Иван Иванович Мартынов, переводчик «Греческих Классиков». (Колбасин) — ДО

Иванъ Ивановичъ Мартыновъ, переводчикъ «Греческихъ Классиковъ».

Литературные дѣятели прежняго времени.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ

Изданіе книжнаго магазина А. И. Давыдова.

ГЛАВА I.

Вступленіе. — Первоначальное образованіе Мартынова. — Полтавская Семинарія и поднесеніе оды архіепископу Амвросію. — Предписаніе Императрицы Екатерины Великой. — Москва. — Митрополитъ Платонъ. — Ник. Ник. Бантышъ-Каменскій. — Пріѣздъ въ Петербургъ. — Первое знакомство съ Сперанскимъ. — Переводы для книгопродавцевъ. — Проповѣдь. — Одобреніе Сперанскаго. — Неудавшаяся поѣздка въ Голландію.

Лицо, на которомъ мы хотимъ остановить вниманіе читателя, заслуживаетъ полнаго уваженія по своей живой, симпатической личности, замѣчательнымъ трудамъ и соприкосновенію съ знаменитостями прежняго времени. Мартыновъ извѣстенъ въ исторіи русской литературы, какъ переводчикъ «Греческихъ Классиковъ» и издатель четырехъ періодическихъ журналовъ. Но онъ еще болѣе замѣчателенъ, какъ полезнѣйшій образованный гражданинъ, который участвовалъ въ общемъ дѣлѣ просвѣщенія, въ то время, когда основывались министерства, преобразовывались и созидались университеты, лицеи, институты, когда дѣйствовали Карамзинъ, Сперанскій и другіе. Это былъ человѣкъ изумительной дѣятельности, глубокій практикъ и ученый теоретикъ, журналистъ и краснорѣчивый профессоръ, о которомъ сказано въ одномъ повременномъ нѣмецкомъ изданіи, что «чтенія его такъ много посѣщало военныхъ и гражданскихъ чиновниковъ, что прежній учебный залъ сталъ уже слишкомъ тѣсенъ для помѣщенія». Кромѣ того, онъ былъ первый директоръ только что возникшаго юнаго Департамента Народнаго Просвѣщенія, школьный товарищъ и другъ незабвеннаго Михаила Михайловича Сперанскаго. Наконецъ, это былъ, говоря безъ всякихъ риторическихъ фразъ, первый подвижникъ русскій, отважившійся, несмотря на величайшія трудности въ предпринятомъ дѣлѣ, перенести богатство Эллады въ горячо любимую имъ Россію. И этотъ огромный трудъ онъ совершилъ одинъ, въ свободное время отъ службы и при самомъ холодномъ равнодушіи тогдашней публики, лѣниво и неохотно взиравшей на его полезное изданіе. Въ одномъ только учебникѣ «Россійской Словесности» упоминается, что Мартыновъ-де переводилъ книги и былъ «директоромъ Канцеляріи Министерства Народнаго Просвѣщенія, въ самомъ учрежденіи коего принималъ важное участіе».

Но какого рода было это участіе, долго ли оно продолжалось и въ какой степени — нигдѣ и никѣмъ не упоминается, равно какъ и то, какіе онъ журналы издавалъ, что это были за журналы, что за человѣкъ бытъ самъ издатель. А человѣкъ-то онъ очень замѣчательный, который вполнѣ заслуживалъ, чтобы представить полную его біографію и такимъ образомъ узнать его литературную, общественную и частную жизнь. Если разсмотрѣть его заслуги, какъ литературѣ, такъ и просвѣщенію вообще, нынѣ забытыя и неизвѣстныя, тогда само собою опредѣлится и то мѣсто, которое онъ долженъ занять въ ряду другихъ нашихъ дѣятелей.

Благодаря прекраснымъ матеріаламъ, которые вручены намъ довѣренностью одного изъ его наслѣдниковъ, весьма подробнымъ запискамъ, составленнымъ самимъ покойнымъ, его замѣткамъ, перепискѣ и разсказамъ лицъ, знавшихъ его коротко, постараемся, по мѣрѣ силъ, воздать должное этому благородному отжившему дѣятелю, столь замѣчательному и такъ мало извѣстному.

Иванъ Ивановичъ Мартыновъ родился въ Полтавской губерніи, въ Переволочнѣ, въ 1771 г. Отецъ его, дворянинъ по происхожденію, былъ священникомъ Николаевской церкви. Лишась отца еще въ малолѣтствѣ, Мартыновъ, на пятомъ году отъ роду, отданъ былъ своей матерью учиться русской грамотѣ къ писарю, у котораго онъ прошелъ букварь, часословъ и псалтырь. Словомъ, у писаря онъ научился тому, что считалось по тогдашнему необходимымъ для первоначальнаго обученія, чему учились не только дѣти, приготовлявшія себя къ духовному званію, но также и дѣти небогатыхъ дворянъ. На девятомъ году, его опредѣлили въ Полтавскую Семинарію, незадолго передъ тѣмъ учрежденную знаменитымъ своею ученостію архіепископомъ Евгеніемъ Булгаромъ, который, по собственному желанію, былъ тогда уже уволенъ отъ всѣхъ дѣлъ по управленію эпархіею и доживалъ дни свои въ Петербургѣ. Этотъ архипастырь, какъ увидимъ впослѣдствіи, занималъ важную роль въ жизни Мартынова. Общество его было, между прочимъ, полезно для будущаго эллиниста тѣмъ, что преосвященный Евгеній по русски не зналъ, былъ всегда окруженъ обществомъ грековъ, и съ нимъ не иначе можно было объясняться, какъ на французскомъ, латинскомъ, греческомъ (древнемъ и новомъ) и турецкомъ языкахъ.

