N-скими учеными и о предметахъ важныхъ, о пользѣ наукъ, о литературѣ, о воспитаніи и о прочемъ, безпрестанно ввертывая въ свои фразы слова, значенія которыхъ, по всей вѣроятности, не понималъ и самъ; преимущественно ему нравились слова оканчивающіяся на пѣвшей, и Онъ произносилъ ихъ всегда съ особеннымъ выраженіемъ. Всѣмъ намъ памятенъ ученый споръ его съ женою стряпчаго, большою литераткой (опять надо знать читателю, что въ городъ N всякаго, кто только читаетъ книги, называютъ литераторомъ): мы войдемъ въ нѣкоторыя подробности этого спора. Однажды у стряпчаго были гости, въ томъ числѣ и Никаноръ Сергѣевичъ. Кто-то заговорилъ о наукахъ; дошло дѣло до географіи, и тутъ-то начался между пани стряпчиною и паномъ капитаномъ примѣчательный диспутъ; ихъ окружили гости, внимательно слушая и нетерпѣливо ожидая, кто останется побѣдителемъ. Пани стряпчина доказывала, что земля неподвижна, а солнце вертится; ученый нашъ утверждалъ противное, ссылаясь на географіи печатныя, слѣдовательно, безошибочныя, въ которыхъ именно сказано, что солнце стоитъ неподвижно, а земля вертится вокругъ него. Но всѣ усилія послѣдователя коперниковой системы поколебать мнѣніе ученой дамы были напрасны; она говорила: «чему же мы должны вѣрить, собственнымъ нашимъ глазамъ, или книгамъ? Да развѣ не видимъ мы ежедневно, что утромъ солнце поднимается съ востока, идетъ по небу, вечеромъ опускается къ западу, а на ночь уходитъ подъ землю; кажется, все это очень просто. Но положимъ, сдѣлалось чудо — земля перевернулась; тогда мы съ вами, пане капитане, вѣрно не сидѣли бы въ этой комнатѣ, или вы думаете, что мы тогда стали бы ходить по землѣ, какъ мухи по-потолку, внизъ головою? Я, по-крайней-мѣрѣ, не умѣю такъ ходить».

Гости усмѣхнулись, а нѣкоторые громко захохотали, представивъ, что за фигура вышла бы изъ пани стряпчины, если бы она пошла внизъ головою. Но всѣ съ нетерпѣніемъ ждали, что отвѣтитъ налъ капитанъ?

Въ это время подали чай.

— Да вотъ, чего лучше, продолжала стряпчина, взявъ стаканъ чаю: — прошу посмотрѣть. Тутъ она подошла къ отворенному окну и повернула стаканъ вверхъ дномъ. — Ну что, если бы земля повернулась, какъ этотъ стаканъ, куда бы тогда дѣвалась вода? Вѣрно вылилась бы, какъ чай изъ этого стакана; значитъ, тогда и воды не было бы на землѣ и такимъ образомъ я лишилась бы удовольствія предложить сегодня любезному пану капитану стаканъ чаю? О, это было бы ужасно!

Все это она говорила съ чрезвычайно-милою, только ей одной свойственною улыбкою, вполнѣ увѣренная, что возражать на такія неотразимыя доказательства невозможно. Гости, совершенно согласные съ мнѣніемъ хозяйки, обратили свои недоумѣвающіе взоры на Никанора Сергѣевича, какъ бы спрашивая его: ну-ка, а что вы на это скажете? Но Никаноръ Сергѣевичъ не упалъ духомъ, хотя и не умѣлъ отвѣчать на заданные ему вопросы.

— Все это прекрасно, сударыня, все это очень умно, началъ онъ тихимъ голосомъ: но позвольте васъ спросить — и потомъ вдругъ, громко, съ сильнымъ удареніемъ прибавилъ: какъ вы это понимаете, психически, или аллегорически?

Любимыя слова спасли Никанора Сергѣевича. Смущенная такимъ неожиданнымъ нападеніемъ, не понявъ послѣднихъ словъ капитана, равно какъ и гости, пани стряпчина нѣсколько минутъ молчала, не зная, что отвѣчать, а ученый нашъ стоялъ съ торжествующимъ лицомъ въ видѣ вопросигельнаго знака. Но она скоро оправилась и сказала, что несогласна съ мнѣніемъ папа капитана и оставляетъ споръ до другаго раза; потомъ, пригласивъ гостей на чай, вышла изъ комнаты. Никанора Сергѣевича поздравили съ побѣдою, и съ-тѣхъ-поръ слава его, какъ ученаго, утвердилась на незыблемыхъ основаніяхъ.

