Новое в психологии (Бухов) — ДО

НОВОЕ ВЪ ПСИХОЛОГІИ.

СБОРНИКЪ СТАТЕЙ.

ОГЛАВЛЕНІЕ

Вмѣсто предисловія

Предметъ психологіи

Изученіе психологіи

Беллетристы психологи

Психологи по обязанности

Индукція и декукція

Душа животныхъ, птицъ и насѣкомыхъ

Простыя явленія душевной жизни

Эгоизмъ и альтруизмъ

Доброта

Душевное равновѣсіе и душевная усталость

Скупость

Страхъ

Ревность

Влюбчивость

Хамство и пронырливость

Сложныя явленія душевной жизни

1. Воспріятіе художественныхъ произведеній

2. Музыкальность

3. Воображеніе и фантазія

4. Стремленіе къ популярности

Выдержки изъ рецензій, справедливо выдѣлившихъ эту вдумчиво и интересно написанную книгу изъ ряда другихъ подобныхъ изданій:

… Если эту книжку и можно рекомендовать, то только…

(«Рѣчь», Декабрь 1915 г.).

… Мы искренно удивляемся автору, который…

(«День», Февраль 1914 г.).

… Кто только не пишетъ о психологіи! Но даже среди тѣхъ книгъ, о которыхъ мы только что говорили, эта книжка выдѣляется своимъ…

(«Бирж. Вѣд.», 1917 г. — о третьемъ изд. книги).

… Съ жуткимъ любопытствомъ мы прочли эту необычайную книгу…

(«Новое Время», 1892 г.).

ВМѢСТО ПРЕДИСЛОВІЯ.

Настоящій трудъ предлагается читателю въ качествѣ пособія для самообразованія; какъ учебникъ онъ не можетъ служить по тремъ причинамъ: во-первыхъ — авторъ сознательно уклонялся отъ программы, рекомендованной для прохожденія психологіи въ старшихъ классахъ средне-учебныхъ заведеній, во вторыхъ, здѣсь введено много примѣровъ и иллюстрацій изъ внѣшней жизни, даже краткое повтореніе которыхъ передъ столомъ экзаменатора, не повлекло-бы успѣшнаго и быстраго окончанія учебнаго заведенія и, въ третьихъ, коренное несогласіе автора со многими основными положеніями психологіи какъ таковой, широта взглядовъ и быстрота выводовъ, не позволяетъ ему настаивать на непреложности всего написаннаго здѣсь. Что-же касается пользы этой книги для саморазвитія, расширенія умственнаго кругозора и для сознательнаго пониманія многихъ функцій нашей душевной жизни — авторъ надѣется, что его книга прольетъ въ этой области не мало свѣта. Во всякомъ случаѣ книга написана съ вдумчивымъ и серьезнымъ отношеніемъ къ разбираемымъ въ ней вопросамъ и, хотя можетъ быть, встрѣтить недобросовѣстное отношеніе въ бульварной прессѣ, но среди людей и учрежденій чистой науки она, какъ надѣется авторъ, найдетъ благосклонное и благожелательное отношеніе.

Авторъ.

При составленіи книги, авторъ пользовался слѣдующими трудами, какъ на русскомъ, такъ и на иностранныхъ языкахъ:

Въ горахъ Кинши. Очерки изъ жизни туземцевъ Джао-Ного. Спб. 1873. 324 стр.

Отчеты Олонецкаго земства за 1842—46 г.г. Изд. Неоффиціальное.

А вотъ и она живая струна и всѣ золотые куплеты ея. Сборникъ анекдотовъ и злободневныхъ куплетовъ. Изд. III-е, Москва. 96 г.

Лошадь и уходъ за ней. (Сборникъ). Томскъ.

Вліяніе окисляющихъ веществъ на осадки цинка. Изданіе комиссіи при Новороссійскомъ Университетѣ.

А. Вербицкая. Ключи счастья. Москва.

Два года въ копяхъ Аргентины. Докладъ инженера Ранка обществу баптистовъ въ Лондонѣ. На англійскомъ языкѣ. Ливерпуль, 1892 г.

Хиромантія. Съ примѣненіемъ складной карты. Оракулъ для новобрачныхъ. Изд. Журн. «Апполонъ».

М. Кузминъ. Стихи.

Администраціи Публичной библіотеки, услугами коей авторъ не успѣлъ воспользоваться, московской ассоціаціи футуристовъ, не прерывавшихъ трудъ автора выпусками сборниковъ стиховъ, и другимъ лицамъ и учреждеіямъ, помогавшимъ автору совѣтами и участіемъ — приношу необходимую благодарность.

Петроградъ. Ноябрь 1915 г.

ПРЕДМЕТЪ ПСИХОЛОГІИ.

Психологія изучаетъ душу; поэтому первый вопросъ, который можетъ явиться у читателя, это вопросъ о томъ, что такое душа вообще. Представленіе о душѣ и ея сущности крайне разнообразно. Какъ часто мы слышимъ въ нашей жизни утвержденія объ извѣстныхъ намъ людяхъ:

— Это, бездушный человѣкъ.

— Ничего подобнаго, — отвѣчаютъ не менѣе чуткіе люди: — онъ просто мерзавецъ и спекулируетъ на оловѣ…

Или:

— Сегодня Кикановъ пѣлъ съ душой.

— Какая же это душа, если онъ и слова перевиралъ и на другой мотивъ пѣлъ.

И даже сами опрашиваемые о своихъ душевныхъ переживаніяхъ иногда безсознательно путаютъ это понятіе.

— Почему вы не хотите сегодня придти?

— У меня скверно на душѣ. Хоть-бы гдѣ-нибудь три рубля достать… И кромѣ того — флюсъ.