Мартыновъ съ ранней юности обнаружилъ отличныя способности. Сверхъ главныхъ предметовъ, которыми почитались тогда латинская и россійская грамматика, поэзія, риторика, философія и богословіе, онъ выучился въ Полтавской Семинаріи основательно греческому языку и нѣсколько нѣмецкой грамматикѣ. Онъ часто получалъ награды за свои успѣхи въ наукахъ. На одномъ экзаменѣ, въ присутствіи молдавскаго господаря Маврокордато и именитой публики, онъ получилъ отъ преосвященнаго Никифора нѣсколько серебренныхъ рублевиковъ и двѣ книги: «Новый Завѣтъ», на греческомъ и латинскомъ языкахъ, за успѣхи въ греческомъ языкѣ, и Баумейстерову физику, на русскомъ языкѣ, за превосходные успѣхи въ философіи. Это было то добродушное время конца прошедшаго столѣтія, когда все дѣлалось просто, семейно и нерѣдко отличнѣйшихъ награждали поощрительнымъ словомъ, кольцомъ, снятымъ съ начальническаго пальца, порой и завтракомъ, приготовленнымъ у начальства.

Обучаясь самъ, Мартыновъ, будучи еще въ риторическомъ классѣ, могъ уже обучать другихъ русской и латинской грамматикѣ, а потомъ поэзіи и риторикѣ. Онъ училъ другихъ всему, что самъ зналъ, безъ всякой платы. Потомъ, когда слава его, какъ учителя, увеличилась, онъ вышелъ на кондицію. Подъ этимъ терминомъ разумѣлось тогда слѣдующее: переселиться изъ бурсы на собственную квартиру, нанимаемую изъ получаемой платы отъ учениковъ, завестись небольшимъ хозяйствомъ и имѣть своихъ слушателей. Это, впрочемъ, дозволялось только лучшимъ и надежнымъ воспитанникамъ. Иногда мѣстное начальство, въ видѣ сокращенія расходовъ, само старалось объ этомъ, въ особенности относительно такъ называемыхъ несвоекоштныхъ воспитанниковъ. Такимъ образомъ, Мартыновъ содержалъ себя кондиціею; ученики его жили вмѣстѣ съ нимъ, или же приходили къ нему съ другихъ квартиръ. Изъ этихъ учениковъ впослѣдствіи нѣкоторые стали извѣстны.

Между тѣмъ, Мартыновъ, кончивъ курсъ философіи, т. е. логики, метафизики, физики и нравоученія, былъ переведенъ въ классъ богословскій. Къ этому времени надо отнести его страсть писать стихи. Говоримъ страсть оттого, что долго потомъ, втеченіе всей жизни, онъ не оставлялъ этой поэтической привычки — выражать стихомъ все, что поражало его въ исторіи, въ театрѣ, въ обществѣ, въ литературѣ и въ жизни. Объ этомъ мы будемъ еще говорить въ своемъ мѣстѣ, теперь же замѣтимъ, мимоходомъ, что Мартыновъ не придавалъ никакого значенія своимъ стихотворнымъ произведеніямъ. Но стихамъ онъ обязанъ былъ тѣмъ, что сдѣлался лично извѣстнымъ новому начальнику эпархіи архіепископу Амвросію, которому нашъ юный студентъ, въ день его тезоименитства, поднесъ оду собственнаго сочиненія.

Стихи, какъ впослѣдствіи сознавался самъ авторъ ихъ, были плохи; но архипастырю они понравились: онъ обласкалъ, расхвалилъ сочинителя и пожаловалъ ему 25 рублей. По тогдашнему времени, это составляло большую сумму, и, какъ пишетъ самъ Мартыновъ, товарищи его долго не хотѣли вѣрить такой необыкновенно щедрой наградѣ. Кромѣ того, преосвященный Амвросій подарилъ ему еще риторику собственнаго сочиненія, примолвивъ: «Вотъ и я, въ свое время, занимался сочиненіями. Продолжай. Богъ благословитъ твои труды.»

Это было первое важное событіе въ жизни Мартынова. Ободренный, обласканный, онъ не щадилъ силъ, чтобы успѣхами своими обратить на себя еще большее вниманіе архипастыря. Случай къ этому скоро представился. Ректоръ семинаріи, архимандритъ Гавріилъ, преподававшій греческій языкъ, по болѣзненному состоянію, отказался отъ своей каѳедры и на мѣсто себя представилъ Мартынова, какъ вполнѣ достойнаго занять его мѣсто. Происшествіе это было великимъ торжествомъ для юнаго студента, который, будучи самъ въ богословскомъ классѣ, преподавалъ, такимъ образомъ, греческій языкъ въ низшихъ классахъ. Все это происходило въ началѣ 1788 г.; слѣдовательно, ему еще не было полныхъ семнадцати лѣтъ. Но въ этомъ же году совершились событія болѣе для него важныя.

Архіепископъ Амвросій, такъ же, какъ архіепископы другихъ эпархій, получилъ Высочайшее повелѣніе Императрицы Екатерины II отправить въ С.-Петербургскую Александро-Невскую Семинарію трехъ или четырехъ лучшихъ студентовъ, для образованія въ учители. Онъ посылаетъ за своимъ любимцемъ Мартыновымъ и спрашиваетъ, желаетъ ли онъ ѣхать. "Вопросъ сей — пишетъ Мартыновъ — произвелъ во мнѣ такое восхищеніе, что не только слова мои, но и вся наружность моя показывала желаніе мое ѣхать въ столицу. Преосвященный, замѣтивъ это, сказалъ съ улыбкою: «Очень хорошо; но ты мнѣ здѣсь нуженъ: ты занимаешь греческій классъ.» Неожиданное сіе возраженіе послѣ столь лестнаго предложенія исторгло у меня слезы; я плакалъ и просилъ не лишать меня сего счастія. Убѣдясь моею усильною просьбою, преосвященный согласился послать меня и спросилъ, кого бы я считалъ еще достойнымъ такого назначенія. «Товарищи — сказалъ онъ — лучше могутъ знать другъ друга, какъ по дарованіямъ, такъ и по поведенію.» — Мартыновъ, подумавъ, смѣло наименовалъ троихъ: Стефановскаго, Илличевскаго и Котляревскаго.

