Курганов и его «Письмовник» (Колбасин) — ДО

Кургановъ и его «Письмовникъ».

Литературные дѣятели прежняго времени.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ

Изданіе книжнаго магазина А. И. Давыдова.

1859

Однѣ только сильныя, замѣчательныя личности привлекаютъ въ себѣ общее вниманіе и засѣдаютъ глубоко въ памяти. Забыть ихъ невозможно: въ нихъ есть что-то особенно притягивающее, зажигающее душу; онѣ невольно заставляютъ раскрыть пошире нашъ равнодушный и холодный глазъ. Но что же сказать о тѣхъ простыхъ бѣдныхъ труженикахъ, которые не могутъ обратить на себя особеннаго вниманія? Смерть, точно метлой, безжалостно сметаетъ съ лица земли ихъ имя, сиротливо и уединенно стоящее въ сторонкѣ съ своей тихою дѣятельностью, съ небольшою дозою принесеннаго добра. Люди холодно отказываются сохранять такія имена, Поэтому — и біографія не крупнаго, простаго человѣка, жившаго въ прошедшемъ столѣтіи, мы имѣвшаго громкой извѣстности, бѣднаго солдатскаго сына, съ усиліемъ дослужившаго до подпоручика, и мирно скончавшагося въ томъ же столѣтіи, — стоитъ ли подобная обыденная жизнь какого-либо вниманія? Она стоитъ вниманія нашего уже потому, что въ человѣкѣ этомъ билась когда-то хорошая и прямая душа, живой и оригинальный умъ; жизненное поприще его не ограничивается однимъ холоднымъ формулярнымъ спискомъ. Кургановъ, «веселый шутникъ» забытаго «Письмовника», и мыслилъ, въ свое время, болѣе другихъ, и былъ образованнѣе многихъ, и зналъ побольше жизнь и науку, чѣмъ многіе изъ его современниковъ, и охотнѣе другихъ принесъ свой посильный талантъ на пользу общественнаго дѣла. Онъ умѣлъ смѣяться, этотъ странный Кургановъ, циникъ по наружности, благородный человѣкъ по душѣ, — смѣяться, хотя не сильнымъ сатирическимъ смѣхомъ, но его наивная и простодушная иронія касалась нерѣдко суевѣрія, невѣжества и предразсудковъ своего вѣка. Онъ часто задѣвалъ своими шутками, правда, иногда тяжелыми и плоскими, не только одно забавное, но и предосудительное въ своемъ обществѣ; онъ многихъ, наконецъ, русскихъ людей выучилъ грамотности и пріучилъ къ русскому чтенію. Кромѣ того, Кургановъ отчасти перевелъ, отчасти написалъ почти цѣлую математическую и морскую энциклопедію, въ то глухое и отдаленное время, когда русское юношество такъ мало имѣло еще средствъ къ своему образованію. Науки математическія и морскія были извѣстны ему въ совершенствѣ; онъ хорошо владѣлъ французскимъ и нѣмецкимъ языками и безъ затрудненія читалъ англійскія и латинскія книги. При этомъ, онъ иронически казнилъ современный ему педантизмъ и умышленную темноту въ наукѣ, и самъ, по мѣрѣ средствъ, старался, какъ могъ, упрощать ее и передавать занимательно.

Повторяемъ, Кургановъ не былъ изъ числа слишкомъ крупныхъ личностей; онъ ничего не сдѣлалъ необыкновеннаго, но онъ былъ далеко не дюжинный умъ, но онъ кой-что сдѣлалъ и вполнѣ достоинъ по тому значенію, какое онъ имѣлъ въ свое время, чтобъ обратить на него вниманіе.

Представьте себѣ человѣка высокаго роста, широкоплечаго, грубаго по наружности и манерамъ, въ странномъ и довольно своеобразномъ костюмѣ: какой-то архалукъ, застегивающійся спереди на металлическіе крючки, составлялъ все его украшеніе. Таковъ былъ по наружности авторъ «Письмовника». Кадеты морскаго корпуса, въ дѣятельноj сти котораго Кургановъ, какъ профессоръ и инспекторъ, принималъ самое горячее участіе, — называли его смѣшнымъ прозвищемъ шкивидара. (Такъ обыкновенно называли въ то время матросовъ, отпускаемыхъ на заработки на купеческія суда). Между школьниками ходила легенда, что этого ученаго чудака когда-то приняли на биржѣ за человѣка, искавшаго работы, и потому предложили ему поступить въ поденьщики на купеческій корабль. До сихъ поръ существуетъ рисунокъ, сдѣланный еще въ 1789 году кадетомъ-шалуномъ, изобразившемъ своего учителя въ нѣсколько комическомъ видѣ, съ сатирическою надписью:

Навигаторъ,

Обсерваторъ,

Астрономъ,

Морской ходатель,

Корабельный водитель,

Небесныхъ звѣдъ

Считатель (*).'

См. «Очеркъ исторіи Морскаго Кадетскаго Корпуса», г-на Ѳ. Ѳ. Веселаго.

Этотъ нарисованный человѣкъ — съ тощею напудренною косичкою, съ насмѣшливымъ выраженіемъ лица — Николай Гавриловичъ Кургановъ. Изъ всѣхъ источниковъ, которыми мы пользовались, вообще видно, что онъ былъ въ общежитіи большой оригиналъ. Одинъ изъ старѣйшихъ ветерановъ Морскаго кадетскаго корпуса разсказывалъ намъ, что онъ помнить своего учителя, Курганова, въ красномъ плащѣ, въ широкой шляпѣ и съ огромною дубинкою въ рукахъ. Этотъ необыкновенный плащъ извѣстенъ-былъ всему Петербургу. Подобно древнему философу, Кургановъ пренебрегалъ житейскими благами, не стѣснялся въ своемъ костюмѣ, былъ прямъ и грубъ со всѣми. Онъ былъ медлителенъ въ своихъ поступкахъ, но насмѣшливъ, остроуменъ и никогда не былъ капотливымъ преподавателемъ, любителемъ тысячи мельчайшихъ бездѣлицъ, подобно многимъ своимъ товарищамъ-учителямъ, грудью стоявшимъ за эти мелочныя бездѣлицы. Напротивъ, онъ враждовалъ обыкновенно съ узкими педагогами, думавшими приготовить военнаго человѣка, пріучивши его хорошо чистить мѣдную пуговицу, и всегда шутливый старикъ, съ улыбкою говаривалъ кадетамъ, указывая имъ на книги:

