На костре и под секирой палача (Дюма) — ДО

НА KOCTPѢ И ПОДЪ СѢКИРОЙ ПАЛАЧА

ИСТОРИЧЕСКІЙ РОМАНЪ

ИЗЪ ВРЕМЕНЪ КАРЛА VI.

ВЪ ТРЕХЪ ЧАСТЯХЪ.

ПРОДАЕТСЯ:

ВЪ С.-ПЕТЕРБУРГЪ,

у Попова, Исакова на Невскомъ, Шигина на Садовой.

ВЪ МОСКВѢ,

у Салаева, Манухина, Прѣснова, Морозова и Глазунова.

1879.

Глава первая.

Въ воскресенье 20-го августа 1389 года, съ ранняго утра, было большое стеченіе народа по дорогѣ изъ Сен-Дени къ Парижу.

Поводомъ къ тому служило то, что принцесса Изабелла, дочь герцога Этьена Баварскаго и супруга короля Карла VI, должна была, въ званіи королевы Франціи, сдѣлать свой первый торжественный въѣздъ въ столицу королевства.

Объ этой принцессѣ носилось множество любопытныхъ и весьма интересныхъ слуховъ; всѣ знали, что при первомъ свиданіи съ этою принцессою, которое было въ пятницу, король страстно въ нее влюбился и, что дядя его, герцогъ Бургонскій, съ трудомъ могъ уговорить его отсрочить приготовленія къ свадьбѣ до будущаго понедѣльника.

Заключеніе этого брака подавало впрочемъ большія надежды Франціи; извѣстно было, что король Карлъ V, умирая, изъявилъ желаніе, чтобы сынъ его вступилъ въ брачный союзъ съ принцессою Баварскою, дабы уравновѣсить вліяніе Ричарда Англійскаго, который былъ женатъ на сестрѣ германскаго короля.

Любовь молодаго принца, какъ мы сейчасъ видѣли, удивительно согласовалась съ послѣднею волею его отца; кромѣ того, повивальныя бабки, осматривавшія нареченную невѣсту юнаго короля, объявили, что она способна дать наслѣдниковъ королевству, и рожденіе сына, по прошествіи года, сдѣлало еще болѣе чести ихъ знанію и опытности.

Въ то время, какъ и въ началѣ всякаго новаго царствованія, явились предсказыватели бѣдъ и несчастій, говорившіе, что пятница былъ день дурной для перваго свиданія съ невѣстою и что изъ этого ничего не можетъ выйти хорошаго; но покуда еще ничего не доказало справедливости ихъ предсказаній, и ихъ голоса, если бы они попытались заставить себя слышать, скоро были бы заглушены криками радости, которые, съ того дня какъ начинается нашъ разсказъ, невольно вырывались изъ устъ каждаго.

Такъ какъ главнѣйшія лица, которыя будутъ играть въ этомъ историческомъ повѣтствованіи роль, по своему званію или по достоинству должны составлять свиту королевы, то, если читатель намъ позволитъ, мы будемъ слѣдовать за церемоніальнымъ поѣздомъ, который, чтобы начать шествіе, ожидалъ только прибытія герцога Людовика Туринскаго, брата короля, опоздавшаго уже полчаса потому, какъ говорятъ одни, что онъ былъ занятъ своимъ туалетомъ, или вслѣдствіе ночи проведенной въ любви, какъ говорятъ другіе. Этотъ способъ будетъ, если не новый, то, покрайней мѣрѣ, удобный, ибо читатель разомъ можетъ познакомиться какъ со всѣми дѣйствующими лицами, такъ и съ самыми событіями; притомъ же, въ картинѣ, которую мы постараемся набросать, согласно оставленнымъ намъ свѣдѣніямъ прежнихъ писателей, встрѣтится весьма много любопытнаго и занимательнаго.

Мы уже выше сказали, что въ воскресенье 20-го августа было такое множество народа по дорогѣ изъ Парижа къ Сен-Дени, какого прежде, можно думать, никогда и небывало.

Въ одинадцать часовъ, громкія восклицанія, послышавшіяся во главѣ толпы, и повторившіяся глухимъ эхомъ во всю ея длину, возвѣстили наконецъ всеобщему нетерпѣнію, что есть что-нибудь такое, на что надо обратить взоръ: это были королева Іоанна и герцогиня Орлеанская, ея дочь, которыя, при помощи сержантовъ, шедшихъ впереди ихъ и разгонявшихъ толпу длинными плетьми, пробирались сквозь нее, между тѣмъ какъ позади ихъ слѣдовали, верхомъ на лошадяхъ, 1,200 избраннѣйшихъ гражданъ Парижа, по обѣимъ сторонамъ дороги, дабы не дать толпѣ сомкнуться тотчасъ по проѣздѣ королевы и ея дочери. Избранные въ этотъ почетный конвой были одѣты въ длиннополые, зеленаго цвѣта, камзолы, обшитые золотомъ и серебромъ, и имѣли на головахъ шляпы, поля которыхъ были такъ длинны, что касались ихъ плечъ, или развѣвались по вѣтру, какъ перья; день былъ жаркій, знойный; но счастію, являвшійся по временамъ вѣтеръ прохлаждалъ эту удушливую атмосферу, дѣлавшуюся еще болѣе нестерпимою отъ пыли, подымавшейся отъ ногъ людей и лошадей.