Скоро молодые люди были отправлены въ Петербургъ. Но будущій малороссійскій поэтъ, имя котораго впослѣдствіи сдѣлалось извѣстно каждому любителю украинской поэзіи, Котляревскій, былъ въ то время въ отсутствіи; товарищи долго его искали и не могли нигдѣ найти. Былъ ли онъ отправленъ вмѣстѣ съ ними, или нѣтъ, положительнаго нельзя ничего сказать, и въ запискахъ Мартынова говорится объ этомъ глухо. Для полноты біографіи, не мѣшаетъ замѣтить, что одно маленькое обстоятельство чуть было не разрушило плановъ Мартынова, сгаравшаго желаніемъ видѣть столицу. Отчасти по разсѣянности, отчасти по дорожнымъ хлопотамъ, онъ, вмѣстѣ съ своими товарищами, забылъ проститься съ ректоромъ. Но каковъ былъ ужасъ молодыхъ людей, когда первое слово преосвященнаго было: со всѣми ли они простились, были ли у ректора? Узнавъ совершенно противное, архипастырь пришелъ въ справедливое негодованіе, пристыдилъ въ особенности Мартынова, сказавъ ему, что ректоръ рекомендовалъ его на свое мѣсто, и прибавилъ, что если они не привезутъ письменнаго удостовѣренія отъ него, что онъ ихъ прощаетъ, то пусть не надѣются и на его прощеніе. Молодые люди плакали, укоряли другъ друга и уже отчаявались быть посланными въ Петербургъ, зная крутой нравъ ректора. Къ счастью, все кончилось благополучно.

Путешествіе свое отъ Полтавы до Москвы Мартыновъ описалъ въ своемъ сочиненіи Филонъ, помѣщенномъ въ «Музѣ», журналѣ, который онъ издавалъ 1796 г. {«Муза, ежемѣсячное изданіе», части I, II, III и IV. Спб. 1796 г. «Филонъ» этотъ написанъ въ юмористической формѣ; но юморъ былъ чуждъ переводчику классиковъ, почему и все описаніе вышло слабо. Нечего и говорить, какія мечты должны были обуревать пылкую душу Мартынова, который такъ много ждалъ отъ своей поѣздки, хотѣлъ видѣть знаменитыхъ тогдашнихъ людей, ораторовъ, писателей, ученыхъ.

Въ доказательство же того, что слова эти основаны не на предположеніи, скажемъ, съ какой нетерпѣливой жадностью Мартыновъ, по пріѣздѣ въ Москву, желалъ видѣть россійскаго Златоуста — какъ его тогда называли — митрополита Платона. Онъ самъ пишетъ, что ловилъ всѣ черты лица его, всѣ движенія, каждое слово. Онъ слышалъ проповѣдующаго Платона два раза и говоритъ, что онъ уже былъ тогда сѣдъ, но сѣдина умножала сановитость наружнаго его вида; для проповѣданія онъ выходилъ обыкновенно на средину церкви и, несмотря на толпу тѣснившагося около него народа, виденъ былъ съ амвона и слышенъ въ дальнемъ разстояніи. Величественное произношеніе его, по свидѣтельству Мартынова, много походило на торжественное произношеніе французскихъ трагиковъ, чему онъ учился у знаменитаго Дмитревскаго.

Во время своего пребыванія въ Москвѣ, Мартыновъ, съ любопытствомъ, доходящимъ до благоговѣнія, посѣщалъ Московскій Университетъ, единственный тогда въ цѣлой Россіи, и два раза былъ въ театрѣ. Университетъ и театръ произвели на него самое сильное впечатлѣніе. Театръ, въ первый разъ имъ видѣнный, привелъ его въ восхищеніе (впослѣдствіи онъ былъ самымъ тонкимъ цѣнителемъ сценическаго искусства, и критическаго пера его, впрочемъ довольно благосклоннаго, трепетали служители Терпсихоры). Отъ лекцій же московскихъ профессоровъ, слышанныхъ имъ урывками во время краткаго своего пребыванія въ Москвѣ, онъ былъ, по собственному его выраженію, на седьмомъ небѣ восхищенія. Вообще, какъ мы увидимъ, богатой его натурѣ одинаково близки были наука и сцена, классическія древности и стихи.

Имѣя рекомендательное письмо отъ своего владыки къ извѣстному познаніями своими въ греческой и латинской словесности, Николаю Николаевичу Бантышъ-Каменскому, Мартыновъ воспользовался этимъ случаемъ, чтобъ видѣть извѣстнаго ученаго, о которомъ онъ такъ много слышалъ. "Почтенный старикъ — пишетъ Мартыновъ — принялъ меня весьма ласково и сказалъ, чтобы я писалъ къ нему о своихъ занятіяхъ, а особливо, когда буду имѣть надобность въ книгахъ, изданныхъ въ Москвѣ и въ чужихъ краяхъ, чѣмъ я не замедлилъ воспользоваться впослѣдствіи времени, выписавъ чрезъ него извѣстное сочиненіе Лонгина «О высокомъ» и Гедериковъ «Греческій Лексиконъ». Мартыновъ всегда вспоминалъ съ благодарностью о Бантышъ-Каменскомъ, посредствомъ котораго выписывалъ многія иностранныя сочиненія. Лонгинъ, высланный Бантышъ-Каменскимъ, былъ изданія Толлія, по которому Mapтыновъ и сдѣлалъ свой переводъ; но при вторичномъ изданіи, когда Лонгинъ вошелъ въ собраніе его «Греческихъ Классиковъ», онъ руководствовался оксфордскимъ изданіемъ, подаркомъ, присланнымъ ему изъ Лондона протоіереемъ Яковомъ Смирновымъ. Гедериковъ же греческій лексиконъ Мартыновъ обыкновенно называлъ своимъ кормильцемъ, и онъ много помогалъ ему во время его занятій.

