Живые цветы (Бурнашева) — ДО

ЖИВЫЕ ЦВѢТЫ.

ИЗДАНІЕ

ДѢВИЦЫ ЭСБЕ.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ.

1859.

ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЯЕТСЯ.

съ тѣмъ, чтобы по отпечатали представлено было въ Цензурный Комитетъ узаконенное число экземпляровъ. С.-Петербургъ, 16 Марта, 1859 года.

ПРІЕМЫШЪ или ЛЮБОВЬ КЪ ЦВѢТАМЪ.

На одной изъ дачь петербургскихъ окрестностей жилъ — дворникомъ впродолженіи уже нѣсколькихъ лѣтъ, отставной унтеръ-офицеръ Иванъ Гавриловъ. Бѣднякъ лишился своей жены, и не имѣя дѣтей, жилъ одинъ одинехонекъ, разсѣеваясь только играми Туркашки, пестрой, мохнатой собаки, да ласками Бѣлочки, хорошенькой козы, взлелѣянной покойницей женой Гаврилова и съ которой онъ ни за что не хотѣлъ разстаться. Лѣто проходило незамѣтно; дачи наполнялись народомъ, вездѣ была жизнь, вездѣ было весело, и Гавриловъ, не суроваго, отъ природы нрава, пользовался расположеніемъ всѣхъ жильцовъ своей дачи. Къ тому же онъ содержалъ ее въ большомъ порядкѣ, до поздней осени оберегалъ и успокоивалъ своихъ дачниковъ, не допускалъ въ домѣ никакого шума, съ прислугой былъ учтивъ, къ господамъ услужливъ, дѣтямъ разсказывалъ про походъ въ Туречину и на Француза; никто никогда не видалъ его въ пьяномъ видѣ и, благодаря такому хорошему поведенію дворника, дача г-на Мамурова имѣла самую лучшую репутацію и всегда была занята. Хозяинъ, разумѣется, дорожилъ Гавриловымъ и щедро его награждалъ. Добрый старикъ считалъ себя вполнѣ счастливымъ и беззаботно насвистывалъ военный маршъ, стругая скамейки и небольшіе столы, изготовленіемъ которыхъ занимался въ скучное зимнее время.

Грустны дачи зимою съ ихъ бѣлымъ саваномъ, изъ-подъ котораго торчатъ обнаженныя вѣтви деревьевъ; вездѣ темно; въ лѣсу печально воетъ вѣтеръ, садъ не отличишь отъ поля, все какъ будто вымерло въ томъ мѣстѣ, гдѣ еще недавно было такъ весело, шумно, игриво. Только голодныя собаки рыщутъ по пустымъ дачамъ, въ надеждѣ отрыть подъ снѣгомъ заброшенную кость, да дворники изрѣдка выходятъ изъ своей теплой избы и зайдутъ къ сосѣду поболтать на досугѣ. Гавриловъ выходилъ рѣдко: онъ устроилъ себѣ уютную и опрятную коморку, гдѣ скромная постель, столъ, два табурета, да комодъ съ зеркальцемъ составляли все убранство: въ комнатѣ было свѣтло, чисто и хотя пахло табакомъ, любимцемъ нашего пустынника, но не въ такой степени, чтобы образовать непроницаемую для глаза завѣсу, какъ это большею частью случается отъ чада и дыма въ жилищахъ простыхъ людей. — Вѣрный Туркашъ былъ неизмѣннымъ товарищемъ Гаврилова, а для Бѣлочки онъ устроилъ въ конюшнѣ теплую и покойную спальню. Добрыя животныя, какъ бы понимая какъ грустно было одиночество для ихъ хозяина, старались ласками и играми развлечь его хоть нѣсколько, и сосѣди нерѣдко удивлялись, что такой почтенный служивый, видѣвшій столько любопытнаго на своемъ вѣку, могъ отъ души забавляться прыжками козы и поддѣльными нападеніями на нее собаки. «А чтожъ? возражалъ Гавриловъ, развѣ они не такія же Божія созданія какъ мы? Развѣ не любо смотрѣть на человѣка веселаго? Гдѣ веселье, тамъ доброе сердце, потому что съ черными мыслями на умѣ не пойдешь смѣяться, да прыгать. Твари эти веселы отъ того, что я берегу ихъ, онѣ любятъ меня и не умѣя говорить, играютъ, да веселятся и тѣмъ меня старика тѣшутъ!… Спасибо имъ!» И солдатъ ласково трепалъ мохнатую голову своего товарища, а Бѣлочка, положивъ ему на колѣни мордочку, такъ умильно поглядывала на него своими зоркими, свѣтлосиними глазками какъ будто выспрашивала и себѣ ласку. Бережливость и трудолюбіе Гаврилова доставляли ему порядочный доходъ, и онъ сожалѣлъ только объ одномъ, что не имѣетъ ни дѣтей, ни родныхъ кому бы оставить свои деньги послѣ смерти. Не смотря на это, онъ все таки работалъ весьма старательно отъ того, что съ малыхъ лѣтъ не привыкъ быть минуты празднымъ. «Для кого же ты трудишься, старикъ?» спрашивали его сосѣди. «Отказывая себѣ въ многомъ, ты бережешь деньги для чужихъ»!… «Нѣтъ я берегу ихъ на то время когда у меня не будетъ силъ работать, когда придется жить у добрыхъ людей: за доброту ихъ и попеченія я таки буду имѣть, чѣмъ отблагодарить ихъ, а умру, такъ лихомъ не помянутъ, свѣчу за упокой души поставятъ на могилку и осѣнятъ ее святымъ крестомъ. По милости Государя Батюшки я имѣю кусочикъ на хлѣбъ, коморка у меня теплая, добрые люди любятъ, Туркашъ и Бѣлочка сыты, веселы, довольны, а пока руки работаютъ, глаза, глядятъ, а ноги ходятъ — отчего не потрудиться? Праздность великій грѣхъ; я же только въ будни работаю, а въ праздники Богу молюсь, да съ соаѣдями трубочку покуриваю!…»

Такъ жилъ нашъ Гавриловъ нѣсколько лѣтъ, и дача г-на Мамурова сдѣлалась для него вторымъ отечествомъ.