«Дѣти, сему учитесь —

Волнъ морскихъ не страшитись…»

Стихи эти, впрочемъ, принадлежали не самому Курганову, а даровитому лейтенанту Семену Мордвинову, написавшему «Полное собраніе о навигаціи», замѣчательное своею горестною судьбою: болѣе тысячи экземпляровъ этого изданія сгнило въ кладовой типографіи, не дождавшись ни одного покупателя! Кургановъ очень часто повторялъ на своихъ лекціяхъ двустишіе Мордвинова — видно, онъ придавалъ ему большое значеніе.

Съ одной стороны, нестѣсненность, жосткая откровенность, съ другой, твердость взгляда и насмѣшливость придавали Курганову оригинальную физіономію. Его «Письмовникъ», выдержавшій множество изданій и имѣвшій необыкновенный, для того времени, успѣхъ придавалъ ему еще болѣе самостоятельное и независимое значеніе. Но личный характеръ его, чуждый задорливаго самолюбія, безпрерывныя ученыя занятія, лекціи по корпусу — удаляли его отъ литературнаго общества. Не желая, подобно другимъ писакамъ и рифмачамъ, быть шутомъ у тогдашнихъ вельможъ, не заискивая покровительства у меценатовъ, даже не имѣя претензіи на званіе писателя — онъ держался гордо и уединенно. Явленіе — чрезвычайно замѣчательное и благородное, если вспомнимъ, что даже самъ Фонъ-Визинъ, знаменитый современникъ Курганова, забавлялъ въ то время знатныхъ. Не смотря, однакожь, на эту суровую, горделивую уединенность, — остроуміе и насмѣшливость Курганова столько были извѣстны въ свое время, что многія происшествія, происходившія въ городѣ, старались отъ него скрывать, боясь, чтобъ неумолимый Кургановъ не внесъ въ свое изданіе, получившее отъ безпрерывнаго тисненія характеръ періодическаго журнала. Его рѣзкій, независимый умъ извѣстенъ былъ многимъ. Случалось часто, что подъ наивнымъ выраженіемъ «Письмовника»: «однажды въ Гишпанскомъ государствѣ», или «нѣкій знатный Марокскій посолъ» — нерѣдко со смѣхомъ узнавали кого-нибудь изъ современниковъ.

До сихъ поръ еще не забытъ анекдотъ, сочиненный на одного екатерининскаго царедворца, анекдотъ, которымъ, говорятъ, Кургановъ насмѣшилъ, въ свое время, цѣлый Петербургъ:

«Нѣкій вельможа индійской, больше именитый своею породою, нежели разумомъ, будучи у королевы, коя его спросила: здорова-ли его жена? отвѣчалъ: она очень тяжела. „Когда-же родитъ?“ сказала она. — Когда угодно будетъ вашему величеству».

Анекдотъ этотъ внесенъ былъ, впослѣдствіи, въ число «Краткихъ замысловатыхъ повѣстей» «Письмовника», съ присовокупленіемъ въ концѣ слѣдующей фразы: «Не искусной ли сей царедворецъ?»

Этого благороднаго чудака, Курганова, привлекательнаго даже въ самой своей грубости, наивнаго и независимаго — болѣе всего рисуетъ одна небольшая пѣсенка, которую онъ упорно неизмѣнно печаталъ въ каждомъ изданіи своего «Письмовника»;

«Не великъ хотя удѣлъ, да живу спокоенъ;

Пища, платье есть, въ мысляхъ моихъ воленъ», и т. д.

Дѣйствительно, Кургановъ только и гордился двумя вещами: тѣмъ, что онъ независимъ и что на квартирѣ у него нечего красть. На счетъ послѣдняго обстоятельства, онъ, однажды, сказалъ извѣстное изрѣченіе: «Къ забавному бѣдняку пришли ночью воры; тогда онъ ни мало не осердясь, сказалъ имъ: не знаю, что вы можете, братцы, найти здѣсь въ такое время, гдѣ я и днемъ самъ почти ничего не нахожу.» Многіе утверждали, что будто бы подобное происшествіе случилось съ самимъ Кургановымъ.

При пособіи «Словаря» митрополита Евгенія, «Словаря» Новикова и добросовѣстнаго труда г. Веселаго, подъ заглавіемъ «Очеркъ Морскаго Кадетскаго Корпуса», — мы постараемся передать, при какихъ условіяхъ развивался въ молодости Кургановъ, чему онъ учился, что зналъ и что сдѣлалъ впослѣдствіи. Въ этомъ случаѣ, намъ помогутъ и разсказы, слышанные нами отъ литературныхъ старожиловъ.