Изъ Москвы молодые люди отправились въ Петербургъ. «Дороги — пишетъ Мартыновъ въ своихъ рукописныхъ запискахъ — были тогда отмѣнно плохи, и мы успѣвали дѣлать въ сутки 20, а иногда и менѣе верстъ». Поэтому, до пріѣзда ихъ, почти изъ всѣхъ семинарій прибыли студенты, вызванные для одной съ ними цѣли. Это былъ первый опытъ по духовному вѣдомству — собрать изъ разныхъ духовныхъ училищъ по два, по три студента въ Александро-Невскую Семинарію, преподать имъ по одинаковой методѣ курсъ наукъ и языковъ, потомъ отправить ихъ обратно въ тѣ же семинаріи, для занятія учительскихъ мѣстъ. По гражданскому вѣдомству эта мысль Екатерины Великой приведена была въ дѣйствіе нѣсколько прежде, для учрежденія народныхъ училищъ.

Всѣхъ пріѣхавшихъ студентовъ было болѣе тридцати человѣкъ. Въ числѣ ихъ былъ и Михаилъ Михаиловичъ Сперанскій, который, такимъ образомъ, познакомился въ первый разъ съ Мартыновымъ въ С.-Петербургской Семинаріи. Многіе изъ присланныхъ были потомъ извѣстны, многіе дослужились до большихъ чиновъ; но «первое мѣсто — пишетъ Мартыновъ — по всѣмъ отношеніямъ занимаетъ Сперанскій, присланный изъ Владимірской Семинаріи. Его дарованія, свѣдѣнія въ наукахъ, заслуги отечеству по занимаемымъ имъ мѣстамъ столь извѣстны каждому, что мнѣ, можетъ быть, неприлично о семъ распространяться. Пусть другой кто будетъ его историкомъ, панегиристомъ; я только скажу, что если бы нашъ курсъ и никого, кромѣ его, не образовалъ, то не нужно бы было другихъ доказательствъ въ полезности онаго». Мысль совершенно вѣрная и дѣлающая честь благородному сердцу Мартынова, такъ смиренно и искренно пишущаго о своемъ бывшемъ товарищѣ, который всегда удостоивалъ его своего вниманія, дружбы, а впослѣдствіи и покровительства.

Новыми своими учителями Мартыновъ былъ не совсѣмъ доволенъ. Объ одномъ изъ нихъ, преподавателѣ философіи, онъ замѣчаетъ, что это былъ большой схоластикъ и принадлежалъ къ числу тѣхъ старыхъ ученыхъ, которые незнаніе свое прикрывали лишь латинскимъ языкомъ и важностью сана. Другой преподаватель заикался и во весь двухгодичный курсъ былъ въ классѣ не болѣе десяти разъ и, указывая на сочиненіе Ѳеофана Прокоповича (состоящее изъ трехъ большихъ томовъ, на латинскомъ языкѣ), довольствовался одною остротою: «сіе море великое и пространное; но тамо и гады, имъ же нѣсть числа». Въ другихъ учителяхъ воспитанники были счастливѣе. Но учитель греческаго языка, нѣкто Жуковъ, узнавъ, что Мартыновъ знаетъ не только древній, но и ромейскій, т. е. нынѣшній греческій языкъ, притащилъ книги и сталъ экзаменовать его. Въ заключеніе онъ откровенно сознался, что ему не для чего слушать его лекціи; напротивъ, онъ, учитель, можетъ у него учиться. И, дѣйствительно, въ скоромъ времени Жуковъ отказался отъ своего класса и на мѣсто свое рекомендовалъ Мартынова, хотя никто не думалъ отнимать у него каѳедру.

Изъ всего видно, что знаніе греческаго языка Мартыновъ пріобрѣлъ въ Полтавской Семинаріи самое основательное. Такъ, напримѣръ, въ одномъ мѣстѣ своихъ рукописныхъ записокъ онъ самъ разсказываетъ, что когда они пріѣхали въ Петербургъ, то ректоръ Семинаріи, прочитавъ письмо владыки ихъ, архіепископа Амвросія, тотчасъ спросилъ:

« — Кто Мартыновъ?

«Ясно — замѣчаетъ Мартыновъ — что великодушный іерархъ писалъ въ мою пользу къ архимандриту. По откликѣ моемъ, онъ спросилъ меня: и апла вы говорите? (т. е. нынѣшнимъ простымъ греческимъ языкомъ).

« — Могу объясняться, отвѣчалъ я.

«Отецъ архимандритъ поговорилъ со мною нѣсколько на древнемъ греческомъ, но на новомъ не сказалъ ни слова.

« — О, вы здѣсь будете очень нужны! примолвилъ онъ съ пріятною улыбкою.

«Видно — добродушно заключаетъ Мартыновъ — что тогда знаніе греческаго языка, а особливо употребляемаго нынѣ греками, было здѣсь еще въ диковинку.»