Однажды, въ глубокую осень, когда всѣ дачи уже опустѣли и начались темные, длинные вечера, Гавриловъ вышелъ изъ коморки подышать еще разъ воздухомъ, и въ сопровожденіи обоихъ друзей своихъ, рѣдко съ нимъ разстававшихся, онъ медленно отправился къ осиротѣвшей рощицѣ, въ намѣреніи набрать по дорогѣ хворосту, чтобъ затопить завтра печь. Уже начинало порядочно темнѣть. Бѣлочка шла возлѣ хозяина, робко озираясь и вздрагивая отъ треска сухихъ вѣтвей подъ ея ногами, Гавриловъ пускалъ густые клубы дыма и въ промежуткахъ насвистывалъ свой любимый маршъ, или журилъ козочку за ея трусость, разсказывая ей въ сотый разъ про войну со всѣми ея опасностями; Бѣлочка подымала головку и ближе прижималась къ старому герою, а рѣзвый Туркашъ, бѣгая взадъ и впередъ съ радостнымъ лаемъ, еще болѣе возбуждалъ робость бѣдненькаго животнаго и даже иногда, наскучивъ его бездѣйствіемъ, осмѣливался схватить зубами шею или ногу трусливой подруги, которая отвѣчала ему привѣтливымъ ударомъ роговъ и, забывъ на минуту свой страхъ, веселыми прыжкомъ вдругъ настигала собаку. — Гавриловъ ободрялъ ее голосомъ, но увѣщеванія его слабо дѣйствовали на робкое животное, котораго мгновенная игривость изчезала при первомъ, малѣйшемъ шумѣ. — Соскучась, наконецъ, тратить нэпрасдо свою изобрѣтательность, Туркашъ оставилъ въ покоѣ трусиху подругу, и ограничился собственными, неутомимыми прыжками и бѣготнею. — Онъ, то изчезалъ изъ глазъ, какъ стрѣла, то, раскапавъ землю рыломъ и ногами, подбрасывалъ ее вверхъ и, какъ будто, самъ смѣясь своей шалости, поглядывалъ весело на грозившаго ему Гаврилова. — Но вдругъ Туркашъ подбѣжалъ съ видомъ какого то безпокойства къ своему хозяину, и недовольное тѣмъ, что тотъ на него не обращаетъ никакаго вниманія, умное животное начало громко лаять, смотря очень убѣдительно въ глаза солдата. — «Ну, ну, туду! Полно шалить! ворчалъ Гавриловъ, продолжая собирать на землѣ сухія вѣтви, что ты разшумѣлся сегодня? Знать передъ погодой!.. Смирно!… Лучше, пріятель, помоги мнѣ тащить до дому мою связку! Ну-ка! Апортъ!» И старикъ подалъ собакѣ большую вѣтвь, заранѣе забавляясь ея играми, но, противъ обыкновенія, Туркашъ не прикасался къ поноскѣ, и продолжая смотрѣть пристально въ глаза хозяина, по прежнему громко лаялъ. — «О! о! мы вышли сегодня изъ дисциплины! сказалъ Гавриловъ, оставляя свою работу, это что нибудь значитъ!» — Туркашъ, видя, что его начали понимать, замахалъ радостно хвостомъ, потомъ веселымъ прыжкомъ удалился отъ хозяина, но въ ту же минуту возвратился къ нему; опять залаялъ, опять сталъ прыгать, какъ будто радуясь чему-то, и схвативъ зубами тулупъ Гавриловз, слегка принялся его тянуть. — «Ну, ну, ладно говорилъ солдатъ, невольно слѣдуя по направленію указанному собакой, посмотримъ, что ты тамъ нашелъ любопытнаго!» — Трое друзей пошли въ густоту рощи: Туркашъ весело бѣжалъ впереди, будто показывая дорогу, и такъ какъ товарищи шли не довольно скоро по его желанію, то, остановясь на минуту, онъ оглядывался на нихъ и жалобно лаялъ, что очень пугало бѣдную Бѣлочку, пожертвовавшую этой прогулкѣ своею теплою постелью, изъ одной привязанности къ доброму хозяину. Вдругъ Туркашъ бросился впередъ, что то обнюхалъ, и махая хвостомъ, прилегъ къ землѣ. До крайности заинтерисованный, Гавриловъ прибавилъ шагу, и сама козочка, какъ будто понимая языкъ собаки, поспѣшнѣе побѣжала впереди хозяина. Каково же было удивленіе солдата когда онъ увидалъ подъ деревомъ, прикрытую бѣлымъ полотномъ, небольшую корзиночку, и въ ней новорожденнаго младенца. Малютка спалъ сномъ невинности, а подлѣ него добрый Туркашъ какъ будто сторожилъ бѣдняжку. Увлеченный чувствомъ естественнаго состраданія, Гавриловъ осторожно поднялъ корзинку, и смотря съ любовью на спавшаго ребенка: «Богъ насъ соединилъ, малютка, произнесъ онъ, Богъ только одинъ и вправѣ разлучить!» — Туркашъ внимательно слѣдилъ за всѣми движеніями хозяина, но видя, что онъ нагнулся къ корзинкѣ, какъ-бы желая поцѣлуемъ привѣтствовать новаго гостя, добрая собака радостно залаяла, запрыгала и съ явною благодарностью лизала руки солдата. Гавриловъ сѣлъ на пень, чтобъ лучше укрыть малютку, а бѣлочка съ любопытствомъ просунула голову въ корзину. — «Да, да! говорилъ солдатъ, вотъ тебѣ питомецъ, моя красавица, а какъ выростетъ мы добру разуму его научимъ! Такъ ли, Туркашка? А?… Экой злодѣй! . Бросить младенца!… Ну, да съ Божьею помощью, мы его подымемъ, будетъ молодецъ у насъ!… Ишь нехристы, въ какую стужу тутъ его оставили.... Хорошо, что ты, Туркаша, на слѣдъ попалъ, а то не видать бы ему свѣта Божьяго, горемычному! Ну, пойдемте домой, семья моя прибыла, такъ и заботъ прибыло!» — Съ заботливостью нѣжной матери понесъ Гавриловъ свою драгоцѣнную ношу; Бѣлочка шла возлѣ безпрестанно, подымая голову къ корзинкѣ, а Туркашъ забѣгалъ, то спереди, то сзади, чтобъ заглянуть въ глаза хозяина, или увѣриться не угрожаетъ ли какая нибудь опасность его любезнымъ друзьямъ. Возвратясь домой, Гавриловъ бережно вынулъ малютку изъ корзины, нѣжно поцѣловалъ его открытые глазки, весело глядѣвшіе на спасителя, и положивъ на свою постель, между подушками, принялся обсматривать корзинку. Онъ не нашелъ въ ней ничего, кромѣ короткой записки, въ которой изломаннымъ почеркомъ было написано, что младенецъ круглый сирота, въ Св. крещеніи нарѣченъ Филиппомъ и не имѣетъ никакого средства къ пропитанію. — «У меня кормилица готова, подумалъ Гавриловъ, и хоть состоянія я не имѣю, но съ голоду у меня, Богъ дастъ, Филиппъ не умретъ.»