Мы уже сказали, что Никаноръ Сергѣевичъ и панъ Грошевичъ были друзьями. Учитель, неопытный, незнавшій ни свѣта, ни людей, непритворно удивлялся мнимымъ достоинствамъ Никанора Сергѣевича, слушалъ его разсказы всегда съ большимъ удовольствіемъ и искренно радовался, что имѣлъ своимъ другомъ такого прекраснаго, всѣми любимаго человѣка. Никаноръ Сергѣевичъ умѣлъ извлекать для себя изъ этой дружбы существенную выгоду: онъ иногда просилъ у своего друга денегъ, разумѣется, въ займы и тотъ давалъ ему по рублю серебромъ; это обстоятельство показываетъ, какъ скупой учитель любилъ Никанора Сергѣевича. Уединенная жизнь пана Грошевича, чуждавшагося всякаго знакомства съ городскими чиновниками, не нравилась его другу; онъ часто ему говаривалъ:

— Что это ты, Петруся, живешь такимъ монахомъ? Отъ-чего ты никуда не сходишь, ни съ кѣмъ не познакомишься?

— Куда же я пойду? обыкновенно спрашивалъ панъ Грошевичъ.

— Какъ, куда? развѣ мало здѣсь чиновниковъ и помѣщиковъ?

— Да что же я буду у нихъ дѣлать?

— Что! Тоже, что и другіе: поговоришь, посмѣешься, послушаешь музыки, поболтаешь съ паненочками, такими хорошенькими, Петруся, что отъ одного взгляда на нихъ у тебя душа растаетъ.

Учитель краснѣлъ, а обольститель продолжалъ:

— Отъ-чего ты не познакомился, на-примѣръ, съ паномъ Трояновскимъ? Я знаю это семейство: прекрасные люди! Я дочка-то, Юзя-то, Петруся, а? Вѣдь славный кусочикъ!

Петруся только махалъ руками, давая тѣмъ знать, чтобъ искуситель замолчалъ, потомъ говорилъ, что панъ асессоръ — человѣкъ важный и вѣрно не захочетъ познакомиться съ нимъ, бѣднымъ учителемъ. Но не смотря ни на какія возраженія, Никаноръ Сергѣевичъ безпрестанно твердилъ своему Петрусѣ, что ему непремѣнно надо познакомиться съ кѣмъ-нибудь, что всѣ его полюбятъ за его доброту и скромность, что ему и самому будетъ весело, что надо только бросить пустую робость. Учитель, наконецъ, съ охотою согласился сдѣлать визитъ пану Трояновскому И вотъ, въ одно воскресенье, надѣлъ онъ свои виц-мундиръ, гладенько причесался и, напутствуемый наставленіями своего друга, отправился къ пану ассессору; сначала онъ шелъ бодро, но смѣлость вскорѣ оставила его, и въ нѣсколькихъ шагахъ отъ дома пана асессора, онъ вдругъ повернулъ назадъ и почти бѣгомъ возвратился домой. Вечеромъ пришелъ къ нему Никаноръ Сергѣевичъ.

— Ну, что? разсказывай скорѣе, какъ кончился твой визитъ? были первыя слова его.

— Я не былъ у пана асессора, отвѣчалъ учитель.

— Какъ не былъ? Вѣдь ты одѣлся и вышелъ изъ дому, я самъ это видѣлъ?

— А потомъ воротился.

— Да отъ-чего же? Что такое съ тобою случилось?

— Ничего не случилось; я только подумалъ, что я буду дѣлать въ гостяхъ, о чемъ буду говорить? Потомъ мнѣ пришло въ голову, что панъ Трояновскій, можетъ быть, меня еще и не прійметъ: мнѣ сдѣлалось страшно, и я пошелъ домой.

— Какой же ты трусъ, Петруся! Вижу, что безъ меня тутъ толку не будетъ; завтра же пойдемъ вмѣстѣ.

На другой день, Грошевичъ опять надѣлъ виц-мундиръ; Никаноръ Сергѣевичъ взялъ своего друга подъ руку, привелъ его къ дому пана асессора и почти силою втолкнулъ въ комнату. Очутившись въ незнакомой залѣ, учитель проклиналъ свою отвагу и хотѣлъ бѣжать назадъ; но противъ всякаго ожиданія пани асессорова, которая, какъ онъ думалъ, не обратитъ на него никакого вниманія, приняла его какъ нельзя болѣе вѣжливо, а панна Іозефина даже очень-пріятно ему улыбалась; потомъ пригласили его обѣдать, и просили, неотступно просили приходить къ нимъ почаще, безъ всякой церемоніи. Все это такъ глубоко тронуло простое сердце пана Грошевича, что, возвратясь домой, онъ началъ плакать; — о чемъ? вѣрно и самъ онъ этого не зналъ; — только слезы лились изъ глазъ его несдержимо, и когда онъ легъ спать, то долго не могъ уснуть, и во всю ночь грезилась ему Іозефина съ устремленнымъ на него взоромъ.