Народъ, видя, что его гонятъ, приказывая разойтись, перешелъ на поля, разстилавшіяся по обѣимъ сторонамъ дороги, и такимъ образомъ средина дороги образовала родъ канала, окаймленнаго живою стѣною, по которому королевскій поѣздъ могъ безпрепятственно подвигаться впередъ. Такъ какъ поля были ниже уровня дороги, то каждый изъ толпы любопытныхъ старался пріискать себѣ болѣе удобное мѣсто для того, чтобъ видѣть церемонію. Поэтому, въ какія-нибудь двѣ или три минуты всѣ деревья и дома, находившіеся по близости отъ дороги, наполнились народомъ: на деревьяхъ зацвѣли незнакомые имъ плоды, а на крышахъ домовъ сидѣли и стояли неизвѣстные домовладѣльцамъ гости; тѣ же, которые боялись рѣшиться на подобное восхожденіе, оставались стоять въ сухой канавкѣ, идущей по обѣмъ сторонамъ дороги; женщины приподнялись на пальцы ногъ, чтобъ быть хотя однимъ вершкомъ выше, дѣти вскарабкались на плеча своихъ отцевъ и всякій стоялъ, какъ ему пришлось; одни могли видѣть церемоніальный поѣздъ хорошо, другимъ же пришлось удовольствоваться лишь видомъ ногъ лошадей и шляпъ гражданъ, сопровождавшихъ принцессъ.

Едва только волненіе въ народѣ, — причиненное проѣздомъ королевы Іоанны и герцогини Орлеанской, ѣхавшихъ во дворецъ, гдѣ ихъ ожидалъ король, — прекратилось, какъ замѣтили, что изъ главной улицы Сен-Дени показываются, въ сопровожденіи многочисленной свиты, столь ожидаемыя всѣми носилки королевы Франціи. Народу, собравшемуся по этому случаю, весьма любопытно было, какъ я уже прежде сказалъ, увидѣть эту молодую принцессу, не имѣвшую еще полныхъ девятьнадцать лѣтъ, и подававшую много надеждъ на благополучіе Франціи; быть можетъ, что первый взглядъ, брошенный на нее толпою, худо оправдалъ ту репутацію въ красотѣ, которая еще до пріѣзда ея была извѣстна въ столицѣ, ибо къ этой странной и особенной красотѣ необходимо было привыкнуть; это происходило отъ рѣзкой противоположности, которую составляли ея русые, почти золотистаго цвѣта, волосы съ черными, какъ смоль, бровями, — два типа совершенно противоположныя, характеризующія племена сѣвера и юга, которыя, будучи смѣшаны въ одинъ, казалось, вселяли въ ея сердце пылкія страсти итальянки и придавали ей вмѣстѣ съ тѣмъ гордый и величественный видъ германской принцессы.

Что касается до остальной ея личности, то художникъ-скульпторъ не могъ бы желать, для модели «Діана въ купальнѣ», лучшихъ и болѣе совершенныхъ формъ. Ея лицо составляло тотъ превосходный овалъ, которому, два вѣка спустя, Рафаэль оставилъ свое имя. Узкія платья и рукава, которыя были въ то время въ модѣ, ясно и очевидно показывали тонкость ея тальи и художественную форму рукъ, превышающихъ бѣлизною лучшую, слоновую кость.

Королевскія носилки были сопровождаемы шестью первѣйшими вельможами Франціи: во главѣ этихъ вельможъ ѣхали герцогъ Туринскій и герцогъ Бурбонскій. Первый изъ нихъ, былъ младшій братъ короля Карла, молодой, красивый и умный Людовикъ Валуа, который черезъ четыре только года долженъ былъ получить титулъ герцога Орлеанскаго; онъ годъ уже, какъ былъ женатъ на граціозной Валентинѣ Миланской, дочери Галэаса Висконти, однако красота которой не могла удержать при себѣ эту знатную бабочку съ золотыми крылышками, гордившуюся своею блестящею наружностью, — мы говоримъ про герцога Туринскаго, который былъ большой вѣтреникъ. Впрочемъ, нужно сказать правду, этотъ герцогъ былъ одинъ изъ самыхъ богатыхъ и красивыхъ вельможъ двора; глядя на него, казалось, что все должно быть въ немъ радость и молодость, что жизнь ему дана для того, чтобы жить, и лице его ясно показывало, что онъ жилъ и что онъ вполнѣ пользовался своею жизнію. Этотъ безпечный франтикъ, съ русыми волосами и прекрасными голубыми глазами, не былъ рожденъ хранить долго какую нибудь большую тайну или грустную. мысль, и послѣднія въ весьма непродолжительномъ времени вылетали изъ его устъ, мягкихъ и розовыхъ, какъ уста женщины. Въ этотъ день, съ граціей, которая исключительно принадлежала только ему одному, былъ онъ одѣтъ въ великолѣпный костюмъ, нарочно заказанный имъ по этому случаю, — все на немъ было бархатъ, золото и драгоцѣнные камни; на черной бархатной шляпѣ его, вышитой золотомъ съ примѣсью рубиновъ и сафировъ, — хотя и въ меньшемъ количествѣ противъ того, сколько ихъ было у него на камзолѣ, — была надѣта великолѣпная цѣпь изъ жемчужинъ съ кистями, которыя спускались по бокамъ и сзади не много ниже шляпы; герцогъ, разговаривая во время дороги съ королевою, игралъ одною изъ этихъ кистей свободною рукою, другою же держалъ поводья своей лошади.

Что касается до герцога Бурбонскаго, то мы въ немногихъ словахъ скажемъ о немъ: это былъ одинъ изъ тѣхъ принцевъ, которые вписываютъ свои имена въ исторію, какъ потомки или предки великихъ людей.

