Воспоминания о заселении Амура

II.

(См. «Русскую Старину» изд. 1879 г., т. XXIV, стр. 81—112.)

В половине июля, т. е. через шесть недель после нашего водворения на устьях Зеи, начали прибывать переселенцы. Впереди плыла буреинская сотня, которая должна была водвориться в трех пунктах: на устье Буреи, у входа Амура в Хинганские горы и в какой-нибудь промежуточной точке между этими двумя стратегически важными местностями. Так как не оставалось более сомнения, что и остальные переселенцы, именно усть-зейская сотня, должны скоро прибыть на место своего водворения, то генерал-губернатор решился немедленно возвратиться в Иркутск. Меня же он послал осмотреть поселения вниз от Буреи, которых сам посетить не имел уже времени, а на возвратном пути оттуда в Иркутск я должен был сделать подобный же осмотр и съемку местностей во всех остальных, возникших в 1857 году, станицах. Таким образом, мы расстались на время. Я, с четырьмя солдатами в виде гребцов, отправился на небольшой лодке, и через два дня был на устье Буреи, около того места, где стоит теперешняя станица Скобельцина. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что чрезвычайно удобный для основания поселка, покрытый дубравою холм, на котором ныне стоит это селение, не имеет и признаков, чтобы на нем или около него водворялись русские!.. Встретившиеся манегры, однако, разъяснили в чем дело: селение наше возникало не на устье Буреи, а в 26-ти верстах ниже оттуда. Туда я и отправился, держась неизменно левого берега Амура, чтобы не пропустить возникавшей колонии, так как, с одной стороны, манегры объяснили, что постройка возводится в лесу, несколько в стороне от берега, а с другой — карта показывала, что тут есть острова, за которыми легко было бы не заметить ни построек, ни стоявших у берега судов, если бы плыть по большому руслу.

К счастью, оказалось, что селение возникало в таком месте, где на Амуре нет островов. Река течет тут одним руслом и делает поворот, так что из построенной в вершине угла станицы открывается широкий вид на оба колена, верховое и низовое. С эстетической точки зрения, место было выбрано удачно; но озерца, попадавшиеся в окрестном лесу и, очевидно, принадлежавшие к так называемым старицам, т. е. остаткам прежнего русла Амура, заставляли опасаться, что место, выбранное под селение, низко и если не будет совершенно затопляемо во время полноводий, то легко может обращаться в болотистый остров. Хилковский котораго я тут встретил, был уверен однако же в противном, и я не знаю теперь, что в действительности оправдалось: его ли оптимистические предвидения или мои, несколько скептические. На спрос мой, от имени генерал-губернатора: почему не возникло селения на устьях Буреи? — Хилковский объяснил, что там мало места для ста дворов; оставлять же там 25 семей, для которых холм был достаточен, он не решился, потому что это значило бы вместо трех предположенных деревень расселить буреинскую сотню в четырех, на что у него не было инструкций.

Пробыв в Нижнебуреинской или, как потом она была названа, Иннокентьевской станице (в честь первого амурского архиерея, теперешнего московского митрополита Иннокентия) около суток, я отправился далее вниз по Амуру. Окружающая его равнина, начавшаяся от самого устья Зеи, была здесь еще роскошнее, чем в окрестностях Айгуна. Я совершенно понял, почему казаки-переселенцы, когда спрашивали их желания относительно места водворения, все желали на Бурею. Таких великолепных угодий для хозяина-земледельца, как между Зеею и Хинганом, мало в целой России, а в Сибири и совсем нет. Особенно привлекательны местности, соседние Хингану. Когда я прибыл в станицу Хинганскую, теперь Пашкову, у входа Амура в «щеки», т. е. в ущелье, то довольство свое судьбою у местных казаков-поселенцев бросалось в глаза. Они, только что прибывшие, не упустили случая посадить несколько овощей, которые надеялись собрать осенью, потому что климат тут теплый, особенно по сравнению с Даурским нагорьем. Дуб, вяз, красная береза — служили строевым материалом для домов, живописно располагавшихся на возвышенном берегу реки, и работа по основанию колонии кипела.