Что же такое душа? Душа, какъ ее опредѣляютъ философы, это есть то, что владѣетъ нашими поступками, повелѣваетъ намъ дѣлать то, или иное. Здѣсь, конечно, можно встрѣтиться съ самыми разнообразными возраженіями. Такъ, напримѣръ, то, что повелѣваетъ намъ дѣлать дома государственныя ассигнаціонныя бумаги, или говорить по телефону гадости о пріятеляхъ — называется не душой, а свинствомъ.

Представителя чистой науки опредѣляютъ душу иначе: въ ихъ представленіи она нѣчто среднее между какимъ-то сѣрымъ мозговымъ веществомъ, мозговыми извилинами и тремя-четырьмя наиболѣе бойкими нервами. Въ сущности дѣла, ученые, можетъ быть, и правы, но при такомъ пониманіи имъ никогда не удастся разграничить душевный міръ лирическаго поэта отъ такового же сибирской козы.

О томъ, что наша душа и тѣло находятся въ сильной зависимости другъ отъ друга, говорить не приходится: это аксіома. Посмотрите на душевно-больного человѣка. Захворавъ, онъ, въ большинствѣ случаевъ, становится спокойнымъ, дѣловитымъ, переселяется въ психіатрическую лечебницу и не безпокоитъ окружающихъ. Физически-больные люди — наоборотъ; захворавъ простой лихорадкой, которая при ближайшемъ разсмотрѣніи оказывается мигренью, такой человѣкъ сейчасъ-же, не стѣсняясь ни чьимъ присутствіемъ, быстро раздѣвается, лѣзетъ въ постель и начинаетъ озлобленно требовать отъ всѣхъ, чтобы ему несли цвѣты, конфеты, справлялись черезъ каждыя семь минуть о его здоровьи по телефону и, посидѣвъ около его кровати, уходили шатаясь и съ низко-опущенными головами, въ знакъ глубокой горести о его болѣзни.

Что же такое душа, во второй разъ спрашиваю я?

Надъ этимъ вопросомъ многіе потратили много времени и не пришли къ окончательному выводу. Именно поэтому и образовалась цѣлая наука изученія души — психологія. Если бы душа была опредѣлена, со всѣми своими достоинствами и недостатками, была-бы признана простымъ отросткомъ организма какъ, напримѣръ, слѣпая кишка, — почетное званіе психолога, свелось-бы къ обыкновенной негромкой профессіи, какъ женщина-зубной врачъ, или выжигальщикъ по дереву и мѣди. Теперь-же, для изученія всѣхъ явленій души существуетъ цѣлая наука, которая и помогаетъ намъ, послѣ прохожденія ея, выяснить сложный вопросъ о сущности и проявленіяхъ души.

ИЗУЧЕНІЕ ПСИХОЛОГІИ.

По словамъ предисловій къ гимназическимъ курсамъ психологіи, она, какъ наука, начала существовать очень давно. За отсутствіемъ книгопечатанія, ее очень долго не выпускали въ видѣ научныхъ трудовъ и велась она, первоначально, чисто кустарнымъ способомъ: ею занимались древніе философы, которые отъ другихъ занятій были освобождены. Въ философы шли молодые люди, получившіе, въ силу физическихъ недостатковъ, бѣлые билеты при призывѣ къ отбыванію воинской повинности; сначала они продавали контромярки на кровавыя представленія въ древнихъ циркахъ, потомъ занимались леченіемъ женскихъ и дѣтскихъ болѣзней путемъ внушенія, открывали мелочныя лавочки, играли въ кости и т. д. Состарившись во время этихъ занятій, они становились философами и, между прочимъ, занимались изученіемъ психологіи.

Въ виду полнаго отсутствія ученыхъ обществъ, провѣряющихъ ихъ утвержденія, философамъ-психологамъ приходилось вѣрить на слово.

Выгнанный изъ покоевъ Цезаря, такой философъ, въ припадкѣ отчаянія, иногда заявлялъ вслухъ:

— Онъ мнѣ всю душу вымоталъ.

Ученики философа, желая придать его словамъ опредѣленный вѣсъ, неизмѣнно допытывались:

— А развѣ можно выматывать душу?

— Можно, — хмуро отвѣчалъ философъ.

Ученики, которые въ древнее время были очень глупы и довѣрчивы, отходили въ сторону, долго совѣтовались и снова приставали къ философу:

— А какъ ее можно выматывать?

— Да ужъ такъ и можно. Многіе это умѣютъ въ совершенствѣ.

— Значить, душа что-то въ родѣ клубка, учитель?

— Вродѣ. Не лѣзьте только, пожалуйста.

Обрадованные ученики бѣгали по знакомымъ и разсказывали, что философъ опредѣлилъ душу, какъ нѣчто матерьяльное, даже имѣющее круглую форму. Когда это доходило до другого философа, имѣющаго на перваго зубъ, тотъ, желая напакостить конкуренту, созывалъ на улицѣ, въ послѣобѣденные часы, цѣлую толпу совершенно чужихъ людей и распространялъ о душѣ совершенно противоположные слухи.

— Знаете вы, что такое душа? — спрашивалъ онъ у со бравшихся.

— Не знаемъ, — единогласно отвѣчали тѣ.

— Впрочемъ, откуда вамъ и знать!

— Это ты вѣрно…

— А разъ никто не знаетъ, значитъ и вообще ее не существуетъ…

— Можетъ, у боговъ спросить? — предлагали наиболѣе безпокойные изъ толпы.

— Это можно. Попытка — не пытка, спросъ — не бѣда.

Шли спрашивать у боговъ. Требовали весталокъ, старшихъ по чину жрецовъ, платили имъ деньгами и живностью, но никакихъ положительныхъ свѣдѣній не получали.