Позади ихъ ѣхали герцогъ Филиппъ Бургонскій и герцогъ Беррійскій, братья Карла V, дяди короля. Это былъ тотъ самый герцогъ Филиппъ Бургонскій, который, раздѣляя опасности короля Іоанна въ Пуатье и его заточеніе въ Лондонѣ, заслужилъ на полѣ сраженія и въ то время, какъ находился въ тюрмѣ, имя Смѣлаго, данное ему его отцемъ, которое Эдуардъ утвердилъ за нимъ въ тотъ самый день, когда, во время обѣда, мундшенкъ англійскаго короля подалъ блюдо сперва своему королю, а потомъ королю Франціи, и когда онъ, герцогъ Филиппъ Бургонскій, давъ ему сильную пощечину, сказалъ во всеуслышаніе; «Кто же это тебя научилъ подавать вассалу прежде господина?» — Другой былъ герцогъ Беррійскій, раздѣлявшій вмѣстѣ съ герцогомъ Бургонскимъ регентство Франціи во время умопомѣшательства короля, и который, чрезъ свою скупость, привелъ королевство въ такое же разореніе, какъ это сдѣлалъ герцогъ Орлеанскій чрезъ свою расточительность.

Вслѣдъ за герцогами Бургонскимъ и Веррійскимъ ѣхали мессиръ Пьеръ Наваррскій и графъ Острванъ. Такъ какъ въ событіяхъ, о которыхъ мы будемъ разсказывать, эти два лица будутъ принимать весьма мало участія, то мы о нихъ распространяться не будемъ и попросимъ читателя, если ему угодно познакомиться получше съ этими личностями, прочесть составленныя о нихъ біографіи.

Позади королевы слѣдовала герцогиня Беррійская, но не въ носилкахъ, а на убранной въ великолѣпную попону лошади, которую вели подъ уздечку графъ Неверскій и графъ ла-Маршъ. Здѣсь опять одно изъ двухъ именъ сотретъ другое, и найменѣе извѣстное потеряется въ тѣни болѣе извѣстнаго; ибо графъ Неверскій, сынъ герцога Филиппа, сдѣлается впослѣдствіи Іоанномъ Бургонскимъ. Отецъ его былъ прозванъ Смѣлымъ, внукъ его называется Отважнымъ, и исторія приготовила уже для него самаго прозваніе безстрашнаго (Sans-Peur).

Графу Неверскому, вступившему 12-го апрѣля 1385 года въ бракъ съ Маргаритою де-Гено (de-Hainault), было тогда двадцать одинъ или двадцать два года; хотя ростъ его былъ средній, даже, можно сказать, менѣе чѣмъ средній, но онъ былъ крѣпокъ, силенъ и удивительно сложенъ; въ его свѣтло-голубыхъ глазахъ выражалась суровость, его длинные волосы были чернаго, какъ воронье крыло, цвѣта, его выбритая борода открывала лицо полное и румяное, — признакъ силы и здоровья. Судя потому, какъ онъ небрежно держалъ за поводья свою лошадь, можно было догадываться, что онъ былъ хорошій наѣздникъ. Будучи строгъ къ другимъ, какъ и къ самому себѣ, нечувствителенъ къ голоду и жаждѣ, къ холоду и жару, онъ могъ почитаться за человѣка, на котораго жизненныя нужды не имѣютъ вліянія; гордый съ знатными, добрый и привѣтливый съ низшими, онъ постоянно рождалъ ненависть между равными себѣ и любовь между тѣми, кто былъ ниже его по званію. Въ описываемый нами торжественный день, онъ, какъ бы на перекоръ герцогу Людовику Туринскому, былъ одѣтъ весьма просто: на немъ былъ фіолетоваго бархата камзолъ короче обыкновеннаго, съ висячими рукавами, безъ вышивки и украшеній, подтянутый кругомъ тальи поясомъ изъ кольчугообразной стали, на которомъ висѣла закаленнаго желѣза шпага; шляпа на головѣ его была черная, съ однимъ только брилліантомъ, который, подъ именемъ санси, вошелъ впослѣдствіи въ составъ сокровищъ кабинета короля Франціи.

Мы въ особенности постарались познакомить читателя съ этими двумя лицами, которыхъ, въ теченіи нашего разсказа, намъ постоянно придется видѣть возлѣ короля, по той причинѣ, что они, съ печальнымъ и мечтательнымъ королемъ Карломъ и страстною пылкою супругою его Изабеллою, будутъ главнѣйшими лицами этого несчастнаго царствованія.

Для нихъ однихъ, можно сказать, исключительно Франція раздѣлилась на двѣ партіи и восприняла два сердца — одно, которое билось во имя Орлеана, другое — во имя Бургони; каждая партія, раздѣляя ненависть и любовь того, кто избранъ былъ ею въ предводители ея, любила его любовью и ненавидѣла его ненавистью партію, враждебную себѣ, и притомъ, забывая все, чтобы помнить только о своихъ интересахъ,. — все, даже короля, который былъ верховымъ ихъ начальникомъ, и самую даже мать ихъ — Францію.