На другое утро онъ, какъ слѣдуетъ, подалъ о случившемся объявку въ полицію и сказалъ, что охотно усыновляетъ ребенка, посланнаго ему судьбой. Казалось, Провидѣніе покровительствовало бѣдному сиротѣ, котораго оно одарило цвѣтущимъ здоровьемъ, прекрасными душевными свойствами и бойкими способностями. Первые годы дѣтства, столь трудные иногда и тамъ даже, гдѣ ребенокъ бываетъ окруженъ всѣми удобствами жизни, гдѣ онъ, на рукахъ нѣжной матери растетъ какъ подъ живительнымъ лунемъ солнца, протекли незамѣтно и благополучно въ скромномъ жилищѣ стараго солдата. Бѣлочка вскормила малютку, Богъ берегъ и хранилъ его, Гавриловъ училъ его молиться и благодарить Творца Небеснаго. Добрый старикъ привязался къ мальчику всею силою своей любящей души и всякое утро приносилъ Господу благодарственную молитву за ниспосланіе ему этой радости на старости. Когда Филиппъ подросъ и начала въ немъ пробуждаться дѣятельность ума, названный отецъ сталъ показывать ему азбуку, учить грамотѣ, сколько самъ ее зналъ, пріучалъ его къ садоводству, знакомилъ съ полевыми работами, показывалъ какъ должно стругать, пилить, клеить и лакъ наводить, однимъ словомъ онъ охотно передавалъ ему всѣ свои небольшія познанія, а мальчикъ, не менѣе охотно пользовался всѣмъ, что доставляла ему судьба, и счастливая его природа умѣла сама собою дополнять и развивать эти поверхностныя свѣдѣнія. Филиппъ отличался рѣдкою любознательностью, и не смотря на живость характера, заимствованную, можетъ быть отъ рѣзвушки кормилицы, онъ готовъ былъ цѣлые часы слушать разсказы Гаврилова о походѣ на Туречину, о пожарѣ въ Москвѣ, о великихъ дѣлахъ царя Петра, котораго исторія крайне заинтересовала ребенка съ тѣхъ поръ какъ названный отецъ объяснилъ ему значеніе лубочной картинки, украшавшей его коморку и на которой Великій былъ изображенъ въ лодкѣ, во время страшной бури. — Не имѣя игрушекъ подобно дѣтямъ, воспитаннымъ въ довольствѣ, но готовый играть также какъ они, Филиппъ былъ неистощимъ въ изобрѣтеніи забавъ. Въ особенности любилъ онъ созерцать природу, и нерѣдко случалось Гаврилову заставать его въ глубокомъ раздумьѣ надъ муравейникомъ или паутиною: онъ долго, долго смотрѣлъ на трудолюбивое насѣкомое, которое съ видимымъ усиліемъ волокло ношу, для него слишкомъ тяжелую, слѣдилъ за его услужливыми товарищами, всегда готовыми придти къ нему на помощь, наблюдалъ за безобразнымъ паукомъ, такъ мастерски сплетавшимъ свою кружевную сѣть, въ которую опрометчиво бросались неосторожныя мухи. Притаясь въ уголкѣ, съ замираніемъ сердца, Филиппъ видѣлъ какъ кровожадное насѣкомое терпѣливо поджидало свою вѣтренную жертву, потомъ оно вдругъ бросалось на нее, опутывало ее тысячами безконечныхъ нитей, бѣдняжка билась судорожно, тщетно стараясь вырваться изъ этого прозрачнаго лабиринта и нашъ наблюдатель, увлеченный добротою своего сердца, бросался спасать бѣдную муху и прогонялъ лютаго охотника. Въ замѣнъ деревянныхъ лошадокъ, украшенныхъ золотомъ и блестящими бляхами, или паяца съ погремушками въ рукахъ, Филиппъ самъ устроивалъ себѣ качели, коньки, мячики, а вмѣсто гимнастическихъ забавъ, онъ проворно, какъ кошка, карабкался по деревьямъ, взбирался на самую вершину и съ любопытствомъ, свойственнымъ его возрасту, разсматривалъ гнѣзда птичекъ, но никогда не позволялъ себѣ ихъ раззорять. Онъ зналъ всѣ породы, любилъ заниматься ихъ воспитаніемъ, изучалъ, самъ собою, ихъ природу и привычки; цвѣты не менѣе его занимали, онъ умѣлъ назвать каждый изъ нихъ, но цѣлымъ часамъ рылся въ травѣ, чтобъ подстеречь замѣченнаго имъ наканунѣ хорошенькаго червяка, котораго бережно укладывалъ въ коробочку на мягкую постель изъ листьевъ и черезъ нѣсколько времени, къ большой радости умнаго ребенка, въ коробочкѣ зарождалась прекрасная пестрая бабочка, которую онъ немедленно выпускалъ на волю, смѣясь ея игривому полету и бѣгая за нею, какъ-будто ловя бѣглянку. — Видя его природное влеченіе къ подобнымъ забавамъ, Гавриловъ, для большаго поощренія, отгородилъ ему крошечный участокъ въ огородѣ, принадлежавшемъ къ дачѣ г-на Мамурова и предоставилъ Филиппу обработывать этотъ клочокъ землицы собственными руками, безъ всякаго посторонняго содѣйствія. Мальчикъ трудился надъ своимъ садомъ въ потѣ лица, пахалъ., рылъ, чистилъ, сажалъ, подрѣзывалъ какъ будто готовилъ произведенія свои на выставку любителей садоводства, а въ минуты отдыха рѣзвился съ вѣрнымъ Тур. кашкой или шутя дразнилъ свою кормилицу Бѣлочку. Добрыя животныя такъ свыклись съ нимъ, что знали всѣ его привычки и понимали не только слова, но даже ласковый или сердитый взглядъ. Должно сознаться, что шалунъ избалованный ихъ снисходительностію, нерѣдко употреблялъ даже во зло ихъ безграничное терпѣніе: онъ садился на спину Туркашки, наряжалъ его, по своему дѣтскому произволу запрягалъ въ телѣжку, или, превративъ напротивъ Бѣлочку въ рысака онъ училъ Туркашку ходить на заднихъ лапахъ позади экипажа. — Добрыя животныя терпѣливо выполняли прихоти своего любимца и послушныя всѣмъ его требованіямъ, старались какъ можно лучше удовлетворять шалуна, но если ему случилось отнять у Туркашки лакомую косточку, собака забывала всякую дисциплину, и между бывшими друзьями возникла маленькая война, кончавшаяся обыкновенно посредничествомъ Гаврилова, который, сурово прикрикнувъ на Туркашку, уводилъ своего баловня и старался пояснить, ему что Богъ создалъ животныхъ для пользы и удовольствія человѣка, мучить же, дразнить ихъ и портить ихъ хорошія качества — дурно и даже грѣшно. Добраго мальчика убѣдить было не трудно: онъ со слезами бросался къ Туркашкѣ, цѣловалъ его, ласкалъ, называлъ нѣжнѣйшими именами, прося забыть его шалость и несправедливость, а добрая собака съ радостнымъ визгомъ лизала его руки, какъ будто извиняясь передъ нимъ, что была причиною выговора и минутной горести. Такимъ образомъ водворялась прежняя дружба, а дни шли за днями, мѣсяцы за мѣсяцами, такъ непримѣтно, что только одна увеличивавшаяся слабость стараго Гаврилова напоминала ему, что всѣ мы гости на землѣ и что сегодня, завтра десятилѣтній Филиппъ можетъ вторично остаться круглымъ сиротой. При этой мысли, грустно задумывался солдатъ и молитва его передъ образомъ Спасителя дѣлалась еще горячѣе, еще продолжительнѣе. Но провидѣніе видимо хранило, и пріемыша, и благодѣтеля, готовя первому, заранѣе, новаго покровителя и отца.