— Нѣтъ, братцы, души, — виновато резюмировалъ одинъ изъ наиболѣе спокойныхъ жрецовъ; — на нѣтъ и суда нѣтъ…

— Нѣтъ, такъ и не надо…

Ученики перваго философа, поспѣвшіе къ концу этихъ изслѣдованій, сначала затѣвали уличный споръ, потомъ ожесточались и били другъ друга, а заканчивался научный диспутъ вмѣстѣ, въ какомъ-нибудь подвалѣ, служившемъ дешевой кухмистерской для безработныхъ гладіаторовъ.

Пополняемая такими данными и плохо-провѣренными выводами, психологія, какъ наука, конечно, туго подвигалась впередъ.

Мало-по-малу она все-таки становилась на чисто научную почву. Купцы стали изучать характеръ своихъ конкурентовъ, автуры — новыхъ фаворитовъ и гетеръ богатыхъ холостяковъ для того, чтобы не промахнуться въ разнаго рода краткосрочныхъ и долговременныхъ сдѣлкахъ.

Наблюдательные люди стали уже придерживаться цѣлыхъ психологическихъ теорій. Встрѣтивъ захудалаго патриція, который рисковалъ появляться на улицѣ только ночью, боясь кредиторовъ и суровыхъ родственниковъ, они индуктивнымъ путемъ изучали его душевное состояніе.

— Если-бы онъ не боялся, онъ выходилъ-бы и днемъ. Разъ онъ боится, значитъ у него неспокойна душа. Разъ душа неспокойна — пакость какую-нибудь сдѣлалъ.

Такъ обстояло дѣло съ изученіемъ человѣческой души; и что-же! не прошло и двухъ тысячъ лѣтъ, какъ мы застаемъ совершенно другую картину. Нашъ вѣкъ, который въ провинціальныхъ газетахъ лѣтъ пятнадцать подрядъ небезосновательно называютъ вѣкомъ пара и электричества, выдвинулъ для изученія человѣческой души не только профессіонально-обученныхъ для этого людей, но даже особые аппараты и машины.

За послѣднее время въ иллюстрированныхъ еженедѣльникахъ все чаще и чаще появляются снимки съ такихъ аппаратовъ, для изученія душевныхъ переживаній. Одни аппараты изучаютъ степень воспріимчивости человѣка, другіе его способности обобщать свои наблюденія, третьи даже для опредѣленія его умственныхъ способностей. Пока эти аппараты дѣйствуютъ исправно, никому не обидно, потому, что все равно по нимъ ничего узнать нельзя. Но когда механизмъ портится и всѣ его частицы начинаютъ работать самостоятельно, получаются удручающіе результаты. Оторванный отъ срочной работы по убою скота и подведенный къ аппарату тридцатилѣтній мясникъ, оказывается по наблюденію аппарата человѣкомъ съ нѣжными переживаніями, сильной душевной усталостью и большой склонностью къ творчеству. И, наоборотъ, начинающій поэтъ, туго начиненный птичками, бабочками и подснѣжниками, по приговору чуткаго аппарота оказывается обладателемъ лошадиной души, а вся работа сердца у него сводится къ четыремъ-пяти ударамъ въ два съ половиною часа.

Многіе думаютъ, что однимъ изъ такихъ аппаратовъ является и сейсмографъ. Это большая ошибка, основанная на недоразумѣніи: сейсмографъ употребляется исключительно для опредѣленія землетрясеній. Въ тѣхъ же мѣстахъ, гдѣ землетрясеніями никто не занимается, сейсмографъ стоитъ забытый и безо всякаго къ нему вниманія.

Психологи-ученые раздѣляются на двѣ группы. Одна изъ нихъ состоитъ изъ ученыхъ, пишущихъ большіе трактаты и доклады для ученыхъ обществъ, настолько солидныхъ размѣровъ, что даже небольшое количество такихъ книгъ, незамѣтно приводитъ бумажный рынокъ къ состоянію тяжелаго кризиса. Книжные склады, получивъ такія книги, сразу складываютъ ихъ въ подвалы, откуда по истеченіи года, онѣ охотно разбираются владѣльцами мелочныхъ и свѣчныхъ лавокъ. Если трудъ по психологіи настолько великъ и настолько трудно читаемъ, что ученое учрежденіе рискуетъ закрыться совсѣмъ изъ-за обремененія себя непосильной работой, прочтенія этого труда — профессору, написавшему изслѣдованіе, дается ученая степень. Получивъ ее, счастливый профессоръ дѣлается авторитетомъ, быстро старѣетъ и сразу начинаетъ жить на пенсію. Впослѣдствіи онъ занимается сельскимъ хозяйствомъ и умираетъ. На его похороны съѣзжаются представители всѣхъ университетовъ и привозятъ вѣнки, причемъ провинціальные университеты, не зная о бывшей профессіи покойнаго, къ вѣнку привязываютъ голубую ленту съ трогательной надписью, тисненной золотомъ: лучшему ботанику Россіи. Поправка, внесенная лентой, присланной другимъ провинціальнымъ университетомъ, что покойный былъ механикомъ, принимается всѣми охотно.

Другая группа ученыхъ занимается обычно экономикой, или геодезіей и пишетъ учебники психологіи для средне-учебныхъ заведеній съ древними языками. Степень знакомства автора такого учебника съ психологіей быстро сказывается на учащихся; основательно прочтя его и многое заучивъ наизусть, ученики на экзаменахъ пишутъ на доскахъ какія-то формулы, читаютъ стихи, приводятъ какіе-то примѣры, и въ концѣ концовъ путаютъ психологію съ космографіей.

Кромѣ ученыхъ, получающихъ изъ соотвѣтствующаго министерства приличное жалованье за изученіе психологіи, есть еще психологи-добровольцы. Самый распространенный видъ ихъ, это —

БЕЛЛЕТРИСТЫ-ПСИХОЛОГИ.