Итакъ, Мартыновъ нѣсколько былъ разочарованъ, наивно предполагая, что въ столицѣ каждый учитель либо ученый, либо ораторъ. Впрочемъ, онъ не принадлежалъ къ числу тѣхъ слабыхъ натуръ, которыя довольствуются всѣмъ, даже плохимъ, лишь бы не безпокоить себя и другихъ. Любознательный и предпріимчивый, онъ вознаградилъ недостатокъ въ хорошихъ педагогахъ, съ одной стороны, чтеніемъ книгъ изъ Александро-Невской Семинаріи, съ другой — слушаніемъ лекцій лучшихъ тогдашнихъ профессоровъ въ Петербургѣ. При Академіи Наукъ были открыты публичные курсы: математики, химіи и зоологіи. Первую читалъ извѣстный академикъ Котельниковъ, вторую — академикъ Соколовъ, зоологію — академикъ Озерецковскій. Мартыновъ отзывается о нихъ съ похвалою и уваженіемъ. Физику онъ ходилъ слушать въ бывшій тогда Медицинскій Институтъ, къ профессору Петрову. Кромѣ того, въ то время славился своимъ краснорѣчіемъ Матѳей Матѳеевичъ Тереховскій, профессоръ ботаники. Но Мартыновъ былъ въ положеніи самомъ непріятномъ: имѣя собственныя занятія по Семинаріи, гдѣ онъ никакъ не смѣлъ пропускать лекцій, онъ не могъ ходить на всѣ означенные курсы и выбралъ для себя преимущественно лекціи химіи, которыхъ никогда не пропускалъ, несмотря на то, что читались онѣ во 2-й линіи, на Васильевскомъ Острову, въ домѣ Боновома, притомъ въ двѣнадцатомъ часу утра, между тѣмъ, какъ ученіе ихъ оканчивалось въ десять часовъ, и Мартыновъ отправлялся пѣшкомъ изъ Невскаго Монастыря на Васильевскій. Этого мало: Тереховскій, славившійся своимъ краснорѣчіемъ, читалъ ботанику на Аптекарскомъ Острову, — Мартыновъ находилъ время ходить и на его курсы. Но отдаленность мѣстъ, гдѣ читаны были эти курсы, отъ Невскаго Монастыря, и неутомимое рвеніе молодаго человѣка были причиною, что онъ схватилъ горячку и пролежалъ два мѣсяца въ постели.

Знакомствъ у него не было тогда никакихъ. Единственный домъ, куда онъ хаживалъ, былъ архипастыря Евгенія Булгара, о которомъ мы уже говорили. Мартыновъ явился къ нему въ качествѣ воспитанника Полтавской Семинаріи, имъ основанной, и съ тѣхъ поръ посѣщалъ его часто. Знакомство это было для него въ высшей степени благодѣтельно. Евгеній, перелагатель Виргилія, ветхій годами и мудрый опытомъ, отличался простотою и самою нѣжною, поэтическою душою. Онъ полюбилъ Мартынова и часто бесѣдовалъ съ нимъ о Виргиліи, о Гораціѣ, Софоклѣ и Гомерѣ. Много внимательный слушатель почерпнулъ изъ этихъ разговоровъ полезнаго для будущихъ своихъ трудовъ, много хорошаго привилось къ нему незамѣтно. Кромѣ того, Евгенія посѣщали только лица, знающія языки (по русски онъ не говорилъ), и Мартыновъ безпрерывно здѣсь сталкивался съ греками, какъ съ простыми монахами и моряками, такъ съ людьми свѣдущими и образованными. Слѣдовательно, онъ могъ на практикѣ изучить всѣ оттѣнки греческаго языка. По свидѣтельству Мартынова, лучше всѣхъ грековъ говорилъ самъ Евгеній, и Мартыновъ трепеталъ, словно устами говорящаго старца говорилъ божественный Гомеръ или Пиндаръ. Успѣхи Мартынова были такъ огромны, что, въ 1792 г., онъ занялъ каѳедру греческаго языка, вмѣсто учителя Жукова, будучи еще самъ ученикомъ. Въ классъ его ходили не только ученики низшихъ курсовъ, но и товарищи его, что заставило его перевести на русскій языкъ греческую грамматику Катифора и придать своимъ лекціямъ нѣкоторое изящество.

Посредствомъ греческаго языка, Мартыновъ вскорѣ сдѣлался лично извѣстнымъ митрополиту Гавріилу. Худо зная по гречески, а простаго греческаго языка вовсе не понимая, Гавріилъ поручилъ молодому эллинисту заняться сокращеннымъ переводомъ византійской исторіи, писанной на простомъ греческомъ языкѣ и выбранной изъ древнихъ византійскихъ писателей.

Съ какой любовью, по окончаніи этого труда, Мартыновъ принялся за другой переводъ. Архипастырь Евгеній, котораго онъ обожалъ и за его ученость, и за его прекрасную душу, просилъ перевести собственное его сочиненіе «О вѣротерпимости» на русскій языкъ. Оно было написано на простомъ греческомъ, приближенномъ къ эллинскому нарѣчію. По окончаніи перевода, архипастырь, не зная по русски, долго смотрѣлъ на рукопись и отправилъ ее на разсмотрѣніе къ преосвященному Иринею, который весьма лестно отозвался о трудѣ молодаго переводчика.

Поощренный первыми опытами, онъ обратился къ книгопродавцамъ, съ предложеніемъ своихъ услугъ. «Тогдашніе издатели студенческими переводами не брезгали — пишетъ Мартыновъ — зная по опыту, что они дешевле всякихъ другихъ. Случалось и такъ, что переводъ дѣлалъ студентъ за какую нибудь ничтожную плату, а на заглавномъ листкѣ выставлялось имя какого нибудь извѣстнаго уже россійскаго Клопштока и т. д.» Тогда всякій пишущій имѣлъ свое прилагательное, болѣе или менѣе громкое. Нашъ переводчикъ обратился къ Петру Ивановичу Богдановичу, который, въ то глухое и ненадежное время для литературныхъ операцій, славился, какъ капиталистъ, издающій книги на собственномъ иждивеніи. Торгъ былъ заключенъ, и Мартыновъ перевелъ для него съ французскаго: «Опытъ объ эпическомъ стихотворствѣ господина Волтера» и «Англійскія Письма». Для другаго книгопродавца, Миллера, онъ перевелъ «Любопытные разговоры въ царствѣ мертвыхъ», Литтлетона.