По одной изъ сторонъ дороги, и не выѣзжая изъ общаго ряда, ѣхала на красивой бѣлой лошади Валентина Миланская, которую мы рекомендовали нашимъ читателямъ, какъ супругу молодаго герцога Туринскаго; она оставила свою прекрасную страну Ломбардію и пріѣхала въ первый разъ во Францію, гдѣ все ей показалось новымъ и богатымъ. По правую ея сторону ѣхалъ мессиръ Пьерръ де-Краонъ, одинъ изъ первыхъ любимцевъ герцога Туринскаго; онъ былъ одѣтъ также какъ и герцогъ, какъ бы въ доказательство той дружбы, которая съ давняго времени между ними существовала. Онъ былъ одинакихъ лѣтъ съ герцогомъ, также красивъ, какъ и онъ, и съ тѣмъ же выраженіемъ безпечности и веселости на лицѣ. По лѣвую герцогини сторону ѣхалъ сиръ Оливье де-Клиссонъ, коннетабль Франціи, одѣтый въ желѣзные латы, которыя онъ носилъ съ такою же легкостію, какъ прочіе вельможи сбои бархатные камзолы; поднятое у него забрало у шлема давало возможность видѣть благородныя черты его лица, и шрамъ поперегъ всего лба, — кровавый знакъ Орейскаго сраженія, доказывалъ, что украшенная лиліями шпага, висѣвшая у него на боку, была не разъ въ дѣлахъ, совершенныхъ на пользу своего отечества. Дѣйствительно, Клиссонъ, родившись въ Бретани, воспитывался въ Англіи, но, на девятнадцатомъ году, онъ возвратился во Францію, и съ этого времени храбро и горячо сражался въ рядахъ королевской арміи.

Послѣ лицъ, описанныхъ нами выше, мы ограничимся однимъ только перечисленіемъ именъ тѣхъ, которые находились въ свитѣ королевы. На первомъ планѣ мы поставимъ: герцогиню Бургонскую и графиню Неверскую, сопровождаемыхъ мессиромъ Генрихомъ де-Баръ и графомъ Намюрскимъ.

Потомъ слѣдовали: герцогиня Орлеанская на парадной, одѣтой въ драгоцѣнную попону, лошади, которую вели мессиры Іоакимъ Бурбонскій и Филиппъ д’Артуа; герцогиня Баръ и ея: дочь, сопровождаемыя мессиромъ Карломъ Альберамъ и синьоромъ Куси, извѣстнымъ по своей поговоркѣ, обратившейся въ. пословицу:

Ne suis prince, ni duc aussi,

je suis le seigneur de Coucy

T. e. Я не принцъ, и не герцогъ,

Я — синьоръ де Куси.

Мы ограничимся тѣми именами, которыя уже извѣстны нашимъ читателямъ, и не будемъ перечислять тѣхъ вельможъ, дамъ и дѣвицъ, которыя слѣдовали позади вышеозначенныхъ нами лицъ. Намъ достаточно будетъ сказать, что въ то время, какъ авангардъ поѣзда входилъ въ предмѣстья столицы, пажи и конюшіе, составлявшіе арріергардъ его, не выходили еще изъ Сен-Дени. На всемъ протяженіи дороги молодая королева была привѣтствуема громкими криками: ура! Мы считаемъ лишнимъ здѣсь прибавлять, что взгляды мужчинъ раздѣлились въ это время между королевою Изабеллою и герцогинею Валентиною Миланской, а взгляды женщинъ между герцогомъ Туринскимъ и графомъ Неверскимъ.

Королева, подъѣхавъ къ Сен-Дениской заставѣ, остановилась, ибо здѣсь была приготовлена для нея первая остановка. — Это былъ родъ большой часовни, какія обыкновенно дѣлаютъ на западѣ для отдохновенія во время крестнаго хода, обтянутой со всѣхъ сторонъ голубымъ атласомъ, съ изображеніемъ на потолкѣ неба, усѣяннаго звѣздами, вышитыми, изъ золота и серебра: въ облакахъ, проходившихъ по этому небу, были дѣти, одѣтыя ангелами, которыя тихо и нѣжно пѣли гармоническій гимнъ молодой и красивой дѣвушкѣ, представлявшей собою св. Дѣву Марію, Которая держала на колѣнахъ Младенца, изображавшаго Іисуса Христа; самая высокая часть неба была украшена гербами Франціи и Баваріи и освѣщена тѣмъ яркимъ золотымъ солнцемъ, которое, какъ мы говорили, служило девизомъ короля. Королева была изумлена, такимъ зрѣлищемъ и очень хвалила устройство такого сюрприза; когда ангелы кончили пѣть свой гимнъ и когда разсудили, что королева достаточно все разсмотрѣла, задняя сторона часовни раскрылась и представила взорамъ улицу Сен-Дени, покрытую во всю длину навѣсомъ изъ матеріи, со всѣми ея домами, убранными шелковыми и шерстяными матеріями, какъ будто, говоритъ Фруассаръ, навѣсить эти матеріи ничего не стоило, или какъ будто это происходило не во Франціи, а въ Александріи или Дамаскѣ.

Королева остановилась на минуту; казалось, она не рѣшалась въѣхать въ столицу, которая ожидала ее съ такимъ нетерпѣніемъ и привѣтствовала ее съ такою любовію. Быть можетъ, предчувствіе и говорило ей, юной и прекрасной принцессѣ, въѣзжавшей въ столицу Франціи при такомъ торжествѣ и великолѣпіи, что трупъ ея съ презрѣніемъ и проклятіями вынесутъ изъ этого же города и поручатъ отдать его, по распоряженію привратника отеля Сен-Поля, монахамъ монастыря св. Дениса!