Кургановъ, Николай Гавриловичъ, родился въ первой половинѣ прошедшаго столѣтія, именно въ 1726 году. Родина его была Москва. Отецъ его, простой унтеръ-офицеръ, не могъ передать своему сыну ни какихъ полезныхъ свѣдѣній. Невесело и бѣдно прошло дли него дѣтство; самая прозаическая обстановка окружала ребенка. Впрочемъ, мальчикъ былъ очень боекъ и отличался необыкновенной способностью къ математическимъ выкладкамъ. Сперва онъ обучался математическимъ наукамъ на московской Сухаревой башнѣ, гдѣ помѣщалось училище математическихъ и навигаціонныхъ наукъ. Про эту башню, какъ извѣстно, еще со временъ Петра Великаго ходила молва въ народѣ, что оттуда выходятъ какіе-то колдуны. И дѣйствительно, маленькій Николашка, сынокъ унтеръ-офицерскій, — какъ называли Курганова, — былъ колдунъ въ своемъ родѣ: онъ такъ быстро понималъ математическія вычисленія, что въ 1741 году, по назначенію начальства, былъ отправленъ въ Морскую Академію ученикомъ, а черезъ три года, въ началѣ 1745, помѣщенъ ученикомъ такъ называемой Большой Астрономіи. Въ наукахъ онъ шелъ съ быстротой и легкостью изумительной. Такъ, проходя высшія математическія науки у подмастерья Бухарина, онъ былъ въ числѣ первыхъ учениковъ и даже помогалъ своему учителю обучать другихъ. За это онъ получалъ къ 5 рублямъ мѣсячнаго жалованья 2 рубля прибавки. Такимъ образомъ, эти семь рублей были единственнымъ пособіемъ для молодаго Курганова, и онъ старался, какъ можно ревностнѣе, помогать Бухарину, чтобъ не лишиться прибавки двухъ рублей.

Черезъ годъ, именно въ 1746 году, онъ былъ пожалованъ въ степень «ученаго подмастерья математическихъ и навигацкихъ наукъ». Любопытно знать, какому случаю былъ одолженъ Кургановъ, не имѣвшій совершенно никакой протекціи, полученіемъ этого званія, весьма важнаго для бѣднаго солдатскаго сына. Онъ достигъ его, благодаря одной смѣлости и рѣшительности своего характера.

Съ званіемъ «подмастерья математическихъ и навигацкихъ наукъ» соединялось жалованье 180 рублей ассигнаціями въ годъ. Для Курганова, не имѣвшаго никакихъ средствъ даже на покупку любимыхъ книгъ, очень важно было получалъ его. Прикомандированный на время въ качествъ свѣдущаго солдата-прислужника къ профессору Гришеву, посланному для астрономическихъ наблюденій, — Кургановъ рѣшился, во что бы ни стало, побѣдить профессора въ свою пользу. Съ этой цѣлью, онъ вступилъ съ профессоромъ въ ученый споръ; онъ спорилъ горячо, упорно и одушевленно; потомъ, когда началось астрономическое изслѣдованіе, онъ столько обнаружилъ огромныхъ свѣдѣній и способностей, что ученый астрономъ пришелъ въ неописанный восторгъ и немедленно написалъ объ этомъ въ Академію Наукъ. Онъ умолялъ Академію, чтобъ она старалась перевести къ себѣ Курганова «навѣчно»! Академія, довѣрявшая Гришеву, принялась за это дѣло горячо. Но Морской корпусъ, получивши требованіе отъ Академіи Наукъ, чрезвычайно лестное для Курганова, отказалъ въ просьбѣ Академіи, представляя на видъ то обстоятельство, что Кургановъ необходимъ для корпуса. Такимъ образомъ, великодушное ходатайство ученаго астронома принесло ту только пользу Курганову, что корпусъ, желая поощрить его, пожаловалъ его въ «подмастерья математическихъ и навигаціонныхъ наукъ». Но это нисколько не облегчало участи Курганова: военное начальство могло, по прежнему, смотря по своему усмотрѣнію, — подвергать этого ученаго «математическихъ и навигаціонныхъ наукъ» — палочнымъ ударамъ. Гришевъ хлопоталъ, но ничего не могъ сдѣлать. «По-крайней-мѣрѣ сто-восемьдесятъ рублевиковъ буду получать!» добродушно замѣтилъ несчастный Кургановъ.

Не легко подвигалось служебное его поприще: какъ сынъ простаго унтеръ-офицера, онъ не могъ догнать въ чинахъ своихъ сверстниковъ, дворянъ по происхожденію. Между-тѣмъ, для него первый чинъ имѣлъ огромную и существенную важность: ему необходимъ былъ этотъ чинъ, чтобъ выйдти изъ своего стѣснительнаго положенія. Но чинъ пока не давался и своимъ отсутствіемъ причинилъ много непріятностей молодому человѣку. Здѣсь, кажется, впервые, при жизни трудовой и хлопотливой, впервые образовалось въ молодомъ и ученомъ математикѣ то суровое и сатирическое направленіе его ума, которое такъ рѣзко высказалось впослѣдствіи. Впрочемъ, по смирной и безпечной своей натурѣ, онъ скоро успокоился и болѣе всего обращалъ вниманія на свою любимую науку астрономію и также на иностранные языки. Безъ всякихъ учителей, онъ изучилъ французскій, нѣмецкій, англійскій и латинскій языки. Книгъ у него было мало; но онъ читалъ все, что только попадалось ему тогда подъ-руки.

Манера чтенія его была довольно оригинальная: взявъ книжку въ руки, онъ обыкновенно снималъ предварительно съ себя сапоги и запиралъ комнату на ключъ; потомъ осторожно расхаживалъ по комнатѣ и безпрерывно стучалъ кулакомъ себѣ въ лобъ, какъ-бы желая, чтобъ все имъ прочитанное ни подъ какимъ видомъ не ускользнуло изъ его памяти. Жадность его къ чтенію была неимовѣрная: какъ обжора припадаетъ къ какому-нибудь лакомому блюду, такъ онъ припадалъ къ каждой печатной книжкѣ.