Получивъ вознагражденіе за свои труды, онъ распорядился имъ, какъ настоящій поэтъ: купилъ на всѣ деньги книгъ.

«Когда меня товарищи спрашивали — пишетъ Мартыновъ — да гдѣ же твои субсидіи? «Книги у меня есть, важно отвѣчалъ я, съ гордостью указывая груды русскихъ, французскихъ, греческихъ и нѣмецкихъ изданій.»

Независимо отъ этихъ успѣховъ, весьма важныхъ для скромнаго и небогатаго юноши, не имѣвшаго другихъ средствъ, Мартыновъ еще отличился на другомъ, совершенно новомъ поприщѣ. Начальство Александро-Невской Семинаріи учредило очереди для студентовъ, т. е. каждый студентъ долженъ былъ сказать проповѣдь своего сочиненія въ какой либо церкви. Это учрежденіе чрезвычайно поощряло молодыхъ людей отличиться передъ слушателями, какъ въ сочиненіи, такъ въ особенности въ умѣньи произнести поученіе.

«Въ сочиненіяхъ нашихъ замѣтны были два главные тона — пишетъ Мартыновъ — одни старались писать цвѣтно, плодовито, блистательно, другіе просто, коротко, глубокомысленно. Въ произношеніи также господствовали два тона: одни подражали театральному, слѣдуя Яковлеву, другіе ближе подходили въ произношеніи проповѣдей къ обыкновенному разговору. Я держался послѣднихъ тоновъ, и не безъ успѣха. Когда я сказалъ первую свою проповѣдь, то по выходѣ изъ церкви пришли ко мнѣ въ покой всѣ товарищи поздравить меня. Сперанскій былъ впереди ихъ; онъ поцаловалъ меня въ голову и отдалъ мнѣ полную справедливость. Похвала уважаемаго всѣми товарища превосходитъ похвалу мало чтимаго учителя.»

Другой случай былъ гораздо лестнѣе для его самолюбія. Одна изъ его проповѣдей начиналась слѣдующими словами:

«Тако отличенный жребіемъ порокъ зачинаетъ гибель» и т. д.

Несмотря на то, что она написана была нѣсколько отрывисто и темно, ее тотчасъ послѣ обѣдни выпросили у Мартынова, и она пошла по городу, по рукамъ. Скоро ей стали подражать. Однажды Mapтыновъ былъ у архимандрита Анастасія, который извѣстенъ былъ, какъ лучшій проповѣдникъ. Тутъ-то было торжество для молодаго студента! При гостяхъ, громогласно, архимандритъ сказалъ, что у него есть списокъ съ его проповѣди, что онъ ее помнитъ наизусть (въ доказательство чего онъ тотчасъ прочелъ изъ нея нѣсколько періодовъ), и что онъ не стыдится подражать ей. Конечно, похвала извѣстнаго проповѣдника была для него лестнѣе похвалы Сперанскаго, которую онъ приписывалъ не болѣе, какъ товарищеской снисходительности. Нельзя не сознаться, что этотъ проповѣдникъ, сознающійся съ такой благородной откровенностью, въ присутствіи всѣхъ, что онъ не стыдится подражать малозначущему студенту, и учитель греческаго языка, Жуковъ, который, проэкзаменовавъ ученика, сознается, что ему, учителю, должно у него учиться, потомъ отказывается отъ своей каѳедры — лица стараго, добраго времени. Это дѣти той добродушной и честной эпохи, которую мы знаемъ по однимъ только преданіямъ и разсказамъ нашихъ стариковъ.

Между тѣмъ, курсъ ученія приближался къ концу.

«Въ одинъ день — разсказываемъ словами самого И. И. Мартынова — митрополитъ присылаетъ за мною и объявляетъ мнѣ, что Императрицѣ угодно послать въ Голландію священника, который бы зналъ греческій языкъ, ибо тамъ есть греческое купеческое общество.

« — Хочешь ли ты ѣхать туда? спросилъ онъ меня. — Жалованья будетъ тебѣ полторы тысячи рублей, мѣсто почетное, и въ чужихъ краяхъ побывать тебѣ не безполезно.

«Счастливое сіе предложеніе принялъ я съ несказанною благодарностью. Митрополитъ приказалъ мнѣ притти къ себѣ на другой день за письмомъ, съ которымъ я долженъ буду явиться къ оберъ-прокурору Святѣйшаго Сѵнода Алексѣю Ивановичу Мусину-Пушкину. Съ нетерпѣніемъ ожидалъ я сего дня. Я напередъ уже воображалъ себѣ всѣ выгоды отъ путешествія въ чужіе краи, отъ занятія столь важнаго поста; на другой день поутру явился къ его высокопреосвященству и, получивъ письмо, отправился къ оберъ-прокурору. Сей оберъ-прокуроръ, прочитавъ письмо, принялъ меня очень ласково, вошелъ со мною въ ученый разговоръ и отпустилъ съ отвѣтомъ на письмо митрополита. Не знаю, что было писано въ отвѣтѣ; но митрополитъ, прочитавъ его, велѣлъ мнѣ пріискивать себѣ невѣсту и по пріисканіи явиться къ нему. Имѣя весьма мало знакомыхъ у себя, а особливо для такого случая, я бросился къ учителю Владимірскаго Народнаго Училища, Зубареву, какъ женатому изъ моихъ знакомыхъ, и мы, въ тотъ же день, ночью, пустились въ Петергофъ смотрѣть невѣсту у знакомаго ему священника.