Въ русской литературѣ былъ такой періодъ, когда читатели вѣрили каждому слову романиста или пишущаго разсказы и повѣсти. Теперь, когда не только читатели, но и близкіе, не вѣрятъ пишущему человѣку даже на честное слово, и портные и на векселѣ беллетриста требуютъ подписи поручителя — о такомъ періодѣ вспоминать тяжело, но, во всякомъ случаѣ, онъ былъ. Въ этотъ литературный періодъ отъ писателя требовалось только разсказать о какихъ-нибудь людяхъ, или событіяхъ. Писатель садился и писалъ. Если онъ разсказывалъ о томъ, какъ герой романа шелъ и убивалъ племянника, читатель чувствовалъ и вѣрилъ, что иначе быть не могло: писатель знаетъ. Его герой, его романъ, что хочетъ, то и сдѣлаетъ. Не открывать же герою торговлю контрабандными сигарами, если ему нужно стать, по замыслу романа, убійцей.

Писатель старой литературы зналъ объ этомъ довѣріи и мало-по-малу начиналъ хамить. Боясь, что его конкурентъ напишетъ лучше, писатель сталъ обращаться со своими героями, какъ съ телефонными мальчишками: на всѣ порученія. Сейчасъ герой служить въ департаментѣ, чтобы маленькую сестренку прокормить, а завтра онъ оказывается французомъ, молочнымъ братомъ московскаго сахарозаводчика и ѣдетъ въ Албанію.

Читатели вѣрили и этому; удивлялись, но все-таки упрямо вѣрили.

— Я не напишу, ты не напишешь… А онъ знаетъ, что пишетъ… Разъ, братъ, изъ чиновника въ молочные братья попалъ, только и остается, что Албанія.

Чувствуя, что этой вѣры, все равно, въ концѣ концовъ не хватить, писатели начали играть на ней слишкомъ неосторожно. Стали придумывать такія исторіи, что читатели начали почесываться.

— Какъ-же это такъ… Человѣкъ въ гимназіи учился, въ воротничкахъ ходить и вдругъ за козой ухаживать началъ… Что-то не такъ…

— Это еще ничего… Я вотъ читалъ романъ, гдѣ герой отъ насморка умеръ, а его невѣста переодѣлась въ мужское платье и миссіонеромъ въ Китай поѣхала негровъ просвѣщать…

— Странно…

За писателями стали слѣдить, а такъ-какъ поведеніе ихъ становилось двусмысленнѣе и двусмысленнѣе, читатели въ свою очередь стали требовать отъ писателя объясненія каждаго, даже самаго незамѣтнаго въ жизненномъ обиходѣ, поступка не только героя романа, а даже простого вводнаго, на четырнадцать строчекъ, лица.

«Питакинъ вошелъ въ комнату, поклонился, сѣлъ на стулъ и сталъ разсказывать», — писалъ беллетристъ.

— А почему? — съ глухимъ недовѣріемъ, спрашивали читатели, — можетъ, ему и не нужно было въ комнату лѣзть… Постоялъ-бы на улицѣ, да помолчалъ, вмѣсто того, чтобы съ разговорами приставать къ чужимъ людямъ.

Вотъ тогда каждый беллетристъ, при исполненіи служебныхъ обязанностей, сдѣлался психологомъ и сталъ обстоятельно, путемъ долгаго изученія человѣческой души, психологически объяснять каждый поступокъ персонажа своего романа.

— Почему вошелъ Питакинъ? — писалъ беллетристъ-психологъ, — потому, что у него было такое чувство, что если онъ сейчасъ не войдетъ въ комнату, онъ долженъ застрѣлиться…

— Это иное дѣло, — соглашался читатель, — разъ такое положеніе, что человѣкъ въ чужомъ домѣ руки наложить на себя долженъ, пусть входитъ… Впрочемъ, можетъ, онъ и вретъ… Прокутилъ четвертную и ничего больше. Изъ-на этого не застрѣлишься…

— Почему-же долженъ былъ застрѣлиться Питакинъ? — увертывался беллетристъ, — объ этомъ знала темная ночь въ имѣніи Кушиныхъ и ласковыя звѣзды.

— Ну, хорошо, а почему онъ поклонился?

— Да, вѣдь, въ комнату вошелъ…

— А что-же изъ этого? У васъ самого, въ одномъ разсказѣ, герой, войдя въ комнату, сейчасъ-же начинаетъ говорить гадости, а когда его собирались выводить, онъ заявлялъ, что это — протестъ противъ мѣщанства..

— Онъ поклонился, — объяснялъ беллетристъ, — потому что что-то темное охватило его сознаніе, сердце сжималось въ стальныхъ рукахъ и кровавые зигзаги обвили его душу. Казалось, что кто-то жуткій стоить за окномъ и смѣется ледянымъ смѣхомъ.

Такая система психологически объяснять поступокъ каждаго описываемаго лица, скоро перешла въ писательскій обычай, отъ котораго всѣмъ становилось тяжело. Даже при описаніи міра животныхъ, растительнаго царства и неодушевленныхъ предметовъ, беллетристы-психологи старались объяснить остротой переживаній каждое событіе.

— У воротъ лежала собака. Внутренній голосъ шепталъ ея душѣ, что она должна встать и укусить Аксинью за ногу. Сердце трепетало въ какомъ-то клубкѣ кошмаровъ. И даже хвостъ, медленно поднимавшійся и опускавшійся, чувствовалъ въ своей груди стремленіе къ злу. Встала и укусила. И, казалось, что за окномъ смѣется кто-то жуткій и тихій.

— Я уронилъ стаканъ, который разбился съ печальной улыбкой. Улыбкой стекла. И, казалось, что это не я выронилъ его изъ рукъ на полъ, а самъ онъ, написавъ предсмертную записку, махнувъ на все рукой, пошелъ и разбился.