Спустя десять лѣтъ послѣ полученія званія «подмастерья математическихъ навигаціонныхъ наукъ», Кургановъ, наконецъ, былъ произведенъ въ первый чинъ — въ подпоручики. Это знаменитое для него событіе случилось въ 1756 году. Ему было тогда уже тридцать лѣтъ: въ тридцать лѣтъ онъ почувствовалъ себя въ первый разъ и вполнѣ свободнымъ. Привыкнувъ къ Морскому корпусу, онъ остался при немъ въ качествѣ преподавателя. Потомъ, черезъ четыре года, произведенъ былъ въ поручики. Эти первые чины имѣли для него важное и ободрительное значеніе: во-первыхъ, они избавляли его отъ стѣснительной зависимости, во-вторыхъ, теперь онъ могъ смѣло употребить въ дѣло свои счастливыя способности. И дѣйствительно, онъ началъ охотнѣе заниматься науками: званіе преподавателя въ низшихъ классахъ казалось ему ничтожно и онъ сталъ мечтать о томъ, какъ-бы сдѣлаться ему профессоромъ. Четыре года, не говоря никому ни слова, онъ готовился къ профессорскому экзамену. Работа его увѣнчалась успѣхомъ: 1764 г. С.-Петербургская Академія Наукъ удостоила его, по блистательному экзамену, званія профессора. На этомъ экзаменѣ одинъ изъ начальствующихъ профессоровъ наивно сказалъ: «Солдатъ, а отвѣчаетъ точно дворянинъ.» Объ этомъ разсказывалъ самъ Кургановъ. Съ этого времени счастіе начинаетъ ему болѣе улыбаться: съ одной стороны, онъ пріобрѣлъ почетную извѣстность краснорѣчиваго и ученаго педагога, съ другой — успѣлъ въ это время напечатать нѣсколько спеціальныхъ сочиненій и издать въ свѣтъ первую книжку своего «Письмовника».

«Письмовникъ» въ первый разъ явился въ свѣтъ въ 1769 году. Кургановъ пользовался тогда вполнѣ независимымъ положеніемъ: онъ былъ уже извѣстнымъ профессоромъ: многіе начали уже поговаривать и объ его остроуміи. Вѣроятно, къ этому же періоду его жизни надо отнести и его пристрастіе къ широкому архалуку и красному плащу. На лекціи онъ сталъ уже являться съ огромною палкою, которой стучалъ очень сильно, и, между дѣломъ, разказывалъ такіе злые анекдоты, что кадеты выписывались даже изъ лазарета, чтобъ только не пропустить его лекцій. Въ 1769 году, имя Курганова сдѣлалось положительно извѣстнымъ и въ литературѣ.

1769-й годъ — знаменитый и памятный годъ для нашей старой журналистики. Къ нему, по преимуществу, идетъ названіе — золотой екатерининскій годъ, годъ движенія и обновленія. До сихъ поръ еще не изслѣдовано, по какой именно причинѣ въ этомъ году вдругъ образовалась цѣлая вереница журналовъ, прекрасныхъ сатирическихъ журналовъ, одушевленныхъ духомъ общественной критики и печатной правды, увы! продолжавшейся не долго тоже, по причинамъ, до сихъ поръ неизвѣстнымъ. «Всякая Всячина» — эта первая прабабка, старая родоначальница нашихъ сатирическихъ журналовъ — явилась 1769 года, и была такъ плодовита, что въ одинъ годъ родила множество подобныхъ себѣ періодическихъ журналовъ. Эта почтенная и милая старушка, расплодившая такую благородную семью отечественныхъ журналовъ, издавалась Григоріемъ Козицкимъ, страстнымъ обожателемъ Ломоносова. Путешествуя долго по Европы, онъ желалъ даже иностранцевъ ознакомить съ Ломоносовымъ и съ этой цѣлью, вступая съ ними въ ученые споры и чтобъ окончательно убѣдить ихъ въ геніальности Ломоносова, отлично перевелъ на латинскій языкъ два его разсужденія: «О пользѣ химіи» и «О происхожденіи свѣта». Неизвѣстно, убѣдилъ ли онъ, или нѣтъ своихъ противниковъ, но извѣстно то, что въ Берлинѣ онъ торжественно объявилъ цѣлому ареопагу ученыхъ, что на нѣмецкомъ языкѣ только есть одна хорошая книга «О строеніи міра», Энниуса. (Впослѣдствіи онъ перевелъ ее на русскій языкъ). Этотъ-то Козицкій, бывшій при С.-Петербургской Академіи Наукъ лекторомъ философіи и словесныхъ наукъ, а впослѣдствіи статсъ-секретаремъ Императрицы Екатерины II, основалъ «Всякую Всячину» и далъ первый настоящій толчекъ отечественной журналистикѣ.

Успѣхъ и примѣръ его подѣйствовалъ магически на другихъ. Вслѣдъ за «Всякой Всячиной» вылетѣлъ знаменитый «Трутень», еженедѣльное изданіе Новикова, появилась «Смѣсь», описывавшая, по ея собственному признанію, людскіе пороки и дѣла, достойныя осмѣянія; потомъ выскочила — по выраженію современниковъ — изъ тьмы кромешной «Адская Почта» Ѳедора Эмина, Эмина, лица загадочнаго, производившаго aуроръ своею таинственной личностью, не знавшаго ни слова по-русски и въ два года сдѣлавшагося русскимъ писателемъ. Этотъ Эминъ, путешествовавшій по Азіи и Европѣ, бывшій и магометаниномъ и янычаромъ, послѣ множества превратностей въ своей судьбѣ, принялъ православіе, прибылъ въ Петербургъ и въ десять лѣтъ своего пребыванія въ Россіи, сдѣлался — по свидѣтельству митрополита Евгенія — и романистомъ, и историкомъ, и богословомъ и, наконецъ, журналистомъ.

За «Всякой Всячиной», «Трутнемъ» и"Адской Почтой", со всѣхъ сторонъ показались періодическіе листки; Козицкій, Новиковъ и Эминъ увлекли за собою остальныхъ, и вотъ, одно за другимъ, появились: «Полезное съ пріятнымъ», «И то и сіо», «Ни то ни сіо», «Поденьщина», которую ядовито величали другіе журналы кратко-хвостой госпожей поденьщиной. За ними слѣдовали: «Парнасскій Щепетильникъ», «Трудолюбивый Муравей», «Живописецъ» Новикова, «Вечера», «Кошелекъ», «Мѣщанина» и «Пустомеля».