«Мы пріѣхали къ священнику въ часъ за полночь. Разумѣется, что всѣ спали. Зубаревъ, конечно, весьма былъ знакомъ, что осмѣлился такъ безпокоить духовную особу. Безъ дальнихъ околичностей, онъ объявилъ хозяину о причинѣ нашего пріѣзда. Невѣста, надобно знать, была не дочь, но родственница священника. Зубаревъ, расхваливъ меня, какъ должно жениха, сказалъ о моемъ назначеніи, о жалованьѣ. Священникъ все это принялъ очень хорошо, только сказалъ, что невѣста уже сосватана.

« — За кого?

« — Назначенному изъ семинаристовъ же въ Дрезденъ, Чудовскому.

«Зубаревъ спрашиваетъ меня: кто такой Чудовскій? Я, или лучше, самъ священникъ разсказалъ, что онъ изъ пѣвчихъ.

« — Сколько ему назначается жалованья?

« — Пятьсотъ рублей.

— А ему — смотря на меня — полторы тысячи рублей. Вы сами теперь видите, заключилъ Зубаревъ: — разницу между достоинствами жениховъ.

«Сими и подобными симъ словами мой сватъ уговорилъ священника выдать родственницу свою за меня, хотя я еще и не видалъ ее. Священникъ, извиняясь, что невѣста была больна горячкою, что не совсѣмъ еще выздоровѣла, и что теперь спитъ, разбудилъ, однакожь, ее, — и невѣста вышла къ намъ. Я смотрѣлъ на нее глазами моего свата, и слѣды, оставшіеся послѣ горячки, для меня были непримѣтны: я думалъ о Голландіи; мнѣ нужна была невѣста; ее мнѣ хвалятъ. Священникъ преклонился на мою сторону, или на мои полторы тысячи рублей; самъ я молодъ: какъ не быть невѣстѣ для меня красавицей! Она мнѣ понравилась, и я ей не былъ противенъ. Итакъ, невѣста найдена! Съ сею мыслью я возвратился въ Петербургъ.

«Поутру, на другой день, являюсь къ митрополиту. Чудовскій уже тутъ. Вскорѣ выходитъ къ намъ его высокопреосвященство и обращаетъ рѣчь ко мнѣ:

« — Нашелъ ли невѣсту?

« — Нашелъ, ваше высокопреосвященство!

« — Гдѣ?

« — Въ Петергофѣ, у священника....

«Чудовскій, при сихъ словахъ, бросается митрополиту въ ноги, плачетъ и говоритъ, что это его невѣста, что она дала ему слово, и что онъ не отстанетъ отъ нея. — Достопочтеннѣйшій старецъ, разсмѣявшись, велѣлъ мнѣ разсказать, какъ я вздумалъ свататься на невѣстѣ, уже сосватанной; я разсказалъ, и старецъ, насмѣявшись вдоволь, сказалъ мнѣ:

« — Ну, уступи ему; я тебѣ самъ найду невѣсту: въ Кронштатѣ есть молодая дѣвица, прекрасная. Я пошлю тебя посмотрѣть ее, а не понравится она, найдешь другую.»

«Слова сіи примирили насъ, соперниковъ. Я не сталъ домогаться поединкомъ рѣшить спорное наше дѣло, болѣе потому, что мнѣ некогда было и влюбиться въ смотрѣнную мною дѣвицу. Митрополитъ благословилъ Чудовскаго на вступленіе съ нею въ бракъ; а мнѣ сказалъ, что пришлетъ за мною.

«Проходитъ день — владыка не присылаетъ за мною; проходитъ другой — такимъ же образомъ. На третій день зовутъ меня. Я полетѣлъ къ его высокопреосвященству, въ близкой надеждѣ увидѣть кронштатскую невѣсту, — но встрѣченъ былъ отъ него сими словами:

« — Знаешь ли что? Императрица перемѣнила свое намѣреніе въ посылкѣ бѣльца въ Голландію и велѣла назначить іеромонаха, по причинѣ мѣстнаго неудобства жить въ домѣ греческаго купеческаго общества семейному человѣку. Хочешь ли въ монахи? такъ поѣдешь въ Голландію?»

Представьте себѣ положеніе Мартынова при такомъ неожиданномъ вопросѣ. Расшевелить честолюбіе и страсти молодаго человѣка, отвлечь его отъ мирныхъ занятій, во время которыхъ онъ ни о чемъ больше не думалъ, кромѣ усовершенствованія себя въ наукахъ, предложить ему мѣсто, прекрасный случай для распространенія своихъ познаній, приготовить его къ выходу въ свѣтъ — и отъ всего этого надо отказаться.

Ему тогда всего было двадцать лѣтъ, и онъ долго не зналъ, что сказать, готовый, по своей пылкой натурѣ, на все — или жениться на женщинѣ, совсѣмъ ему неизвѣстной, или сдѣлаться монахомъ, но лишь бы побывать въ чужихъ краяхъ, столь привлекательныхъ для юнаго ума, жаждущаго обогатить себя полезными свѣдѣніями. Митрополитъ, понявъ внутреннюю борьбу молодаго человѣка, совѣтовалъ ему успокоиться, пойти домой и обдумать все хорошенько. Желая, вѣроятно, окончательно вывести его изъ этого неопредѣленно мучительнаго состоянія, онъ прибавилъ, что совѣтуетъ ему лучше остаться въ Петербургѣ. «Я тебя не отдамъ вашему преосвященному, заключилъ онъ ласково: — послужи у меня, а послѣ получишь здѣсь лучшее священническое мѣсто, если не захочешь идти въ монахи.»

ГЛАВА II.

Сѣтованія о потерянномъ счастіи. — Отъѣздъ полтавскихъ товарищей. — Объясненіе съ Сперанскимъ. — Мысль о перемѣнѣ духовнаго званія. — Первый литературный дебютъ. — Изданіе «С.-Петербургскаго Меркурія». — Ходатайство преосвященнаго Евгенія. — Графъ Остерманъ. — Иностранная Коллегія. — Женитьба и изданіе журнала «Музы» — Переводы съ французскаго. — Новое поприще. — М. Н. Муравьевъ. — Графъ П. В. Завадовскій. — Подвиги Мартынова. — Рѣчь въ Россійской Академіи. — Быстрое возвышеніе. — Открытіе Царскосельскаго Лицея. — Отставка.