Какъ бы то ни было, но королева продолжала свой путь; замѣтили только, что при въѣздѣ въ эту длинную улицу, загроможденную народомъ, — которому стоило только не много податься впередъ, чтобы раздавить королеву, съ ея лошадьми и носилками, — она поблѣднѣла, однако никакого несчастія не случилось, граждане оставались на своихъ мѣстахъ, и вскорѣ носилки королевы приблизились къ фонтану, покрытому матерчатымъ навѣсомъ голубаго цвѣта, и обсаженному золотыми лиліями; кругомъ этого фонтана были поставлены разрисованныя колонны, украшенныя гербами знатнѣйшихъ фамилій Франціи; вмѣсто воды фонтанъ этотъ въ изобиліи извергалъ сладкій, ароматическій гипокрасъ; у колоннъ стѣяли молодыя дѣвушки, держа въ рукахъ золотые кубки и серебренные бокалы, изъ которыхъ онѣ предлагали пить Изабеллѣ и лицамъ ея свиты. Королева взяла кубокъ отъ одной изъ нихъ, поднесла его къ губамъ и тотчасъ отдала его ей, но въ это самое время герцогъ Туринскій выхватилъ этотъ же кубокъ изъ рукъ молодой дѣвушки, показалъ видъ, что ищетъ на кубкѣ то мѣсто, къ которому королева коснулась своими губами и, прижавъ губами кубокъ въ томъ самомъ мѣстѣ, залпомъ выпилъ ароматный напитокъ, отвѣданный королевою. Румянецъ, скрывшійся не за долго передъ этимъ на лицѣ Изабеллы, быстро показался на немъ, ибо нельзя было не думать, чтобы эта выходка герцога, какъ она скоро не была сдѣлана, осталась незамѣченною; и дѣйствительно, поступокъ герцога не ускользнулъ отъ глазъ окружавшихъ королеву; въ тотъ же день вечеромъ о немъ толковали различно при дворѣ, и тѣ, которые были наиболѣе противоположнаго мнѣнія, находили герцога весьма смѣлымъ и даже дерзкимъ, ибо какъ можно было позволить себѣ подобную выходку предъ супругою своего короля и повелителя, которая была еще такъ снисходительна, что только мгновенною краскою на лицѣ выразила свое неудовольствіе!

Впечатлѣніе, произведенное этимъ случаемъ, было, впрочемъ, вскорѣ замѣнено новаго рода зрѣлищемъ: королевскій поѣздъ прибылъ къ Троицкому монастырю, и здѣсь, предъ воротами, выстроены были высокіе мостки, въ видѣ амфитеатра, на которыхъ долженъ былъ происходить турниръ султана Саллахъ-Эдина. Вслѣдствіе сего, христіане были поставлены на одну сторону, а Саррацыны по другую; въ обѣихъ группахъ, стоявшихъ лицомъ къ королевѣ, можно было хорошо разсмотрѣть всѣ лица, участвовавшія въ этомъ турнирѣ, вооруженныя во вкусѣ рыцарства XIII-го вѣка, съ гербами и девизами тѣхъ, которыхъ они представляли. Сзади этой арены, по срединѣ, сидѣлъ французскій король Филиппъ-Августъ, окруженный двѣнадцатью порами своего королевства. Въ то время, какъ королевскія носилки.остановились передъ мостиками, король Ричардъ Львиное-Сердце вышелъ изъ рядовъ, подошелъ къ Филиппу-Августу, преклонилъ предъ нимъ колѣно и спросилъ у него позволеніе идти сражаться противъ Саррацынъ; Филиппъ-Августъ съ важностью, достойною своего сана, далъ ему на то свое согласіе; Ричардъ тотчасъ всталъ, возвратился къ строю, приказалъ своимъ воинамъ приготовиться къ битвѣ, и пошелъ съ ними на невѣрныхъ; между той и другой стороной завязалась тогда сильная схватка, кончившаяся, конечно тѣмъ, что Саррацыны были побѣждены и обращены въ бѣгство. Нѣкоторые изъ обратившихся въ бѣгство бросились искать себѣ спасенія въ окнахъ монастыря, къ которымъ упирались мостки и которыя нарочно для этого случая оставили отворенными; но это, однако, не помѣшало побѣдителямъ имѣть у себя большое число плѣнныхъ; король Ричардъ подвелъ ихъ къ королевѣ; королева просила даровать имъ свободу и, въ награду, сняла съ руки золотой браслетъ и отдала его побѣдителю.

— О! сказалъ тогда про себя герцогъ Туринскій, облокотившись на носилки; — если бы я зналъ, что эта награда присуждена актеру, то никто бы, кромѣ меня, не игралъ роли Ричарда!…

Изабелла взглянула на другой браслетъ, надѣтый на другую ея руку, и потомъ, желая скрыть это движеніе, обнаруживавшее ея мысль, сказала, обратившись къ герцогу Туринскому:

— Вы очень легкомысленны, господинъ герцогъ; подобнаго рода игры хороши только для арлекиновъ и паяцовъ, и вовсе не приличны, для того, кто называется братомъ короля.

Герцогъ хотѣлъ — было что-то сказать въ отвѣтъ, но Изабелла дала знакъ къ отъѣзду и, повернувъ голову къ герцогу Бурбонскому, начала разговаривать съ нимъ, не обращая никакого вниманія на своего деверя до тѣхъ поръ, пока поѣздъ не прибылъ ко вторымъ воротамъ Сен-Дени, называвшимся La Porte aux-Peintres, которыя, въ царствованіе Франциска I, были до основанія разрушены. У этихъ воротъ была поставлена декорація, изображавшая великолѣпный замокъ; передъ этимъ замкомъ стояли мальчики и дѣвочки одѣтые Амурами и Сильфидами, которые, при приближеніи къ нимъ поѣзда, начали пѣть веселые гимны. Въ заключеніе явились два ангела, несшіе золотую корону, украшенную драгоцѣнными камнями, и возложили ее на главу королевы.