Въ одно лѣто дача г-на Мамурова была нанята г-мъ Негорскимъ, молодымъ докторомъ, весьма образованнымъ и ласковымъ. Онъ жилъ одинъ, безъ всякаго, семейства и Филиппъ замѣтилъ, что каждое утро новый жилецъ уходитъ куда-то гулять съ книгою и съ какимъ-то жестянымъ ящичкомъ. Для такого ребенка каковъ былъ нашъ мальчикъ, все служило развлеченіемъ и пищею для наблюденій, да и всякой на его мѣстѣ, заинтересовался бы этимъ таинственнымъ ящичкомъ. Вотъ онъ и сталъ слѣдить каждое утро за докторомъ, сначала издалека, прячась за деревья, потомъ, увлеченный природнымъ любопытствомъ, онъ началъ подходить ближе, желая разсмотрѣть, что хранится въ ящикѣ, и однажды, увидавъ какъ молодой ученый проткнулъ красивую бабочку длинною булавкою, мальчикъ не выдержалъ и громко вскрикнулъ. Испуганный движеніемъ сдѣланнымъ въ эту минуту господиномъ Негорскимъ, Филиппъ хотѣлъ убѣжать, но рука жильца остановила его. Пріемышъ Гаврилова былъ честенъ и прямодушенъ, ложь казалась ему отвратительнымъ порокомъ, а по этому онъ очень откровенно признался во всемъ доктору. Молодой человѣкъ былъ уменъ, добръ внимателенъ ко всякому, заслуживающему его участія, и простодушный разсказъ мальчика обнаружилъ столько похвальной любознательности въ этой грубой оболочкѣ, столько чувствительности и доброты, что невольно возбуждалъ сочувствіе и подавалъ большія надежды на быстрое развитіе. — Г-нъ Негорскій успокоилъ встревоженнаго ребенка, обласкалъ его какъ умѣлъ, и замѣтивъ, что глаза Филиппа упорно устремлялись на таинственный ящикъ: «А! дружокъ! сказалъ онъ трепля его по щекѣ, я вижу, тебя сильно разбираетъ охота узнать, что хранится въ этой блестящей коробкѣ? Неправда ли? Признайся!»