Недурен был также небольшой поселок, возникавший в пространстве между Хинганом и Иннокентьевскою станицею, у Халтана. Так как здесь берега Амура вообще невысоки, то за признак пригодности места под селение было принято то обстоятельство, что тут уже жил одинокий китайский фермер, обрабатывавший поля и державший скот. Я вступил, правда, при посредстве очень дурного переводчика, в беседу с этим пионером китайской культуры на берегах Амура и немедленно узнал, что он — солон, т. е. тунгуз, а не китаец, и сослан на свое теперешнее место из-под Цицикара, куда, впрочем, не желал возвращаться, потому что и здесь было хорошо. В самом деле, ферма его показывала довольство. Он, очевидно, был не только хлебопашец и, разумеется, рыбак, но и торгаш, скупавший у разбросанных по окрестностям манегров шкурки соболей, которые потом перепродавал китайским купцам, наезжавшим по временам из Айгуна. Водворение в соседстве наших казаков сильно пугало его. Он чувствовал, что время господства его над соседними дикарями прошло, и хотя на первое время не мог пожаловаться на убытки, продавая в тридорога произведения своего хозяйства нежеланным соседям, но видел, что этому счастью скоро настанет конец. Я спросил его: отчего китайцы не заселили соседних местностей ранее нас? — «А оттого, что они были глупы», — коротко ответил даурский пустынник. «Вот если бы здесь были наши деревни, как около Айгуна, вы бы, урусы, не пришли сюда селиться… А что, скажите, джангин (господин, чиновник), — продолжал он: — нас выгонят отсюда, т. е. с леваго берега Амура, или позволят остаться? Ведь я не стану и полей засевать, если мне в будущем году предстоит убраться из этого дома». — Я спросил его: А что тебе говорил местный русский начальник? «Он советовал оставаться здесь, говоря, что вы, русские, никого не хотите прогонять». — Ну, так и оставайся спокойно. Старик просиял и принес мне курицу, за которую я дал ему полтинник, чем он, очевидно, был удивлен, потому что китайские чиновники и солдаты, когда им приходилось посещать его ферму, брали все даром. Он ведь был земледелец — ссыльный, один из тех, которым жизнь вне тюрьмы тем и была обусловлена, чтобы они обрабатывали землю и доставляли вместо подати хлеб на содержание солдат.

Разговор с солоном, при всей его незначительности, произвел на меня впечатление. А что, в самом деле, думал я, если бы китайцы заселили все течение Амура хоть так, как окрестности Айгуна, то есть в две линии прибрежных селений, оставляя внутренность страны пустою? Ведь о «воссоединении» потерянного нами в 1689 году не могло бы быть и речи. А затем, что же бы могло быть создано из Сибири даже в течение веков? Ничего, кроме места ссылки, которое навсегда осталось бы вне всякого исторического движения. Ведь не из портов же Охотского моря сносились бы мы с южною Азией, с Китаем, с Америкой.... Разумеется, при этом я удивлялся «глупости» китайцев, так верно названной своим именем со стороны моего собеседника, и не сомневался ни минуты, что мы, представители цивилизации Запада, ничего подобного не повторим, что через 10-15 лет по Амуру протянется «золотая цепь цветущих колоний», как выражался один из академических профессоров, любивший высокий слог, И. П. Шульгин… Er rare humanum est!..

Возвратясь с Хингана на Бурею, т. е. в Иннокентьевскую, я передал Хилковскому выражение неудовольствия генерал-губернатора на медленность сплава колонистов, сделавшую очевидно невозможным «удобное» водворение их на новых местах в текущем году, и приказание ему самому остаться на Амуре на зиму… Это, конечно, огорчило его; но, по видимому, он был уже предупрежден о своей участи, а равно и извещен о том, что Н. Н. Муравьев, принимая на Усть-Зее тамошних колонистов, наконец прибывших туда после моего отъезда, произнес перед ними речь, не очень лестную для него, Хилковского.... Как быть! не все находили на Амуре обетованную землю, в которой осуществлялись надежды на быструю карьеру… Я забыл еще сказать, что даже М. С. Корсаков, забайкальский губернатор, родственник и любимец генерал-губернатора, получил от него, еще до отъезда моего с Зеи — бумагу такого содержания, что потом спрашивал меня: «А что, Николай Николаевич очень на меня сердился?» Бумага была на бланке, за N, а не простое письмо, так что, по справедливости, спуску никому не было.