Вскорѣ беллетристы-психологи стали раздѣляться по спеціальностямъ. Сильно выдвинулись психологи женской души, писавшіе разсказы изъ женской жизни; ими была до такой степени изучена и живо воспроизведена женская душа, что многіе изъ читателей торопились подавать прошенія въ консисторіи объ ускореніи развода, а молодые люди горько и безнадежно обрекали себя на долгое безбрачіе.

Читатели психологовъ-беллетристовъ медленно вымирали, чтеніе становилось тихимъ ужасомъ даже для людей съ крѣпкими нервами. Иногда молодой человѣкъ, цвѣтущаго здоровья, получившій крупное наслѣдство и любимый, вызывающей общую зависть, красавицей, — вдругъ внезапно кончалъ шумнымъ самоубійствомъ веселую жизнь, оставляя витать надъ своею смертью неразгаданную тайну. Судебныя власти, ведшіе слѣдствіе, натыкались на показанія свидѣтелей, что молодой человѣкъ передъ смертью часто по цѣлымъ днямъ держалъ себя за голову и отпускалъ ее изъ рукъ только для того, чтобы изрѣдка ударить ею объ стѣну своего кабинета. Ѣсть пересталъ дней за шесть, а воды боялся. И судебныя власти почти уже отказывались распутать нить тайны, когда къ слѣдователю являлась престарѣлая мать покойнаго и съ громкимъ плачемъ передавала повѣетъ или романъ психолога-беллетриста.

— Это выше насъ! — поникая головой, восклицалъ судебный слѣдователь.

Такъ, собственно говоря, легкомысленно и мало помогала изученію человѣческой души художественная литература. Несравненно лучше изучили душу, и это изученіе претворили въ цѣлостныя системы — люди другихъ профессій.

ПСИХОЛОГИ ПО ОБЯЗАННОСТИ.

Вы обращали когда-нибудь вниманіе на то, какая пауза проходитъ между вашимъ обращеніемъ къ извозчику съ предложеніемъ довезти васъ до театра и его отвѣтомъ? Сидя гдѣ-нибудь въ ночной чайной, за стаканомъ спитого чая и кускомъ ситнаго, заурядный извозчикъ никогда не говорить своимъ пріятелямъ по извозчичьему двору, или биржѣ:

— Ахъ, я такъ знаю излучины человѣческой души… Я чутокъ ко всѣмъ проявленіямъ внутренняго міра ближняго…

Несмотря на свой независимый видъ, такой извозчикъ не кончилъ даже провинціальной гимназіи; о психологіи ему не приходилось и слышать — въ извозчичьемъ быту употребленіе такихъ сложныхъ словъ и понятій не принято. Но вдумайтесь въ его разговоръ съ вами и вы поймете, что человѣческая душа передъ нимъ, какъ на ладони.

— Извозчикъ!..

Онъ сразу поворачиваетъ къ вамъ лицо и прислушивается къ тону этого обращенія. Если вы произнесли его запыхавшись, уставъ отъ безконечныхъ поисковъ другого извозчика на пустынной улицѣ, если по всѣмъ вашимъ нетерпѣливымъ движеніямъ видно, что тамъ некогда — онъ посмотритъ куда-то вбокъ и лаконически отвѣтитъ:

— Рупь.

Онъ прекрасно знаетъ, что рубль это вообще много; совершенно не знаетъ, куда васъ нужно везти; но сразу-же даетъ вамъ понять, что отъ него трудно скрыть насущную потребность не бѣжать пѣшкомъ, а ѣхать, гдѣ что-то, или кто-то ждетъ.

— Много… Шесть гривенъ.

Онъ самъ чувствуетъ тоже, что это много, но прекрасно понимаетъ, что если дать вамъ возможность начать съ нимъ торговаться, все его обаяніе, какъ необходимаго человѣка, пропадетъ, и вы сообразите, что за угломъ есть еще извозчикъ. Поэтому онъ просто начинаетъ дергать возжи, плотнѣе усаживаться на козлахъ и дѣлаетъ видъ, что онъ уже отъѣзжаетъ. На психику куда-то торопящагося человѣка, это дѣйствуетъ безъ промаха: вы лѣзете въ пролетку.

Ѣдетъ онъ съ такимъ разсчетомъ, чтобы въ половинѣ пути вы сначала раздраженнымъ тономъ, а потомъ нескрываемо-бѣшено стали требовать ускоренія темпа ѣзды.

— Баринъ торопится, — дѣлаетъ логическую предпосылку извозчикъ, — значитъ, ему нужно. Я не тороплюсь, значитъ мнѣ это не нужно.

— Поѣдешь ты, или нѣтъ?

— Онъ очень торопится, — продолжаетъ думать извозчикъ, — значитъ, ему это очень нужно. Я совсѣмъ не тороплюсь, значить…

— Извозчикъ… Гдѣ тутъ полицейскій… Я тебѣ…

— Баринъ совсѣмъ торопится, — логически заканчиваетъ извозчикъ, — значитъ, надо прибавить.

И, немного подумавъ, говоритъ вслухъ:

— Эхъ, кабы еще гривенничекъ…

Вы прекрасно знаете, что всякое нелестное слово, вырвавшееся у васъ по поводу человѣка на козлахъ, будеть играть обратно пропорціональное значеніе для скорости ѣзды. Поэтому онъ ни капли не удивленъ, когда слышитъ за спиной вздохъ, вырывающійся между стиснутыми зубами и шипящіе звуки:

— Поѣзжай… Двугривенный, скотина, получишь…

Если въ концѣ пути вы откажетесь выдать эту прибавку за нормальную ѣзду, извозчикъ подыметъ такой крикъ и шумъ, что вамъ придется задержаться у подъѣзда еще двадцать лишнихъ минутъ. Поэтому вы даете безпрекословно. Такъ иногда простой, неграмотный человѣкъ, силой знанія человѣческой души заставляетъ заплатить своего ближняго рубль двадцать копѣекъ за то, что стоить только тридцать пять. Такихъ людей, которые на изученіе души были толкнуты силой обстоятельствъ, инстинктомъ самосохраненія и врожденнымъ чувствомъ жульничества, я и называю психологами по обязанностями. Ихъ очень много.