Мальчикъ въ смущеніи потупилъ глаза: ему совѣстно было, что добрый докторъ отгадалъ его, можетъ быть, непохвальное любопытство. «Чтоже ты молчишь, мой другъ? продолжалъ ласково г. Негорскій, я увѣренъ, что ты желаешь знать мою тайну, отъ того, что внутренній голосъ шепчетъ тебѣ: учись, узнавай, старайся образовать себя. Такъ ли? Вѣдь тебѣ очень хочется учиться?» — «О! да!» смѣло поднявъ голову возразилъ Филиппъ. — «Твой отвѣтъ и взглядъ мнѣ нравятся, сказалъ докторъ еще привѣтливѣе прежняго, мы будемъ друзьями, и для начала садись ка вотъ здѣсь на траву, возлѣ меня, мы потолкуемъ; я тебѣ разскажу отчего я всегда беру съ собою этотъ таинственный ящикъ. Вотъ, видишь ли, я люблю ботанику…» — «Что это такое?» вытаращивъ глаза спросилъ Филиппъ. Докторъ засмѣялся. «Ботаника, сказалъ онъ, есть наука, которая знакомитъ насъ съ происхожденіемъ, развитіемъ и характеромъ цвѣтовъ, травъ и однимъ словомъ всѣхъ возможныхъ растеній, а люди, занимающіеся этою наукою называются ботаниками, которые имѣютъ всегда въ запасѣ вотъ подобный ящикъ, для того, чтобы складывать въ него всѣ цвѣты, которые они собираютъ во время своихъ прогулокъ.» При этихъ словахъ онъ открылъ таинственный ящикъ, и Филиппъ вскрикнулъ отъ удивленія, при видѣ множества знакомыхъ ему цвѣтовъ. «О! какіе миленькіе! какіе душистые! радостно хлопая руками повторялъ мальчикъ, я ихъ всѣхъ почти знаю…» — «Неужели?» — «Да какъ же! Вотъ наперстянка, похожая на наперстокъ тетушки Ирины Тимофеевны только своею Формою, а пятнышки на ней точно на шкурѣ тигра, что лежитъ передъ кроватью нашего барина, вмѣсто ковра, вотъ и ноготки, я ихъ не люблю, они такіе некрасивые…» — "Не привыкай, мой другъ, такъ опрометчиво судить по одной наружности; ты знаешь поговорку: «наружность обманчива бываетъ!» Такая скорость въ мнѣніи о людяхъ, можетъ со временемъ весьма много повредить тебѣ въ твоей жизни и вовлечь тебя въ ошибки очень непріятныя. Помни, мой милый, русскую пословицу: "не все то золото, что блеститъ, « и въ послѣдствіи, когда тебѣ случится отвергать съ кѣмъ нибудь сношенія отъ того только, что этотъ человѣкъ не будетъ тебѣ нравиться наружно, вспомни некрасивые ноготки, про которые ты говоришь съ такимъ презрѣніемъ, а которые, между тѣмъ имѣютъ чудное свойство, поражающее удивленіемъ наблюдателя. Цвѣтокъ этотъ раскрывается совершенно только въ хорошую погоду, какъ будто радуясь солнечнымъ лучамъ, но лишь только начинаетъ дѣлаться пасмурно, его нѣжные листки свертываются, а при дождѣ совершенно закрываются.» — «О! какъ это удивительно! Я и не подозрѣвалъ такого чуда! Скажите, сударь, неужели вы знаете всѣ растенія на свѣтѣ?» — «Нѣтъ, другъ мой, ихъ такое безчисленное множество, что никакая человѣческая память не въ состояніи удержать всѣ эти названія, къ тому же ежедневно дѣлаются новыя открытія, усовершенствованія, за которыми ботаники внимательно слѣдятъ. Эта наука очень обширна и потому растенія имѣютъ много подраздѣленій, чтобы легче было изученіе каждаго изъ нихъ.» — «Да къ чему, кажется, все это служитъ?» — «Какъ къ чему, мой другъ? Но безъ этого внимательнаго наблюденія надъ растеніями, люди не знали бы, которое изъ нихъ полезно, которое ядовито. Ботаника есть вѣрная подруга медицины; онѣ идутъ рука объ руку, помогая одна другой для явной пользы человѣчества!… Безъ нея мы не знали бы сколько благодѣтельнаго свойства заключаетъ въ себѣ иногда самое простое растеніе, самая простая травка, мимо которой мы проходимъ и которую небрежно попираемъ ногами.» — «Да какъ же люди могли до всего этого дойти? съ явно пробуждающимся участіемъ спросилъ мальчикъ. Почему они все это узнали? Вѣдь нельзя же проводить цѣлые дни надъ тѣмъ, чтобъ смотрѣть на всякую травку или цвѣточекъ?» — «Случай много къ тому способствуетъ, мой другъ: ему мы обязаны многими, чрезвычайно полезными открытіями и со временемъ, если хочешь, я разскажу тебѣ, какъ люди изобрѣли стекло, какъ собака пастуха подала поводъ къ составленію пурпуровой краски, какъ придумали громоотводъ, порохъ, книгопечатанье. Всему былъ виною случай и наблюдательность умнаго человѣка! Вотъ, напримѣръ, повѣришь ли ты, что простое стадо овецъ открыло намъ свойство кофе, котораго, до тѣхъ поръ никто не зналъ и не употреблялъ?» — «О! сударь, будьте такъ добры, разскажите мнѣ это!» — "Изволь, мой другъ, съ величайшимъ удовольствіемъ. Видишь ли, это было давно, очень давно и случилось далеко отсюда, совсѣмъ въ другой части свѣта, называемой Африкой… " — «Знаю, знаю! батюшка мнѣ говорилъ, что тамъ живутъ черные люди и ѣздятъ на верблюдахъ, которые могутъ нѣсколько дней ни ѣсть и ни пить, а это очень выгодно въ землѣ гдѣ, все степи такія большія, что на пространствѣ многихъ, верстъ нѣтъ маленькаго самаго ручейка, ни избушки, ни даже лѣса.» — "Твой отецъ тебѣ сказалъ правду, и я вижу, что онъ человѣкъ умный. " — «О! да, батюшка очень, очень много видѣлъ и знаетъ, съ гордостію подхватилъ Филиппъ, за то какъ весело слушать его! Но все-таки онъ про травки и цвѣты не умѣетъ разсказывать такъ хорошо какъ вы, сударь, и вотъ, вѣдь, ему и въ голову не входитъ, что кофе открыли овцы. Разскажите-ка поскорѣе, а я потомъ батюшкѣ разскажу эту диковинку.» — «Ну, такъ слушай, да не прерывай меня болѣе», ласково потрепавъ по щекѣ мальчика, сказалъ докторъ. «И такъ, это было очень, очень давно; въ одной африканской землѣ по названію Абиссинія, жилъ пустынникъ, котораго все состояніе заключалось въ стадѣ овецъ; не имѣя никакой прислуги, онъ самъ насъ ихъ и, однажды, ему вздумалось перевести ихъ на новое мѣсто, гдѣ, по его замѣчаніямъ, трава была гуще и сочнѣе. Овцы точно очень охотно угощались ею и щипали красненькія ягодки какого то низенькаго, неизвѣстнаго еще пустыннику растенія. Загоняя овецъ домой, онъ замѣтилъ, что овцы, обыкновенно тихія, покойныя, рѣзвились и прыгали, издавая какіе то радостные, непривычные крики; вообще въ нихъ являлась живость и бодрость неестественная въ животномъ, отъ природы довольно вяломъ, тѣмъ болѣе, когда приближался часъ его отдохновенія. На другой день пустынникъ опять погналъ свое стадо на тоже пастбищѣ и опять, при возвращеніи его домой, замѣтилъ въ овцахъ тѣ же признаки веселости… Это обратило его вниманіе: онъ въ третій разъ гораздо старательнѣе слѣдилъ за овцами на лугу и увидѣлъ, что онѣ съ особенною жадностію ѣдятъ красненькія ягодки. Ему вздумалось ихъ отвѣдать; дѣйствіе оказалось тоже самое: пустынникъ почувствовалъ себя веселѣе, бодрѣе и, возвратясь домой, замѣтилъ совершенное отсутствіе сна. Онъ продолжалъ опыты, началъ сушить ягодки, варить ихъ въ водѣ, употреблять какъ напитокъ и, удостовѣряясь все. болѣе и болѣе въ благодѣтельномъ его дѣйствіи на расположеніе духа человѣка, онъ распространилъ объ немъ извѣстность, и съ тѣхъ поръ польза кофейнаго дерева сдѣлалась повсемѣстно извѣстна. Однако долгое время восточные и южные народы хранили его какъ драгоцѣнную собственность, не допуская его вывоза въ Европу, но съ 1670 года зерны этого растенія были, впервые, привезены въ подарокъ Французскому королю турецкимъ посланникомъ.» — «А деревцо само-то красиво или нѣтъ, сударь?» — «Оно всегда зелено, растетъ прямымъ и очень густымъ кустарникомъ, листья его прямые, гладкіе, длинноватые имѣютъ сходство съ листьями померанцеваго дерева, цвѣты бѣлые, душистые похожи на открытую воронку, послѣ нихъ являются красненькія ягодки, въ срединѣ которыхъ лежатъ два боба сѣраго цвѣта, сросшіеся вмѣстѣ; эти то бобы, бывъ очищены отъ мякоти и высушены, — привозятся въ европейскія государства, подъ названіемъ кофе.» — «Ахъ, какъ это любопытно и какіе вы счастливые, сударь, что такъ много знаете! сказалъ Филиппъ съ наивнымъ восторгомъ, я очень желалъ бы быть ученымъ…» — «Для этого должно много читать, учиться и много, очень много наблюдать…» — «О! у меня стало бы на все и терпѣнія, и охоты, и времени! — Но, скажите, сударь, неужели можно узнать всякой цвѣтокъ по одному взгляду? Мнѣ кажется, они такъ схожи между собою.» — «Простыми глазами нельзя отличить всѣхъ мельчайшихъ въ нихъ различій, но для этого придумали стеклышко, которое до того увеличиваетъ каждый предметъ, что мошка покажется тебѣ величиною съ твой кулакъ, а полевая фіалка выростетъ съ добрую дыню.» — «Неужели? вытаращивъ глаза воскликнулъ Филиппъ, и на лицѣ его выразилось маленькое сомнѣніе, ужъ не шутите ли, баринъ?» — «Нисколько, мой другъ, я готовъ тебѣ доказать это когда мы придемъ домой: ты увидишь у меня въ комнатѣ инструментъ, съ помощью котораго разсмотришь всѣ тычинки и лепестки въ=самомъ крошечномъ цвѣткѣ.» — «А, что значитъ лепестки и тычинки?» — «Подай мнѣ колокольчикъ, который ты сейчасъ сорвалъ, и я объясню тебѣ это на дѣлѣ: видишь ли, этотъ цвѣточекъ состоитъ изъ пяти лепестковъ, а въ сердцевинкѣ заключается то, что заставляетъ растеніе плодиться, размножаться… вотъ эти ушки называются тычинками, а зеленая трубочка посерединѣ носитъ названіе пестика; все, даже желтая пыль, которою ты сейчасъ окрасилъ себѣ носъ, поднося къ нему этотъ цвѣтокъ, все, имѣетъ въ растеніи цѣль и полезное назначеніе.» — «Какъ? и пыль?» — «Да, она заключаетъ въ себѣ его сѣмена, и куда вѣтеръ занесетъ пылинку, тамъ выростетъ со временемъ-колокольчикъ. Однако я такъ увлекся своимъ любимымъ предметомъ, что забылъ какъ мало еще ты можешь меня понимать и какъ, я думаю, тебѣ скучно все это слушать…» — «Мнѣ, скучно?.. торопливо перебилъ его мальчикъ, о! напротивъ, сударь, я не отошелъ бы отъ васъ и все слушалъ бы то, что вы такъ хорошо разсказываете…» — «Ты любознателенъ, я это вижу съ удовольствіемъ, но какъ ни пріятна наша бесѣда для обоихъ насъ, мы все таки не должны забывать, что имѣемъ другія обязанности и что пора ужъ собираться домой.»