Между тѣмъ, по другую сторону воротъ, новыя лица ожидали королеву: это были депутаты отъ купеческаго сословія, несшіе балдахинъ, которымъ давно уже дано было право сопровождать королей а королевъ Франціи, во время ихъ въѣзда въ Парижъ, отъ Сен-Денискихъ воротъ до дворца. За ними слѣдовали представители различныхъ ремесленныхъ цеховъ, одѣтые въ фантастическіе кастюмы, представлявшіе семь смертныхъ грѣховъ: гордость, скупость, лѣность, роскошь, зависть, гнѣвъ и обжорство и, въ противопожность тому семь христіанскихъ добродѣтелей: вѣру, надежду, любовь, воздержаніе, правосудіе, благоразуміе и силу, между тѣмъ какъ по сторонамъ ихъ, образуя отдѣльную группу, были: смерть, чистилище, адъ и рай. Хотя королеву объ этомъ и предоувѣдомили, но зрѣлище, представившееся ея глазамъ, весьма непріятно подѣйствовало на нее, что можно было видѣть изъ того, что она закрыла на нѣкоторое время глаза и сѣла глубже въ носилки. Герцогъ Туринскій, съ своей стороны тоже былъ весьма недоволенъ тѣмъ, что долженъ былъ оставить то мѣсто, которое занималъ у носилокъ, ибо народъ, воспользовавшись правомъ сопровождать отсюда до дворца королевскій поѣздъ, нахлынулъ съ обѣихъ сторонъ къ носилкамъ и настойчиво требовалъ себѣ мѣста.

Герцогъ Бурбонскій и прочіе вельможи отъѣхали уже отъ королевы и возвратились на свои мѣста. Изабела, видя, что герцогъ Туринскій настойчиво не отходитъ отъ ея кареты, сказала ему:

— Не будетъ ли вамъ угодно, ваша свѣтлость, дать мѣсто этимъ добрымъ людямъ, или вы ждете моего приказанія, чтобы удалиться?

— Да, ваше величество, отвѣчалъ герцогъ: — я жду отъ васъ повелѣнія.... я жду взгляда, который бы мнѣ далъ силу вамъ повиноваться!

— Я не знаю, продолжала Изабела, наклонившись ближе къ герцогу, — можно ли намъ будетъ видѣться сегодня вечеромъ; но не забудьте, что съ завтрашняго дня я не только королева Франціи, но и распорядительница всѣхъ турнировъ и ристалищъ, и что этотъ браслетъ будетъ наградой побѣдителю.

Герцогъ, въ знакъ своей благодарности, низко поклонился Изабеллѣ, тѣ, которые были удалены отъ того мѣста, гдѣ происходила эта сцена, ничего особеннаго не видѣли въ этомъ, кромѣ того уваженія, которое всякій, будь онъ простой гражданинъ или принцъ крови, долженъ оказывать своей монархинѣ; но нѣкоторые, находясь на болѣе близкомъ разстояніи къ королевѣ, могли проникнуть взглядомъ въ узкій промежутокъ между носилками и лошадью герцога и замѣтить, что губы герцога коснулись руки королевы и оставались на ней болѣе, чѣмъ то позволялъ этикетъ цѣлованія королевской руки.

Какъ бы то ни было, но герцогъ выпрямился на своей лошади; лицо его выражало радость и восторгъ; онъ пришпорилъ лошадь и поѣхалъ занять, возлѣ своей жены, мѣсто коннетабля Клиссона. Въ это время, депутаты отъ купеческихъ гильдій подошли къ носилкамъ съ обѣихъ сторонъ, по три съ каждой стороны и подняли надъ королевою балдахинъ; христіанскія добродѣтели и смертные грѣхи заняли мѣсто позади ихъ, а въ слѣдъ за сими послѣдними стали одинъ-за-однимъ смерть, чистилище, адъ и рай. Кортежъ тронулся въ путь торжественнымъ тихимъ маршемъ, но эта тишина была въ скоромъ времени нарушена однимъ, довольно страннымъ приключеніемъ.

На углу улицъ Ломбардской и Сен-Дени показались два человѣка, сидящіе на одной лошади, которые громко кричали, оборачиваясь во всѣ стороны къ толпѣ народа, собравшагося въ такомъ множествѣ, что надобно было удивляться какъ они могли пробраться до этого мѣста. Правда, что они мало, повидимому, обращали вниманіе на угрозы и ругательства толпы, сквозь которую пробирались, не смотря ни на какія препятствія; ихъ смѣлость доходила даже до того, что они сопротивлялись полицейскимъ сержантамъ и съ стоическимъ хладнокровіемъ выдерживали удары плетьми, съ помощію которыхъ сіи послѣдніе старались не дать имъ пробираться впередъ.