Большая часть означенныхъ журналовъ явилась въ 1769 и 1770 годахъ. Собственно въ 1769 расплодившемъ множество послѣдующихъ періодическихъ журналовъ, явилось разомъ восемь періодическихъ изданій. Оживленіе страшное; задоръ, полемика и сатира полились со всѣхъ сторонъ; журналистика въ первый разъ вспыхнула общимъ горячимъ сатирическимъ направленіемъ. Дружнымъ и благодѣтельнымъ дождемъ она отчасти не даромъ пала на многія сердца тогдашней эпохи, отчасти задѣла и растревожила легкіе умы многихъ современниковъ, но въ сущности только слегка вызвала дремавшія силы своихъ современниковъ на поприще лучшей дѣятельности. Вотъ въ какое знаменитое время, кипучее силами, трудное для соревнованій, явилось первое изданіе «Письмовника». Кажется, не было никакой надежды на успѣхъ. Сверхъ чаянія Курганова, этотъ успѣхъ превзошелъ всѣ его ожиданія. Самъ Кургановъ впослѣдствіи говорилъ, что въ теченіе всей его жизни ему удалось одно только дѣло — «Письмовникъ».

Но въ началѣ онъ сильно боялся, чтобъ его «Письмовникъ» не заклевали журналы, враждовавшіе другъ съ другомъ и порицавшіе все, что только выходило не изъ ихъ редакціи. Впрочемъ, боязнь Курганова, ассигновавшаго свое профессорское жалованье на изданіе «Письмовника», оказалась излишнею: его «Письмовникъ» такъ ловко угадалъ потребности и вкусы тогдашней публики, да сверхъ того, кромѣ веселости, сатиры и ироніи, столько сообщилъ ей дѣльнаго и основательнаго, что, въ этомъ отношеніи, опередилъ многіе тогдашніе журналы и сразу попалъ подъ покровительство публики. Если для него и былъ тогда сильный соперникъ, такъ это, конечно, одинъ только «Трутень» Новикова, а остальные для него были не страшны, тѣмъ болѣе, что толстая, объемистая физіономія не-періодическаго изданія не могла внушить враждовавшимъ журналистамъ никакого опасенія.

Но что «Письмовникъ» Курганова обратилъ на себя съ разу вниманіе, это доказываетъ то, что Эминъ, прочитавши его, прибѣжалъ къ Курганову знакомиться. Но чудакъ Кургановъ принялъ его довольно страннымъ образомъ: увидѣвши Эмина, онъ поспѣшно заперся на ключъ въ своей комнатѣ, сказавши ему черезъ дверь на латинскомъ языкѣ: «я не имѣю, подобно тебѣ, 12-ти языковъ, и между нами не можетъ быть знакомства.» Эминъ долженъ былъ принять это за намекъ, что онъ, Эминъ, свободно владѣлъ двѣнадцатью иностранными языками, но вѣроятнѣе всего, что лукавый Кургановъ разумѣлъ подъ этимъ что-нибудь другое и видно имѣлъ какія-нибудь особенныя, неизвѣстный намъ причины, почему не хотѣлъ сходиться съ литераторомъ-янычаромъ.

Перечитывая старые журналы, самыя названія которыхъ теперь уже забыты, удивляешься, какая страстная и горячая борьба вдругъ закипѣла между появившимися періодическими изданіями. Въ юной, возникшей журналистикѣ происходило отчасти то же, что, во дни оны, происходило когда-то въ удѣльныхъ княжествахъ: каждое изъ изданій хотѣло превзойти остальныя и стать во главѣ всѣхъ. И вотъ насмѣшка, зависть, полемика, даже личные, не совсѣмъ церемонные намеки, такъ и посыпались перекрестнымъ журнальнымъ огнемъ. Ловля подписчиковъ происходила самымъ комическимъ образомъ: говорятъ, что нѣкоторые въ особенности рьяные журналисты, давали даромъ нерасходившіеся нумера своего изданія, съ тѣмъ, чтобы получившій даровой нумеръ не подписывался на другіе журналы. Намъ разсказывали, что издатель «Поденьщины», какой-то Василій Тузовъ, заѣзжій провинціалъ, поссорился въ одномъ обществѣ съ родственницею Рубана, издателя ежесубботнаго изданія «Ни то ни сіо», слѣдующимъ образомъ: необузданный провинціалъ, узнавъ, что молодая дама родственница его соперника, Рубана, подошелъ къ ней и брякнулъ: «сударыня, скажите вашему родственнику, что я его не боюсь и что онъ неосновательно думаетъ, что у меня нѣтъ денегъ на изданіе.» Это интересное время, наивное и добродушное даже въ самой своей угловатости, погибло для историка русской литературы навсегда, и даже самые слухи объ немъ теперь кажутся намъ странными. Возникшія еженедѣльныя и ежемѣсячныя изданія 1769 года, метались точно сухая лоза на огнѣ, бросились въ разныя стороны, бранились и мирились между собою, называли «Всякую Всячину» Козицкаго бабушкой, уже выжившей изъ лѣтъ, которая отъ старости начинаетъ забываться, подражали другъ другу, но существованіе ихъ было шатко и непрочно. Отсутствіе подписчиковъ, недостатокъ статей и разгоряченная брань окончательно ихъ погубили. Одинъ только кургановскій «Письмовникъ» оставался въ сторонѣ, чуждый журнальной перебранки и довольный радушнымъ пріемомъ публики. Съ нимъ раздѣлялъ успѣхъ знаменитый новиковскій «Трутень».