Съ этими словами г-нъ Негорскій началъ приводить въ порядокъ всѣ свои снаряды, а Филиппъ въ раздумьи слѣдилъ за его движеніями. По дорогѣ къ дому добрый докторъ продолжалъ удовлетворять любопытству маленькаго своего товарища, и съ рѣдкимъ терпѣніемъ давалъ отвѣты на многочисленные вопросы ребенка. Робость Филиппа изчезла совершенно: онъ душею полюбилъ ласковаго жильца, а жилецъ, -въ свою очередь, видимо заинтересовался любознательностью этого простаго мальчика, сдѣлавшагося, съ этихъ поръ, его вѣрнымъ товарищемъ во всѣхъ утреннихъ прогулкахъ и неутомимымъ собесѣдникомъ. Такимъ образомъ совсѣмъ незамѣтно, Филиппъ узналъ очень много полезнаго, и одаренный рѣдкою памятью, онъ не забывалъ ничего изъ разсказовъ своего покровителя. Теперь ёму уже было понятно употребленіе микроскопа, столько удивившаго его въ первый разъ, онъ уже различалъ довольно хорошо разныя породы растеній и понималъ удовольствіе ловли насѣкомыхъ, потому что ужъ порядочно зналъ природу и привычки нѣкоторыхъ изъ нихъ. Его все занимало, все тѣшило, но въ особенности Филиппъ обнаруживалъ замѣтную страсть къ ботаникѣ, любимой своей наукѣ. Это очень занимало самаго доктора, которому такъ было пріятно видѣть это предпочтеніе, что онъ рѣшился не разставаться болѣе съ милымъ мальчикомъ, порученнымъ ему какъ будто самою судьбою. Г-нъ Негорскій не былъ женатъ, да и не думалъ о женитьбѣ, посвящая все свое время медицинѣ и любезной ботаникѣ. Состояніе его было совершенно независимое, въ средствахъ къ жизни онъ недостатка не имѣлъ, и дѣлая добро, не отнималъ ничего ни у кого инаго какъ только у себя самаго. Представлявшійся ему случай былъ одинъ изъ самыхъ рѣдкихъ, потому что все обѣщало доктору полный успѣхъ и достойную награду въ будущемъ, къ тому же примѣшивалось и легкое чувство эгоизма: жилецъ привыкъ къ своему маленькому товарищу; его дѣтская болтовня, свѣжесть впечатлѣній, замѣтно возбуждающаяся дѣятельность ума — все это нравилось г-ну Негорскому, все это было для него ново. Мысль — лишиться, съ окончаніемъ лѣтняго сезона этого привычнаго занятія, сдѣлавшагося уже для него необходимостью, тревожила и огорчала нашего доктора. Онъ чувствовалъ, что теперь ему будетъ скучно безъ Филиппа, а Филиппъ въ свою очередь внутренно сознавалъ, что дача страшно осиротѣетъ безъ добраго жильца, передъ которымъ онъ откровенно выказывалъ свою тоску, не подозрѣвая сколько встрѣчаетъ сочувствія въ душѣ своего покровителя.