Прошли три мѣсяца, и учитель сдѣлался ежедневнымъ гостемъ въ семействѣ еана асессора. Въ это время панна Іозефина успѣла такъ крѣпко опутать молодаго человѣка тѣми самыми сѣтями, которыми прежде такъ неудачно ловила майоровъ и капитановъ, что ему не было никакой возможности разорвать ихъ, да, впрочемъ, онъ этого и не хотѣлъ. Часто, сидя въ своей маленькой комнаткѣ, опершись локтями о столъ, влюбленный учитель думалъ: «Что, еслибъ это было возможно? Да нѣтъ, этого не можетъ быть! Они люди важные, а я еще и чина не имѣю… А какъ бы я ее любилъ! Такая добрая, такая прекрасная и такъ меня любитъ!.. Я бы трудился, со временемъ купилъ бы себѣ домикъ, у насъ былъ бы свой огородъ, свой садикъ, и жили бы мы тихо и счастливо…» Лицо пана Грошевича горѣло: онъ любилъ Іозефину, не могъ провести дня не видя ея, а она? она, какъ извѣстно читателю, ничего больше не хотѣла, какъ только человѣка спокойнаго, съ добрымъ сердцемъ; такимъ дѣйствительно и былъ панъ Грошевичъ.

Однажды, вечеромъ, Никаноръ Сергѣевичъ сидѣлъ у пана асессора и весело разговаривалъ съ его дочкою.

— Вы сегодня одѣты къ-лицу, панна Іозефина.

— Это значитъ, что въ другіе дни я всегда одѣта не къ лицу?

— Нисколько; я только хотѣлъ сказать, что это платье къ вамъ очень идетъ.

— Помилуйте! Ну, какъ же можно такъ шутить: простое, ситцевое платье…

— Simple, какъ говорятъ французы, но очень-мило. Вы вѣрно кого-нибудь ожидаете, панна Іозефина? что-то смотрите аллегорически.

— Отъ-чего же вѣрно? можетъ быть, панъ Грошевичъ будетъ.

— Панъ Грошевичъ? Гмъ! А знаете ли, что говорятъ въ городѣ?

— Что такое?

— Говорятъ, что вы выходите замужъ.

— Я, выхожу замужъ?

— Да, вы.

— За кого же, интересно знать?

— За пана Грошевича, и въ понедѣльникъ будетъ свадьба.

— Прекрасно, и день свадьбы назначили, скажите! а я ничего этого не знаю.

— Къ-чему скрытничать, паппа Іозефина? Я, слава Богу, знакомъ съ вами не первый годъ — будьте откровеннѣе, скажите прямо: вы любите пана Грошевича?

— Ахъ, Боже мой, что за вопросъ!

— По-крайней-мѣрѣ, согласитесь ли выйдти за и его замужъ?

— Къ-чему же такое любопытство?

— А! Вы почитаете меня недостойнымъ вашей довѣренности, значитъ, вы не хотите, чтобъ я говорилъ съ вами отъ сердца, психически, — теперь я имѣю полную причину вѣрить…

— Договоривайте, прошу васъ.

Никаноръ Сергѣевичъ вздохнулъ и, сложивъ на груди руки, сказалъ, разумѣется, «могильнымъ» голосомъ:

— Вѣрить, что выйдя замужъ, вы забудете старыхъ друзей.

Панна Іозефина не отвѣчала ни слова, только покраснѣла, потомъ бросила на Никанора Сергѣевича такой взглядъ, который успокоилъ его совершенно. Въ предупрежденіе различныхъ недоразумѣній, необходимо замѣтить, что отношенія разговаривающихъ не должны подавать читателю никакого повода думать оскорбительно о добродѣтели благородной дѣвицы и о правилахъ почтеннаго капитана, или поручика, какъ вамъ угодно.

Въ это время вошла въ комнату пани асессорова. Услышавъ новость, она объявила Никанору Сергѣевичу, какъ другу дома, что эти слухи неосновательны, что панъ Грошевичъ не дѣлалъ даже предложенія, говорила, что человѣкъ онъ спокойный, имѣетъ доброе сердце, скромный, бережливый и можетъ быть прекраснымъ мужемъ, и что Юзя, ея дорогая Юзя, этотъ ангелъ доброты, осчастливитъ всякаго, кто только назоветъ ее своею женою. Тутъ и панъ асессоръ, дотолѣ молча сидѣвшій на диванѣ, присоединилъ свой голосъ: «Дочь моя», говорилъ онъ, «дѣвица воспитанная, будетъ доброю женою, принесетъ счастіе своему мужу, потому-что похожа на свою мать, а я, прибавилъ онъ. — простирая руки, чтобъ обнять свою супругу — вотъ уже тридцать лѣтъ живу со своей мамочкой, а еще ни разу не ссорился, и счастливъ, очень счастливъ, дай Богъ всякому такого счастія».