Не имѣя ничего общаго съ возникшими періодическими изданіями, «Письмовникъ», не разсчитывавшій, вѣроятно, на долговѣчность, пережилъ однако, всѣ изданія. Быстро и шумно возникли они и также быстро исчезли: къ концу года почти всѣ прекратили свое существованіе. Но «Трутень» еще дышалъ: онъ имѣлъ полное право на продолженіе своей жизни: критика и сатира были еще довольно сильны въ немъ. Но при всемъ томъ, онъ протянулъ свое существованіе не на долго: черезъ годъ и его не стало. Перечитывая «Трутень» 1770 года, видишь, какъ онъ замѣтно падалъ и изнемогалъ. Это былъ уже не прежній «Трутень» 1769 года съ своей меткой сатирой, въ иныхъ мѣстахъ достойной самого Фонъ-Визина; «Трутень» 1770 года словно упалъ духомъ, словно потерялъ охоту къ прежней дѣятельности и сохранилъ одинъ только блѣдный намекъ на прежнее остроуміе и ѣдкость. Съ нимъ прекратились всѣ изданія 1769 года. Но впослѣдствіи, именно черезъ два года, Новиковъ обновился другими силами и новый его журналъ «Живописецъ» самымъ блистательнымъ образомъ продолжалъ прежнее направленіе «Трутня» и выдержалъ пять тисненій. Но уже во время успѣховъ «Живописца», несмотря на короткій двухгодичный промежутокъ времени, исчезли самые слѣды отъ изданій 1769 года, словно они завалились куда-то, словно никогда не печатались.

Отъ этого общаго крушенія, поглотившаго всѣ періодическія изданія 1769 года, уцѣлѣлъ одинъ «Письмовникъ». Онъ спасся, во-первыхъ, благодаря своему независимому положенію, т. е. благодаря тому, что не былъ, подобно періодическимъ листкамъ, поставленъ въ необходимость срочнаго выхода; во-вторыхъ, курсъ русской словесности, помѣщенный въ «Письмовникѣ», болѣе всего поддержалъ его въ это трудное время, обильное изданіями, бѣдное читателями. «Письмовникъ» хвалили и покупали на расхватъ; подписчики его безпрерывно увеличивались и онъ выдержалъ восемь изданій въ Москвѣ и С.-Петербургѣ. Митрополитъ Евгеній, вѣрный цѣнитель старыхъ литературныхъ произведеній, свидѣтельствуетъ такъ: «сія книга („Письмовникъ“) долгое время считалась классическимъ курсомъ и хрестоматіею русской словесности.» Похвала огромная и мы будемъ имѣть еще случай доказать, что она вполнѣ заслуженная.

О томъ, въ какихъ отношеніяхъ въ то время находился Кургановъ съ Козицкимъ, Новиковымъ, Эминымъ, Рубаномъ и другими издателями — намъ совершенно неизвѣстно. Мы уже видѣли, какъ этотъ гордый литературный нелюдимъ обошелся съ Эминымъ. Изъ его «Письмовника» даже не видно, что изданіе его совпало съ другими журналами и въ такое памятное время для юной русской журналистики. Очень можетъ быть, что Кургановъ, нелюдимый въ общежитіи, удалявшійся всего, не былъ даже съ ними знакомъ или по-крайней-мѣрѣ очень мало.

Между-тѣмъ, профессорство Курганова, независимо отъ литературныхъ успѣховъ, шло блистательно. Вслѣдъ за «Письмовникомъ» онъ издалъ того-же 1769 года: «Элементы Геометріи, то-есть: первыя основанія науки о измѣреніи протяженія, состоящія изъ осьми Евклидовыхъ книгъ, изъясненныя новымъ способомъ, удобопонятнѣйшимъ юношеству». Геометрія эта была принята въ число учебниковъ и по ней стали обучаться кадеты. Служба Курганова тоже подвигалась, но она какъ-то ему не совсѣмъ удавалась. Такъ, въ 1771 году, онъ былъ назначенъ главнымъ инспекторомъ классовъ, но въ 1775 году, директоръ корпуса Иванъ Логиновичъ Голенищевъ-Кутузовъ смѣнилъ Курганова съ инспекторства и оставилъ его только профессоромъ.

«Въ приказахъ по корпусу, хотя отдана ему, Курганову, при этомъ благодарность — замѣчаетъ безпристрастный историкъ Морскаго корпуса — но на самомъ дѣлѣ смѣна произошла по личному нерасположенію директора.» И дѣйствительно, съ такимъ прямымъ характеромъ, какой былъ у Курганова, смѣло порицавшаго все дурное и недостойное — ему трудно было ладить съ людьми. Какъ философъ, равнодушный ко всему, что относилось лично до его особы, онъ никогда не оставался равнодушнымъ, если дѣло касалось науки и воспитанія юношества. Профессорство свое онъ такъ любилъ, что, не смотря на всѣ непріятности, ни за что не хотѣлъ его оставить и продолжалъ служить, ничего не требуя отъ начальства. «Такой необыкновенный человѣкъ — горячо замѣчаетъ тотъ же историкъ корпуса — каковъ былъ Николай Гавриловичъ Кургановъ, поставленный судьбою на другое, болѣе видное мѣсто, по справедливости пріобрѣлъ бы себѣ громкую извѣстность, полное уваженіе современниковъ и почетное имя въ литературѣ».

Горести и неудачи дѣйствовали на своеобразнаго Курганова не такъ, какъ они обыкновенно дѣйствуютъ на другихъ людей, слабыхъ и самолюбивыхъ; самая сильная неудача не долго его тревожила и касалась только слегка. Такъ, въ годъ своего удаленія отъ инспекторства, онъ сказалъ съ улыбкою: «все пустяки! я напишу одну книжку»… И дѣйствительно, въ томъ же 1775 году онъ написалъ и представилъ въ Адмиралтействъ-Коллегію огромное сочиненіе, подъ заглавіемъ: «Универсальная ариѳметика, содержащая основательное ученіе, какъ легчайшимъ способомъ разныя, вообще случающіяся, математикѣ принадлежащія ариѳметическія и алгебраическія выкладки производить». Эта «Универсальная Ариѳметика», разсмотрѣнная Адмиралтействъ-Коллегіею и одобренная профессоромъ Поповымъ, была съ восторгомъ принята для руководства въ корпусѣ и вытѣснила собою знаменитую ариѳметику Леонтія Магнитскаго. Происшествіе это надѣлало, въ свое время, большаго шуму, потому-что сочиненіе Магнитскаго, бывшее главнымъ руководствомъ вездѣ, считалось такимъ фундаментальнымъ сочиненіемъ, соперничать съ которымъ не было никакой возможности. Но достоинства Ариѳметики Курганова были такъ несомнѣнны, написаны такимъ простымъ и яснымъ языкомъ, что знаменитый Магнитскій съ своимъ славянскимъ языкомъ и запутанными опредѣленіями — окончательно и навсегда померкъ въ учебной литературѣ. По указу Коллегіи, книга Курганова была напечатана въ 1777 году, впрочемъ, «на коштъ его, Курганова».