Наступилъ сентябрь. Однажды утромъ г-нъ Негорскій вышелъ въ садъ ранѣе обыкновеннаго, желая попользоваться послѣдними теплыми днями. Наканунѣ была гроза, и воздухъ послѣ дождя наполнился душистыми, сладкими испареніями. Гавриловъ подвязывалъ бережно еще цвѣтущія георгины и очищалъ ихъ отъ изломанныхъ бурею сучьевъ. Филиппъ прилежно собиралъ листья, упавшіе на землю. Туркашъ важно лежалъ возлѣ него и, навостривъ уши, вслушивался въ каждый шорохъ. Между деревянною рѣшеткою, Бѣлочка просунула морду, ожидая ласковаго взгляда своего питомца. «Богъ въ помочь!» произнесъ ласково докторъ, хлопнувъ служиваго по плечу. «Здравія желаемъ!» было отвѣтомъ, и Гавриловъ, по старой привычкѣ солдата, хотѣлъ привстать предъ жильцомъ, но тотъ удержалъ его рукою, сказавъ еще привѣтливѣе: «Не безпокойся, старикъ, и продолжай работать, а я сяду, вотъ здѣсь, на скамейку подлѣ тебя, да поболтаю съ тобою… Что, вчерашняя буря порядочно, кажется, напроказила и заставила вѣрно тебя встать ранѣе обыкновеннаго?» — «Никто какъ Богъ, сударь! Онъ послалъ погодушку, Онъ дастъ и ведрышко!.. Его святая воля.... Поломало таки сердечныхъ! ну, да справимся… мы съ Филиппомъ какъ разъ все въ порядокъ приведемъ. Онъ у меня работникъ хоть куда: другаго и взрослаго за поясъ заткнетъ.» — «А который годокъ твоему сыну?» — Старикъ улыбнулся. «Вѣдь онъ мнѣ не сынъ, сударь, а только пріемышъ. Десять лѣтъ тому назадъ я нашелъ его брошеннымъ въ лѣсу неизвѣстно кѣмъ: ему тогда не было и мѣсяца. Бѣлочка его выкормила, я выростилъ какъ умѣлъ, а остальное въ волѣ Божьей. Не далъ Онъ умерѣть сироткѣ отъ голода и холода, не дастъ и погибнуть между злыми людьми.» — «Ты правъ, старикъ, сказалъ докторъ, съ чувствомъ протянувъ руку старому солдату, твое доброе дѣло пріятно Богу. Сберегая такъ явно до сихъ поръ сироту, Онъ не броситъ его и въ будущемъ, если самъ Филиппъ будетъ помнить Его… А что, прибавилъ онъ вдругъ, согласился ли бы ты на разлуку съ нимъ?» — «Если этого требуетъ его счастіе, такъ я не задумаюсь ни на минуту! Съ Богомъ!.. Я дѣлаюсь старъ, быть можетъ скоро…Отъ слова ничего не случится, мы всѣ подъ Богомъ ходимъ… сегодня здѣсь, а завтра тамъ…» Филиппъ не далъ ему окончить и съ дѣтскимъ плачемъ повисъ у него на шеѣ. «Ну, ну, полно! Не балуй, ласково отталкивая ребенка ворчалъ старикъ, не хорошо Ты вышелъ изъ субординаціи. При чужомъ человѣкѣ, при баринѣ.. Не годится!» «Такъ не говори, что ты умрешь… Нѣтъ, нѣтъ, я съ тобою, батюшка, ни за что не-разстанусь…» — «Полно вздоръ молоть! полу-угрюмо, полу-шутливо сказалъ Гавриловъ, отирая рукавомъ слезы, давно ли яйца курицу учатъ?.. Велю идти, такъ и пойдешь!..» — «Такъ ты хочешь прогнать меня, я, знать, надоѣлъ тебѣ… не сдерживая болѣе своихъ рыданій повторялъ Филиппъ, развѣ я тебя въ чемъ ослушался, или нелюбъ я тебѣ сталъ?…» — «Вона, что придумалъ, глупый! А какъ тебѣ какая либо судьба выйдетъ, ну, хоть въ школу, напримѣръ, ну, въ ремесло какое нибудь къ доброму человѣку… Такъ чтожъ? Развѣ я могу отнимать у тебя твое счастье и за то, что мнѣ, подъ часъ сгрустнется безъ тебя, такъ и говорить: не ходи! Нѣтъ, это будетъ, братъ, не ладно! Богъ знаетъ, что творитъ и ужъ намъ съ тобою противъ Него умничать не приходится, да и грѣшно было бы....»