Вокзальные носильщики, напримѣръ, изучившіе душу пассажира, никогда сами не лѣзутъ въ вагоны. Наоборотъ, плотной массой они стоять гдѣ-нибудь въ углу у рѣшетки и ждутъ, когда пассажиры побѣгутъ къ нимъ сами. Ничего не значитъ, что въ поѣздѣ всего восемь вагоновъ, а носильщиковъ настолько превышающее количество, что ими безъ особаго труда, могли-бы быть снесены не только всѣ чемоданы, вмѣстѣ съ ихъ владѣльцами, но и всѣ восемь вагоновъ съ паровозомъ. Пассажиръ, видя другихъ бѣгущими, бѣжитъ и самъ, производитъ панику и создаетъ такое впечатлѣніе, что на сто десять пассажировъ всего два носильщика, которыхъ надо рыдающимъ голосомъ упрашивать о посильной помощи.

Свободный носильщикъ очень часто уклоняется отъ помощи изящно одѣтой дамѣ. Онъ прекрасно знаетъ, что у нея семь недвижимыхъ мѣстъ и одно движимое на рукахъ; когда онъ снесетъ все въ вагонъ, окажется, что сосѣдствомъ собачки недоволенъ лысый господинъ съ газетой, а восьмое мѣсто забыто дома и въ порывѣ отчаянія дама вознаграждаетъ его трудъ гривенникомъ. И наоборотъ, бѣдно одѣтому вологодскому мѣщанину очень выгодно дотащить до плацкартнаго мѣста въ третьемъ классѣ дырявый чемоданъ; стоитъ два раза назвать мѣщанина его сіятельствомъ и пожелать, счастливо добраться до дѣтокъ, вологодскій старожилъ растрогается до того, что попрощается за руку и умиленно заплатить цѣлый полтинникъ…

О томъ, какъ знаютъ человѣческую душу ресторанные оффиціанты, не приходится и говорить.

Въ дорогихъ ресторанахъ ни одинъ лакей не унизится до внимательнаго выслушиванія человѣка, который съ видомъ разоряющагося купца начнетъ заказывать:

— Мнѣ бы поужинать… Да чтобы посвѣжѣе все… Можетъ, тамъ, рыбка какая есть… Потомъ и горячаго попризакажу....

Послѣ такого вступленія всегда слѣдуетъ просьба принести кусокъ ветчины и два яйца.

Студенту, пришедшему съ дамой и незамѣтно подъ столомъ пересчитывающему трехрублевки въ бумажникѣ, каждая бутылка подается въ серебряномъ ведрѣ, для того, чтобы поразить широтой размаха его спутницу. Студентъ благодарными глазами смотритъ на оффиціанта, сумѣвшаго декорировать ужинъ на семь рублей — въ сорокарублевый и, уходя, непремѣнно дастъ лишній полтинникъ.

Посѣтителю, который два раза подрядъ пообѣдалъ въ одномъ ресторанѣ и считаетъ себя уже завсегдатаемъ, опытный лакей всегда выдумываетъ особыя блюда, приготавливаемыя поваромъ только для своихъ людей. Посѣтителю это льстить, а лакей охотно и быстро собираетъ у повара все, что еще не успѣло выброситься въ помойное ведро, или унестись на столы подъ видомъ солянки съ громкимъ названіемъ; собранное и политое жидкой сметаной, это блюдо очень нравится новому завсегдатаю ресторана, такъ какъ названія его нѣтъ даже на карточкѣ. Вполнѣ естественно, что психологъ-лакей не бываетъ обиженъ. Что онъ говоритъ о такомъ завсегдатаѣ послѣ, въ компаніи своихъ сослуживцевъ, не подлежитъ опубликованію, которое вызвало-бы привлеченіе автора и издателя этой книги къ отвѣтственности за допущенное въ печати сквернословіе.

Не менѣе тонкіе психологи и приказчики магазиновъ, особенно гастрономическихъ.

— Разрѣшите предложить особые финики?

— Вотъ эти? А что-же въ нихъ особеннаго? Такіе-же, какъ и тѣ вотъ…

— Эти рубль сорокъ, а тѣ восемь гривенъ…

— Только и разница?..

— Ну, какъ-же съ… Смѣяться изволите. Тѣ больше для простонародья идутъ, а эти къ приличному дому подходятъ.

— Ага… Заверните.

— Лососинки прикажете?

— А почемъ?

— Рубль девяносто, господинъ.

— Да вѣдь вездѣ…

— Извольте — рубль сорокъ.

— Полтинникъ на фунтѣ, уступаетъ, — соображаетъ покупатель, — куплю два фунтика, вотъ рубль экономіи… Заверните, голубчикъ.

Правда, въ другомъ магазинѣ та-же самая лососина стоитъ рубль двадцать копѣекъ, — но вѣдь развѣ тамъ уступятъ, хоть грошъ…

Приказчики мануфактурныхъ магазиновъ, большіе знатоки женской души, во время распродажи вывертываютъ душу любой дамы наизнанку.

— Нѣтъ-ли у васъ такихъ пуговицъ, — говорить дама, вошедшая въ магазинъ не столько по надобности, сколько по слѣпому влеченію къ покупкамъ, — вотъ такихъ… По бокамъ свѣтлое, а въ серединѣ кружочекъ… и по бокамъ кружочки… А въ серединѣ… Это что у васъ такое? Вѣдь это, зеленое?