Когда друзья автора «Письмовника» поздравляли его съ такимъ необыкновеннымъ, по ихъ мнѣнію, успѣхомъ, онъ съ улыбкою отвѣчалъ имъ своею неизмѣнною фразою: «все это пустяки! такую ли еще можно книжечку написать»… И какъ бы въ поддержаніе своихъ словъ, онъ того же 1777 года напечаталъ: «Книгу о наукѣ военной, съ описаніемъ бывшихъ знатнѣйшихъ атакъ, и съ присовокупленіемъ науки о перспективѣ и Словаря Инженернаго». Сочиненіе это, не смотря на устарѣвшій языкъ, въ высшей степени интересно и замѣчательно: многія мѣста его, при описаніи знатнѣйшихъ баталій, даютъ ясно чувствовать, что проницательный матъ Курганова точно сознавалъ ту справедливую мысль, что у насъ, на Руси, этого даровитыхъ военныхъ людей, но многимъ изъ нихъ не достаетъ военнаго образованія, знакомства съ великими личностями прославленныхъ полководцевъ. Изъ всего видно, что авторъ проникнулся своимъ предметомъ, что сердце его стучало сильнѣе, когда онъ, какъ тонкій критикъ, обращалъ свое вниманіе на какую нибудь важную баталію и говорилъ о томъ значеніи военной науки, какую она должна имѣть для каждаго образованнаго офицера. Чрезвычайно жаль, что у насъ въ настоящее время не пишутъ подобныхъ сочиненій, потому-что, со временъ Курганова, многое уже давно устарѣло и военныя науки далеко шагнули впередъ.

Но это сочиненіе Курганова прошло, къ сожалѣнію, незамѣченнымъ. Послѣ его «Письмовника» — это самое оживленное и интересное произведеніе. Одни только благородные моряки привѣтствовали стараго профессора, съ признательностью помня, что онъ, нѣсколько лѣтъ тому назадъ, перевелъ для нихъ съ англійскаго языка теорію извѣстнаго англичанина мистера Вильгета, подъ заглавіемъ: «Опытъ о теоріи и практикѣ управленія кораблей», съ присовокупленіемъ своихъ собственныхъ весьма обширныхъ прибавленій, касавшихся практики и морской тактики. Этотъ «Опытъ» Курганова до 1804 года включительно, то-есть до изданія «Новаго опыта морской практики» Гамалея — человѣка, столь извѣстнаго въ исторіи Морскаго корпуса — былъ единственный въ своемъ родѣ. По мнѣнію ученыхъ моряковъ, «Опытъ» Курганова былъ не чуждъ недостатковъ и даже погрѣшностей, такъ какъ авторъ его никогда не былъ самъ морякомъ, — но въ немъ такъ много было помѣщено свѣдѣній, что всѣ морскіе офицеры старались пріобрѣсти его. Этотъ «Опытъ» долгое время былъ у многихъ въ родѣ настольной книги, въ особенности у тѣхъ, которые не знали иностранныхъ языковъ. Кургановъ не придавалъ особаго значенія этому сочиненію, утверждая, и совершенно справедливо, что это переведенная теорія мистера Вильгета.

Интересно было бы знать, имѣлъ ли хотя какое-нибудь вліяніе на Курганова неуспѣхъ его «Книги о наукѣ военной съ описаніемъ знатнѣйшихъ баталій». Судя по его характеру, безпечному въ счастіи и равнодушному до изумительной степени въ несчастіи, сомнительно, чтобъ онъ пришелъ отъ этого въ отчаяніе. Не таковъ былъ человѣкъ: угрюмый и важный по наружности, но юмористъ и безпечный весельчакъ въ душѣ, онъ никогда ни озлоблялся противъ своей судьбы. Кстати, старикъ имѣлъ одну только слабость, противъ которой онъ не могъ бороться: онъ любилъ выпить. Да и винить его за это съ нашей стороны будетъ грѣшно, если вспомнимъ его вѣчно-трудовую жизнь и горькую долю, которую онъ перенесъ до полученія дворянства. Впрочемъ, кутёжъ нисколько не мѣшалъ ему быть самымъ точнымъ и исправнымъ человѣкомъ по службѣ.

Въ «Письмовникѣ» есть одно стихотвореніе, неизвѣстно кѣмъ написанное, неловкое и тяжелое по стиху, но оно, кажется, какъ-будто рисуетъ терпѣніе и философскій взглядъ на жизнь нашего стоика Курганова:

Кто въ немощь тѣломъ впалъ — врачи того лечатъ,

Хоть нѣкогда больныхъ лекарствомъ въ землю мчатъ.

Кто жъ духомъ заболѣлъ — такому бъ отъ Сократа

Долгъ помощи желать, оставивъ Гиппократа.