Но угрозы и удары были безполезны; всадники продолжали ѣхать впередъ, отплачивая вправо и влѣво тѣми же ударами, которые получали сами, напирая на народъ лошадью и пробивая такимъ образомъ себѣ дорогу, хотя и медленно, но успѣшно. Наконецъ, они достигли того, что имъ можно было видѣть хорошо поѣздъ; всѣ думали, что они остановятся и будутъ спокойно смотрѣть на проходящую церемонію; но въ то самое время, когда королева Изабелла проѣзжала мимо ихъ, тотъ изъ двухъ, который держалъ за узду лошадь, получилъ, казалось, отъ своего товарища какъ будто какое-нибудь приказаніе. Желая тотчасъ выполнить его, онъ замахивается палкой, которую держитъ въ рукѣ, и ударяетъ ею почти въ одно и тоже время по заду и головѣ двухъ лошадей солдатъ, мѣщанской гвардіи (garde bourgeoise), заграждавшихъ имъ дорогу; одна изъ этихъ лошадей подалась впередъ, другая отскочила назадъ, черезъ это образовалось небольшое свободное пространство для того, чтобы имъ продолжать пробираться впередъ. Всадники, воспользовавшись этимъ, бросились къ самому поѣзду, проѣхали въ двухъ шагахъ отъ лошади герцогини Туринской, которая, взбѣсясь, при видѣ такого явленія, непремѣнно бы сшибла съ себя герцогиню Валентину, если бы сиръ Краонъ не схватилъ ее за узду въ то время, какъ она подымалась на дыбы, и добралась до королевы, опрокидывая на своемъ пути рай на адъ, смерть на чистилище и христіанскія добродѣтели на смертные грѣхи, среди криковъ всей толпы, принимавшей ихъ за злоумышленниковъ, и будучи преслѣдуемы герцогами Туринскимъ и Бурбонскимъ? которые, видя, что они пробираются прямо къ королевскимъ носилкамъ, опасаясь съ ихъ стороны злоумышленнаго поступка, обнажили свои шпаги, дабы въ случаѣ было чѣмъ защитить королеву.

Королева, съ своей стороны, также не мало была встревожена шумомъ и безпорядкомъ, происходившими около нея. Она не знала еще и причины, какъ вдругъ увидѣла между депутатами отъ купечества, несшими надъ ея носилками балдахинъ, двухъ всадниковъ, сидящихъ на одной лошади. Первымъ ея движеніемъ было тотчасъ углубиться во внутрь кареты, но сидѣвшій на лошади позади своего товарища сказалъ ей нѣсколько словъ вполголоса, приподнялъ свою шляпу, которая была надѣта почти на глаза, вынулъ изъ-подъ нея большую, золотую цѣпь, украшенную брилліантовыми лиліями, надѣлъ ее на шею королевы, съ благодарностію принявшей этотъ подарокъ, пришпорилъ лошадь и стремглавъ ускакалъ обратно. Почти въ то же самое время подъѣхали къ королевѣ герцоги Туринскій и Бурбонскій, которые, не замѣтивъ ничего, что происходило у носилокъ, кромѣ развѣ только того, что эти два всадника подъѣхали весьма близко къ королевѣ, подняли вверхъ шпаги и стали кричать: убить! убить негодяевъ! Народу вездѣ было такое множество, что нельзя было сомнѣваться въ поимкѣ неизвѣстныхъ всадниковъ, тѣмъ болѣе, что эти всадники съ такимъ же трудомъ пробирались изъ улицы Сен-Дени, съ какимъ и въѣзжали въ нее; каждый былъ въ ожиданіи какой-нибудь катастрофы, какъ вдругъ королева, видя о чемъ идетъ дѣло, выглянула изъ своего экипажа, простерла руки къ обоимъ герцогамъ и закричала: — что, вы хотите дѣлать?… это король!

Герцоги тотчасъ же остановились и, боясь, чтобы съ королемъ не случилось чего нибудь худаго, подняли вверхъ свои шпаги и громко закричали: это король, господа!… король! за тѣмъ, снявъ шляпы, прибавили: честь и слава королю!

Король, — ибо сидѣвшій на лошади; позади мессира Карла де-Савуази, былъ дѣйствительно король Карлъ VI, — желая отвѣчать на дѣлаемыя ему привѣтствія, открылъ свой капюшонъ, и народъ могъ узнать по его длиннымъ темнорусымъ волосамъ, по его голубымъ глазамъ, по его нѣсколько большому рту съ прекрасными бѣлыми зубами, по его благородной осанкѣ и величественной наружности монарха, которому, не смотря на всѣ бѣдствія и несчастія, коими было ознаменовано его царствованіе, сохранилъ имя многовозлюбленнаго (Bien-Aimé), данное ему напередъ въ день восшествія его на престолъ.

Тогда крики: да здравствуетъ король! раздались единодушно со всѣхъ сторонъ; пажи и оруженосцы — дворяне замахали въ воздухѣ шпагами и флагами, дамы же своими шарфами и платками; въ народѣ сдѣлалось еще болѣе движенія, всякій желалъ взглянуть на короля, который, воспользовавшись тѣмъ, что предъ нимъ всюду толпа разступилась, успѣлъ уже исчезнуть изъ виду. Прошло уже болѣе получаса, а между тѣмъ тишина и спокойствіе, нарушенныя этимъ приключеніемъ, не могли еще водвориться; въ народѣ волненіе не прекращалось, хотя и съ меньшею силою; мессиръ де-Краонъ, воспользовавшись этимъ, съ злобною улыбкою замѣтилъ герцогинѣ Валентинѣ, что супругъ ея, отъ котораго единственно, можетъ быть, зависѣло сократить время остановки королевскаго кортежа, замедлялъ ее тѣмъ, что разговаривалъ съ королевою и этимъ самымъ удерживалъ оберъ-церемоніймейстера дать сигналъ къ отъѣзду. Герцогиня, хотя и показала видъ, что безъ особеннаго вниманія выслушала эти слова, но полу-затаенный вздохъ вырвался изъ ея груди и заставилъ ея глаза выразить нѣкоторое смущеніе; обратившись къ Краону, она сказала съ видомъ притворнаго спокойствія: — мессиръ Краонъ, почему вы не дѣлаете этого замѣчанія самому герцогу, вы, который находитесь съ нимъ въ такихъ дружественныхъ отношеніяхъ?