— Это? Модный цвѣтъ, сударыня. Шесть аршинъ отъ цѣлаго куска осталось. Можетъ, посмотрите?

Пока дама присасывается къ куску гнилой матеріи, приказчикъ яростнымъ и сильнымъ прыжкомъ бросается къ полкамъ, уставленнымъ другими кусками такихъ-же матерій. Не проходитъ и четырехъ минуть, какъ дама подошедшая къ прилавку покрывается и тонетъ въ волнахъ набросанныхъ психологомъ-приказчикомъ яркихъ матерій. У нея кружится голова и холодѣютъ ноги отъ молчаливаго восторга.

Со змѣиной улыбкой на губахъ, приказчикъ, какъ-будто небрежно, кладетъ передъ ней какіе-то листки изъ моднаго журнала.

— Больше вотъ такія вещицы-съ изъ этихъ матерій дѣлаютъ… — вскользь замѣчаетъ онъ, присматривая новую жертву.

— Такія? — глухо спрашиваетъ дама — дайте мнѣ два аршина вотъ этой, коричневой… Впрочемъ нѣтъ, я просила пуговицы… Дайте мнѣ пугови… И, вотъ этой три аршина… И этой три аршина…

— А этой прикажете? — въ упоръ смотря на даму, спрашиваетъ приказчикъ.

— Этой? Сиреневой?… Дайте.

А приказчики фруктовыхъ магазиновъ? Я видалъ самъ, какъ одинъ изъ нихъ несъ по магазину корзинку гнилыхъ грушъ, чтобы выставить ихъ на улицу и распродать мальчишкамъ по двѣ копѣйки за штуку; несъ, потомъ вдругъ остановился, улыбнулся нехорошей улыбкой и сталъ тщательно завертывать каждую грушу въ особую папиросную бумагу съ золотомъ и бахромой. Меня искренно возмутилъ этотъ поступокъ и я хотѣлъ уже уйти изъ магазина, если-бы не предложеніе другого приказчика купить какихъ-то особыхъ австралійскихъ грушъ, которыя въ Россію изъ-за своей нѣжности и ароматности приходятъ уже гнилыми. Желаніе похвалиться предъ домашними этимъ рѣдкимъ сортомъ фруктовъ, заставило меня купить груши, тѣмъ болѣе, что ихъ изящная упаковка явно говорила о томъ, что груши отборныя и сохраняются съ большими предосторожностями.

Когда, значительно позже, дома мнѣ объяснили, что въ неиспорченномъ видѣ эти груши растутъ и у насъ и продаются съ лотковъ на базарахъ, за очень невысокую плату, мнѣ стало понятно, почему приказчикъ такъ бережно увертывалъ гнилыя груши…

Психологи-полотеры; когда имъ не хочется работать, прекрасно знаютъ, что имъ разрѣшать сейчасъ-же прекратить свои занятія и надолго уйти изъ дома, если, въ количествѣ четырехъ человѣкъ, они начнутъ начищать полы въ кабинетѣ хозяина квартиры, занятаго срочной работой.

Да мало-ли ихъ психологовъ по-неволѣ, которые не пишутъ научныхъ изслѣдованій, не разсчитываютъ выступать съ публичными докладами и въ спеціальныхъ журналахъ и въ то-же время являются лучшими знатоками человѣческой души.

Впрочемъ, желая дать бытовыя иллюстраціи основныхъ положеній психологіи, я немного отвлекся въ сторону.

ИНДУКЦІЯ И ДЕДУКЦІЯ.

Изученіе свойствъ человѣческой души, а главное — выводы изъ этого изученія ведутся индуктивнымъ и дедуктивнымъ путемъ. Induco — ввожу, deduco — вывожу. (Въ общежитейскомъ смыслѣ эти выраженія не употребляются въ ихъ прямомъ значеніи, такъ, напр., нельзя сказать, что — онъ ушелъ изъ этого дома дедуктивнымъ путемъ, т. е. его вывели). Индуктивный методъ — это переходъ отъ частныхъ наблюденій къ общему выводу.

Методъ это чисто мужской.

— Вы замѣтили, что этотъ господинъ, шулеръ?

— Еще бы… Его въ Ростовѣ четыре раза…

— Какой же отсюда выводъ?

— Какой еще выводъ.... Пойдемте за сосѣдній столъ, по маленькой…

Мужчина очень долго по мелочамъ наблюдаетъ душевныя качества посторонняго человѣка, прежде чѣмъ сдѣлать окончательное резюмэ. Онъ еще колеблется, когда посторонній человѣкъ: ежедневно беретъ у него безъ отдачи среднія суммы, распространяетъ о немъ явно порочащія свѣдѣнія, пишетъ доносы въ соотвѣтствующія учрежденія, портитъ перочиннымъ ножикомъ мягкую мебель, и, забѣжавъ незамѣтно въ дѣтскую, учитъ дѣтей нехорошимъ словамъ. И только тогда, когда посторонній человѣкъ, похлопывая наблюдающаго мужчину по плечу, сознается съ виноватой улыбкой въ излишне дружескихъ отношеніяхъ къ его женѣ и сейчасъ же скроется изъ дома, захвативъ съ собой золотой портсигаръ — только тогда мужчина подводить итогъ своимъ наблюденіямъ надъ душевными качествами ближняго.

Подводитъ коротко и дѣловито.

— Подлецъ, братъ, твой Епифакинъ и больше ничего.

Женщина, наоборотъ, прибѣгаетъ Чаще всего къ дедуктивному методу изслѣдованій: отъ общаго къ частному.

Познакомившись въ гостяхъ съ какимъ-нибудь разсѣяннымъ человѣкомъ, который не успѣлъ, при прощаніи во-время подать ей манто, или застегнуть калоши, она сразу составляетъ категорически-неопровержимое сужденіе о его душевныхъ качествахъ:

— Наемный убійца, поджигатель сиротскихъ домовъ и дядя малолѣтняго преступника..