Докторъ съ умиленіемъ слушалъ старика, обнаружившаго столько благороднаго самоотверженія когда дѣло шло о будущности любимаго существа и въ тоже время не могъ не восхищаться чувствительностію Филиппа, забывавшаго всѣ свои драгоцѣнныя мечты при одной мысли о близкой разлукѣ съ тѣмъ кто замѣнялъ ему отца и мать. Онъ оцѣнилъ всѣ рѣдкія качества ума и сердца, скрыться подъ грубою оболочкою простолюдина и предугадывая сколько прекраснаго можно извлечь изъ этой счастливой природы, г-нъ Негорскій считалъ почти грѣхомъ, не содѣйствовать къ развитію нравственныхъ сокровищъ Филиппа. Давъ нѣсколько успокоиться своимъ взволнованнымъ друзьямъ докторъ завелъ со старикомъ рѣчь о возможности заняться воспитаніемъ сироты, который, обнаруживая большія способности къ естественнымъ наукамъ, можетъ, со временемъ выйти въ люди и составить себѣ хорошее состояніе, тогда какъ бывъ отданъ въ ученье къ какому нибудь мастеровому, онъ пойдетъ противъ теченія и погрязнетъ среди товарищей, не умѣющихъ его цѣнить и понимать.

Слова доктора были открытіемъ для Гаврилова, не подозрѣвавшаго въ своемъ питомцѣ такихъ блистательныхъ способностей и приготовлявшаго его, просто, быть хорошимъ ремесленникомъ. Но, боясь, что похвалы жильца вскружатъ безъ толку голову мальчику, онъ воспользовался какимъ-то пустымъ предлогомъ, чтобъ удалить его изъ сада. Страхъ хотѣлось Филиппу знать чѣмъ кончится разговоръ, котораго занимательность для себя онъ очень хорошо понималъ, однако не смѣя ослушаться своего благодѣтеля, Филиппъ удалился немедленно. Черезъ часъ Гавриловъ возвратился въ свою коморку: онъ шелъ опустя голову и забывалъ даже ласкать Туркашку, лизавшаго ему руки. Сирота выбѣжалъ къ нему на встрѣчу и прыгнувъ на шею, прижалъ къ груди его свое разгорѣвшееся лице. Онъ чувствовалъ, что въ судьбѣ его готовится важная перемѣна. Дѣйствительно, Гавриловъ сказалъ ему, что г-нъ Негорскій предлагаетъ увезти его съ собою въ городъ, усыновить, воспитывать и составить тѣмъ его счастье на всю жизнь. Голосъ старика былъ твердъ; но на глазахъ нѣсколько разъ навертывались слезы, при воспоминаніи о близкой разлукѣ. Филиппъ рыдалъ и готовъ былъ отказаться отъ всѣхъ благодѣяній доктора, готовъ былъ пожертвовать своею природною страстью къ ученью, сдѣлаться даже ремесленникомъ, чтобъ только не разлучиться съ добрымъ человѣкомъ, который десять лѣтъ любилъ И лелѣялъ его какъ родное дѣтище. Горесть мальчика была искренна, но умный Гавриловъ понималъ, что можетъ наступитъ время, когда сирота внутренно упрекнетъ его за то, что онъ не умѣлъ уговорить его, онъ понималъ, что съ лѣтами разсудокъ часто беретъ верхъ надъ чувствами и что тогда Филиппъ пойметъ, какой прекрасной будущности лишили его изъ одного эгоизма.