— Этого я не могъ сдѣлать безъ вашего приказанія, герцогиня; его возвращеніе не лишило ли бы меня счастія, которымъ я пользуюсь въ его отсутствіи, счастія охранять васъ?

— Единственный мой защитникъ и тѣлохранитель есть герцогъ Туринскій, и такъ какъ вы ждете отъ меня приказанія, то я прошу васъ отправиться къ нему и сказать, чтобъ онъ ко мнѣ возвратился.

Де-Краонъ поклонился герцогинѣ и отправился къ герцогу передать слова его супруги. Въ то время, какъ они оба возвращались къ ней, въ народѣ раздался сильный крикъ; одной молодой дѣвушкѣ, отъ давки и тѣсноты, сдѣлалось дурно. При подобныхъ обстоятельствахъ этотъ случай былъ слишкомъ обыкновеннымъ, дабы высокія особы, о которыхъ идетъ теперь рѣчь, обратили на него малѣйшее вниманіе. Итакъ, де-Краонъ и герцогъ подъѣхали къ герцогинѣ, но обернувшись даже въ ту сторону, гдѣ случилось это происшествіе, и заняли близь нея мѣста. Кортежъ, казалось, только и ожидалъ этаго прибытія, ибо тотчасъ же тронулся въ дальнѣйшій путь; по вскорѣ ему представился новый предлогъ къ остановкѣ.

У воротъ Шателе выстроена была эстрада, изображавшая замокъ, на углахъ котораго возвышались двѣ башни съ часовыми, богато одѣтыми и вооруженными; нижній этажъ этого замка представлялъ одну сплошную комнату, открытую для публики; въ этой комнатѣ была поставлена б-огато-убранное ложе, на которомъ лежала молодая дѣвушка, изображавшая собою богиню. Кругомъ этого замка было насажено столько деревьевъ, что можно было бы подумать, что замокъ окружаетъ лѣсъ, и въ этомъ лѣсу бѣгало множество зайцевъ и кроликовъ, между тѣмъ какъ рой птицъ разныхъ породъ, порхали съ дерева на дерево, къ великому удивленію народа, спрашивавшаго себя, какимъ образомъ всѣ эти птицы, обыкновенно столь дикія, сдѣлались такими безбоязненными. Но всѣ пришли въ еще большее удивленіе, когда увидѣли вышедшаго изъ этого лѣса бѣлаго оленя, величиною съ большихъ оленей королевскаго звѣринца, столь хорошо сдѣланнаго, что его можно было бы принять дѣйствительно за живаго, ибо человѣкъ, скрывавшійся внутри его, посредствомъ особаго механизма, поворачивалъ его глазами, приводилъ въ движеніе ротъ и двигалъ его ногами. У этого оленя, имѣвшаго золотые рога, была на шеѣ корона, на подобіе короны королевской, а на груди висѣлъ голубаго цвѣта гербъ, съ изображеніемъ на немъ трехъ золотыхъ лилій; этотъ гербъ представлялъ Францію и ея короля. Итакъ, этотъ гордый, величественный по своей наружности, олень подошелъ къ ложу, на которомъ возлежала богиня Правосудія, взялъ своею правою ногою мечъ, -символъ правосудія, — и, поднявъ его вверхъ, съ гордостію потрясъ имъ. Въ это самое время, съ противоположной части лѣса, вышли левъ и орелъ, — символъ силы, — и хотѣли силою отнять этотъ священный мечъ у оленя; но въ тоже время двѣнадцать молодыхъ дѣвушекъ, одѣтыхъ всѣ въ бѣломъ, и имѣя каждая въ одной рукѣ золотыя чётки, и въ другой — обнаженный мечъ, вышли, въ свою очередь, изъ лѣса, окружили оленя съ цѣлію его защищать. Послѣ нѣсколькихъ тщетныхъ попытокъ завладѣть мечомъ, левъ и орелъ возвратились побѣжденные въ лѣсъ. Живая ограда, служившая оленю защитою, разступилась, и онъ съ важностію выступилъ впередъ, подошелъ къ носилкамъ королевы и здѣсь преклонилъ колѣно; королева погладила, поласкала его, какъ это обыкновенно дѣлала со всѣми звѣрями королевскаго звѣринца, которыхъ король самъ иногда кормилъ. Такого рода сюрпризъ привелъ въ восторгъ и королеву и всѣхъ лицъ ея свиты; такая умная выдумка понравилась всѣмъ.

Между тѣмъ, наступала уже ночь, ибо, начиная отъ Сен-Дени, королевскій кортежъ ѣхалъ самымъ медленнымъ шагомъ и по причинѣ различныхъ зрѣлищъ, развлекавшихъ во время дороги королеву, значительно опоздалъ прибытіемъ къ мѣсту своего назначенія; но, какъ бы то ни было, церемонія подходила уже къ собору Парижской-Богоматери, куда отправлялась королева. Оставалось проѣхать только мостъ о-Шанжъ и никто болѣе на думалъ, чтобы могли изобрѣсти опять что-либо новое, какъ вдругъ, столько же прекрасное, сколько неожиданное зрѣлище поразило взоры всѣхъ; человѣкъ, одѣтый ангеломъ, показался на вершинѣ купола собора Парижской-Богоматери, держа въ обѣихъ рукахъ факелы; онъ шелъ по канату столь тонкому, что его едва можно было видѣть, и шелъ внизъ надъ крышами домовъ, какъ будто бы на воздухѣ; наконецъ, послѣ многихъ туровъ и трудныхъ переходовъ, онъ остановился на одномъ изъ домовъ, находившихся у моста.