Итакъ, всѣ мечты Мартынова разрушились, и надежда побывать въ чужихъ краяхъ исчезла навсегда. Скоро въ Голландію былъ отправленъ монахъ, природный грекъ, находившійся іеромонахомъ при преосвященномъ Евгеніи. Мартыновъ долго грустилъ о потерянномъ, по его мнѣнію, счастіи, но потомъ снова принялся за прежнія занятія, тѣмъ болѣе, что приближался выпускной экзаменъ.

Кончивъ курсъ, Мартыновъ остался въ Александро-Невской Семинаріи, въ качествѣ учителя греческаго языка. Его удержалъ митрополитъ Гавріилъ, не хотѣвшій отпустить его въ Полтаву и предсказывавшій ему блестящую перспективу на духовномъ поприщѣ, въ случаѣ, если онъ поступитъ въ монахи. Товарищи же Мартынова были отправлены обратно въ Полтаву.

При прощаніи случилось обстоятельство, о которомъ нельзя не упомянуть. Полтавскихъ товарищей Мартынова провожалъ, вмѣстѣ съ нимъ, до самой заставы и Михаилъ Михайловичъ Сперанскій. «Прощаясь съ ними — говоримъ словами самого Мартынова — онъ сказалъ, что удивляется моей къ нему холодности, что всѣ товарищи любятъ его и къ нему привязаны, а во мнѣ одномъ онъ сомнѣвается, и просилъ ихъ, чтобы хотя они его со мною сдружили. Эти слова удивили меня не мало. Я не думалъ, чтобы товарищъ, котораго я внутренно уважалъ, такъ занимался наружными знаками моего чувствованія къ нему; я былъ гордъ, правда, но еще болѣе робокъ и пугливъ.» Посредничество товарищей оказалось излишнимъ: довольно было одной искры откровенности, одного теплаго слова, сказаннаго отъ души, чтобъ привлечь къ себѣ Мартынова навсегда. Дѣйствительно, онъ сначала чуждался Сперанскаго, который еще въ школьничьемъ кружкѣ слылъ человѣкомъ немаловажнымъ. Переводчикъ же классиковъ былъ отъ природы застѣнчивъ (онъ былъ всегда стыдливъ и краснѣлъ до самой своей смерти), любилъ уединяться и вообще не заискивалъ ничего ни у товарищей, ни у начальниковъ, отчего казался гордымъ и равнодушнымъ ко всѣмъ. Замѣчаніе Сперанскаго побѣдило отчасти робость, отчасти гордость Мартынова: съ этого времени онъ сдѣлался самымъ приверженнымъ другомъ его. Случай этотъ замѣчателенъ тѣмъ, что послѣ объясненія, которое произошло между ними, когда они обратно возвращались пѣшкомъ въ семинарію, они сошлись навсегда и оцѣнили другъ друга по достоинству. Къ сожалѣнію, сколько мы ни рылись въ бумагахъ покойнаго, но не могли отыскать этого любопытнаго разговора, сдружившаго двухъ замѣчательныхъ людей. Изъ всего видно, что своимъ запискамъ и замѣткамъ, касающимся его личности (хотя онѣ и подробны во многихъ отношеніяхъ), Мартыновъ не придавалъ никакой цѣны и записывалъ ихъ собственно для того, чтобъ когда нибудь припомнить свое прошедшее. Впрочемъ, мы будемъ еще имѣть случай говорить, какое дружественное расположеніе къ Мартынову чувствовалъ Сперанскій, окруженный славою и извѣстностью.

Сверхъ должности учителя греческаго языка, Мартыновъ вскорѣ получилъ ординарный классъ латинской грамматики, потомъ поэзіи и наконецъ риторики. Въ это же время митрополитъ Гавріилъ поручилъ ему перевести на греческій языкъ свое сочиненіе: О церковныхъ обрядахъ.

Но, несмотря на всѣ эти занятія, на лестныя обѣщанія и поощренія, на предсказаніе ему хорошей карьеры, онъ сдѣлалъ неожиданный и крутой поворотъ въ своей жизни: выйти въ свѣтскую службу и выступить на литературное поприще — вотъ что его занимало и о чемъ онъ болѣе всего думалъ. Не довѣряя, впрочемъ, своимъ силамъ, онъ, осторожно и подъ великою тайною отъ другихъ, выбралъ изъ своихъ стихотворныхъ произведеній двѣ пьесы, показавшіяся ему, вѣроятно, лучшими: Къ бардамь и Взоръ на протекшія лѣта, и отправилъ ихъ къ Алек. Ив. Клушину и И. А. Крылову, издателямъ «С.-Петербургскаго Меркурія». При этомъ онъ написалъ имъ письмо, умоляя напечатать его стихи не иначе, какъ съ самою строгою и правдивою рецензіею; если же стихи окажутся того недостойными, то пусть они предадутъ ихъ забвенію. Въ этомъ же, 1793 году, въ мартѣ мѣсяцѣ, къ несказанному удовольствію автора, оба стихотворенія онъ увидѣлъ напечатанными, съ критическими примѣчаніями. Прежде всего Клушинъ пишетъ: «Сочинителю сихъ стиховъ угодно, дабы они напечатаны были съ рецензіею. Мы исполняемъ его волю, но разсматривая безпристрастно.» Рецензія эта, весьма лестная для молодаго стихотворца, достойна замѣчанія, какъ образецъ критики конца прошедшаго вѣка. Къ одному стиху изъ «Бардовъ» —