Отъ этого отправного пункта она и ведетъ свои наблюденія.

— Ты знаешь, Чицынъ большой добрякъ… Сегодня у него старуха нищая попросила на улицѣ копейку, а онъ снялъ золотые часы и отдалъ ей.

Женщина, плохо дослушавъ этотъ небольшой разсказъ о проявленіи душевной доброты Чицына, холодно разбиваетъ факты.

— Тоже — снялъ часы… Навѣрное съ тебя снялъ.

— Да нѣтъ… Свои, большіе такіе, съ брилліантиками.

— Мѣдные. Все равно хотѣлъ выбросить. Ты вѣдь тоже старухѣ далъ?

— Да я что — двѣ копейки всего.

— Ну вотъ. Потомъ онъ забѣжитъ за уголъ и отниметъ у старухи и свои часы и твои двѣ копейки. А можетъ ей кто-нибудь двугривенный далъ. Схватить и пойдетъ на этотъ двугривенный побриться. Знаю я этихъ людей, всегда чисто побритыхъ и изящно одѣтыхъ.

— Нѣтъ, ты напрасно на Чицына нападаешь… Онъ такъ трогательно воспитываетъ свою маленькую сестренку.

— Торговать ею потомъ будетъ.

— А его отношенія къ своей матери-вдовѣ.

— Вотъ видишь — вдовы… А кто ея мужа отравилъ…

— Онъ отъ астмы умеръ.

— Астма, астма… Вырыли-бы покойника, сидѣлъ-бы твой Чицынъ на каторгѣ....

— А помнишь, третьяго дня въ театрѣ, сидѣли мы вмѣстѣ съ Чицынымъ… Совсѣмъ не такая ужъ драма, а у Чицына слезы на глазахъ… Душа-то какая…

— Подумаешь… Плакалъ, потому что боялся, какъ-бы новое пальто съ вѣшалки не стащили… Я человѣка насквозь вижу…

Если женщина въ нѣкоторыхъ случаяхъ прибѣгаетъ къ методу индуктивному, способъ опредѣленія свойствъ и качествъ души остается тотъ же самый.

— Ну что ты нападаешь на Надежду Петровну… Я ее еще съ дѣтства знала…

— Подумай, обокрасть мужа…

— А что еще можетъ сдѣлать отзывчивая, чуткая женщина съ такимъ негодяемъ…

— Да, но ея близость съ театральнымъ плотникомъ…

— У ней добрая душа и она не могла разбить жизнь этому простому человѣку.

— Она бьетъ горничную по щекамъ изъ-за ботинокъ.

— За то она прибавляетъ ей каждые два года жалованье… Она прямо не можетъ видѣть слезъ…

— Да, но исторія съ браслетомъ, который она чуть ли не украла въ ювелирномъ магазинѣ…

— Она хотѣла.его заложить и отдать деньги бѣднымъ дѣтямъ.

— Почему-же она двѣ недѣли послѣ этого искала этихъ бѣдныхъ дѣтей въ кабинетахъ ресторановъ…

— Какъ всякое добродушное существо — она наивна…

Люди науки, изучающіе работу человѣческой души и отдѣльные фазисы этой работы, какъ при помощи индуктивнаго, такъ и дедуктивнаго метода, иногда дѣлаютъ непоправимыя ошибки.

Для того, чтобы изучить душевныя явленія человѣка, надо ихъ вызвать. Одинъ французскій ученый захотѣлъ подвергнуть психологическимъ экспериментамъ одного бродягу, одиннадцать разъ судившагося за кражу, изъ которыхъ всѣ, кромѣ первой, были повторныя. Онъ привелъ его къ себѣ въ домъ и сталъ наблюдать. Сначала душа бродяги рефлексировала на все, но самъ онъ всецѣло отдался всѣмъ истощеннымъ организмомъ процессу усиленнаго питанія. Цѣлые дни онъ ѣлъ, пилъ и спалъ. Онъ сталь полнѣть, на лицѣ появился румянецъ и къ нему очень шелъ домашній костюмъ профессора, но даже самыя минимальныя проявленія душевной жизни у бродяги прекратились окончательно и безповоротно. Профессоръ шелъ на всѣ уловки. Пѣлъ бродягѣ дѣтскія пѣсни его родины, но тотъ уныло сидѣлъ въ уголкѣ и тихонько икалъ. Профессоръ разсказывалъ о добрѣ и злѣ — бродяга сосредоточенно и хмуро требовалъ большой кусокъ жаренаго мяса; на просьбу разсказать о старой матери, бродяга осторожно подбирлся къ кожанному дивану и надолго засыпалъ. Профессоръ оставлялъ бродягу наединѣ съ открытымъ денежнымъ ящикомъ; тотъ пробовалъ монеты на зубъ, а одну даже проглотилъ; потомъ сталъ бросать туда окурки. Профессоръ въ длинныхъ рѣчахъ пытался возстановить передъ бродягой красочную картину его прежней жизни, надѣясь, что тотъ будетъ хоть какъ-нибудь реагировать на это. Тотъ дѣйствительно реагировалъ, но своеобразно: шелъ на кухню и выпрашивалъ кусокъ вчерашней рыбы и стаканъ кислаго вина. Кончилось дѣло тѣмъ, что профессоръ въ бѣшенствѣ избилъ объекта своихъ наблюденій и выкинулъ его изъ дома. Только тогда бродяга частично проявилъ одно изъ своихъ душевныхъ качествъ: ночью забрался черезъ открытое окно и унесъ новые ботинки профессора. На срочный и важный докладъ въ одномъ ученомъ обществѣ, профессору пришлось поѣхать въ ночныхъ туфляхъ.