По нынѣ философъ для многихъ страненъ есть,

И мудрости прямой едва бываетъ честь, —

Такъ врачество даю болящимъ изъ піита,

(Къ піитамъ и у насъ легка дорога бита!) —

О! вы, въ которыхъ боль по безпокойству духа,

Крушиться ль кто изъ васъ отъ ложна въ людяхъ слуха,

Тщеславный ли язвитъ и жалитъ гдѣ кого,

Прегрубый ли блюетъ всѣмъ зѣвомъ на него,

Безумный ли какой ругаетъ безобразно,

Отъ злобы ль стервенясь иной порочитъ разно,

Ничтожитъ ли давно съ презоромъ гордый фертъ,

Чрезъ сильнаго ль бѣднякъ несправедливо стертъ;

По страсти ль чѣмъ тебя и нагло кто обидитъ,

Безъ всякихъ ли причинъ — сверхъ мѣры ненавидитъ,

Иль предпочтенъ тебѣ въ способности другой,

Или врагомъ возсталъ нечаянно другъ твой;

Илъ ухищренный льстецъ копаетъ ровъ лукавно,

(На пагубѣ твоей возвысился бъ онъ славно!)

Иль въ очи, ни при комъ хвалить не престаетъ,

Иль словомъ: — страждетъ кто изъ васъ навѣтъ поносный

И такъ, что жизни вѣкъ затѣмъ ему несносный, —

Послушайте — что вамъ Горацій предлагаетъ,

Да болѣе вашъ духъ не преизнемогаетъ:

«Какъ зло васъ, говоритъ, съ покоемъ разлучитъ,

«Терпите: всякъ, терпя, суровость умягчитъ».

Но обратимся къ дальнѣйшему ходу простой, небогатой событіями жизни Курганова.

Достаточно двухъ словъ, чтобъ разсказать всю служебную его карьеру за послѣднее время: въ 1784 г. онъ былъ преміеръ-майоромъ, потомъ получилъ орденъ, потомъ награжденъ чиномъ полковника и дальше ужь не подвигался на поприщѣ отличій. За четыре года до его смерти, онъ снова былъ сдѣланъ инспекторомъ классовъ. Старикъ рѣшительно былъ озадаченъ: будучи профессоромъ около 50 лѣтъ, онъ никакъ не хотѣлъ разстаться съ прежними занятіями и поступилъ слѣдующимъ образомъ: свою каѳедру астрономіи и навигаціи онъ уступилъ другому учителю, а самъ подалъ въ канцелярію прошеніе, умоляя, чтобъ ему дозволили читать кадетамъ физику. Разумѣется на это охотно согласились и дѣло, къ удовольствію Курганова, уладилось благополучно. Но инспекторство не слишкомъ его занимало и скоро его лекціи физики сдѣлались самыми оживленными и любимыми для кадетовъ старшихъ классовъ. Онъ производилъ физическіе опыты самымъ оригинальнымъ образомъ и начиналъ всегда съ какаго-нибудь анекдота. Говорятъ, что производя опыты объ электричествѣ, онъ бывалъ великолѣпенъ, составлялъ самыя затѣйливыя группы изъ кадетовъ и, съ помощію электрическаго тока, заставляя ихъ невольно присѣдать къ полу, замѣчалъ: «а колѣнки у тебя слабы, старайся, чтобъ голова была покрѣпче». На его лекціи часто являлись опытные и свѣдущіе моряки: видно, кромѣ оригинальнаго изложенія, эти лекціи сообщали еще много дѣльнаго и основательнаго, если ихъ такъ охотно посѣщали.

Кургановъ умеръ въ Кронштатѣ, 1796 года, января 13, на 69 году отъ роду. Онъ переселился въ Кронштадтъ по слѣдующему обстоятельству: Морской корпусъ, по распоряженію правительства, былъ переведенъ изъ Петербурга въ Кронштадтъ, и Кургановъ, поприще котораго нераздѣльно было связано съ судьбою корпуса, тоже перешелъ туда. Онъ купилъ себѣ здѣсь небольшой домикъ и принялся за обычныя свои занятія. Но перемѣщеніе корпуса въ Кронштадтъ имѣло, какъ впослѣдствіи увидѣло само начальство, весьма дурное вліяніе на воспитанниковъ. Павелъ I сдѣлалъ большое благодѣяніе для корпуса, возвративъ его снова въ Петербургъ, потому-что шалости воспитанниковъ превосходили всякую мѣру. Они забирались въ лавки безъ спроса хозяина, похищали, ради шутки, дрова, сторожевыхъ собакъ, для курьезу переводили лошадей изъ одной конюшни на другую, и т. д. Всѣ боялись кронштадтскихъ ребятъ, какъ ихъ называли тогда. Кургановъ былъ въ то время профессоромъ при корпусѣ; спустя нѣсколько лѣтъ, на долю его выпало сдѣлаться инспекторомъ въ это трудное и тяжелое время. Кадеты любили его, но, зная благодушіе и невзыскательность своего начальника, дѣлали самыя отчаянныя выходки. Въ этотъ отдаленный періодъ Морскаго корпуса, прежнее старинное удальство, которое было тогда въ такой модѣ, доживало свои послѣдніе дни. Конечно, четыре года инспекторства въ Кронштадтѣ были самымъ тревожнымъ временемъ для Курганова.

Въ шведскую войну 1790 г., когда Екатерина II сдѣлала распоряженіе, чтобъ Кронштадтъ готовъ былъ встрѣтить нападеніе непріятеля, взрослые воспитанники Морскаго корпуса, мужественные и бравые, стояли въ числѣ защитниковъ Кронштадта. Они съ готовностью стали къ орудіямъ и провели цѣлую ночь въ ожиданіи нападенія непріятеля. За неимѣніемъ положительныхъ свѣдѣній, мы не можемъ сказать, какую роль при этомъ случаѣ занималъ нашъ Кургановъ. Неужели и онъ, въ своемъ фантастическомъ красномъ плащѣ, явился въ числѣ охотниковъ принять участіе въ поджидаемомъ побоищѣ, описывать которыя такой былъ мастеръ? Вѣроятнѣе всего, что онъ, какъ профессоръ (онъ не былъ тогда еще инспекторомъ), былъ въ числѣ простыхъ зрителей и только со стороны посматривалъ на воинственную энергію своихъ бравыхъ птенцовъ. Притомъ его фигура такъ мало представляла воинственнаго, что врядъ ли могла она внушить что-либо воспитанникамъ, исключая развѣ смѣха.