При обратном плавании с Буреи на Зею, я держался суши, так что собственно плыла одна моя лодка, я же, с топографом и одним солдатом, у которого был в руках топор, шел берегом и даже большею частью вдали от реки, чтобы отыскать и наметить дорогу, которая была бы короче, чем вдоль по Амуру, который в этих местах делает многочисленные извилины. Путь по высокой траве, выше человеческого роста, и по лесной чаще утомлял до последней степени; жажда и голод мучили, и в довершение всего, приходя на ночлег к месту, где, по условию, дожидала меня лодка, я не находил спокойствия от комаров, которые не давали спать всю ночь. Четверо суток продолжалось подобное мучение; наконец, мы завидели китайские деревни, предшествующие Айгуну, и могли несколько успокоиться. Здесь дорога была уже проторена, можно было плыть, хотя комары и слепни так же свирепо нападали на нас в лодке, как и на берегу.

На Усть-Зее, разумеется, все обстояло благополучно, как сочли нужным сообщить мне местные власти для доклада генерал-губернатору. И в самом деле, дом начальника отряда был готов и даже меблирован; около него воздвигались кухни и другие dependances, как говорят французы. Лагерь солдат зеленел издали ветвями тальника, выросшего из стен бараков. На прокормление батальонного скота было заготовлено к зиме не только сено, но и овес, который покупался у китайцев по баснословно дешевым ценам, что-то 5-10 копеек за пуд. Только число казачьих домов росло медленно или, точнее сказать, оставалось неизменным с половины июля, хотя на дворе был и август. Видно было, что с отъездом генерал-губернатора центр тяжести всего амурского дела на этот год перешел из жилищ колонистов, составлявших предмет особых забот Николая Николаевича, в батальонные цейхгаузы. Меня это не удивило, но все-таки рассердило, и на прощанье с Усть-Зеею мне даже пришлось побраниться кое с кем из-за устанавливавшихся там порядков.

Нужно ли говорить, что у стесненных в помещении казаков-поселенцев в следующую зиму была сильная смертность, особливо между детьми? Тот рай, о котором они мечтали, собираясь на Амур, для многих из них через несколько месяцев по прибытии туда обратился в могилу.

На Усть-Зее я надеялся найти пароход, который бы мог меня доставить вверх по Амуру в гораздо кратчайшее время, чем лодка, поднимаемая бичевою. Но пароходов не оказалось. А нужно заметить, что их было в это время два: «Амур» и «Лена». Последняя еще в первой половине июня прибыла из Николаевска и немало содействовала нам в произведении на китайцев впечатления силы, могущества России. Потом она была отправлена вверх по реке до Щилкинского завода, но ходила так медленно, что, по возвращении на Усть-Зею, вызвала целую бурю генерал-губернатора против капитана. Последний, капитан-лейтенант Сухомлин, был, вероятно, хороший моряк, но при плавании по реке оказался более осторожным, чем позволяли обстоятельства. Он всякий вечер останавливался на якорь и стоял до утра; он плавал медленно, чтобы не въехать где-нибудь на мель с разлета. Результатом было запоздание его на Усть-Зею и та буря, о которой я сейчас упомянул. Генерал-губернатор отрешил его от командования пароходом и дал такую гонку, что у бедного Сухомлина сделалась истерика и пошла горлом кровь. Я застал его на Уоть-Зее как бы в заточении, в ссылке, больным, желтым и не могшим говорить о генерал-губернаторе иначе как с чувством непримиримой ненависти. Очень многие ему сочувствовали.

Что касается парохода «Амур» и его капитана Болтина, то они были счастливее. По прибытии из Николаевска на Усть-Зею в конце июня они были отправлены на низовья реки, где и плавали как хотели, без понуждений и гонок, до самого конца навигации. Но осенью и с «Амуром» случился грех: он сел на мель в Усурийском протоке и, за постепенною убылью вод, должен был остаться там на зимовку. Командир принял меры, чтобы судно его не затерло льдом при весеннем вскрытии реки, т. е. он вбил кругом парохода несколько свай. Но как в Усурийском протоке жить было скучновато, то Болтин бросил свое судно и отправился в Иркутск, чтобы… жениться! Дело устроилось как нельзя лучше.

Через неделю по прибытии он сделал предложение лучшей иркутской красавице, а через две женился. Это было совершенно по-амурски. В Иркутске ведь не раз женилиамурцев, правда — матросов и кочегаров, на совершенно незнакомых им женщинах в день или в два, даже Великим постом. Был даже случай, что офицер просто из-под венца с молодою женою отправился на кругобайкальскую дорогу, которая тогда была не экипажною, а верховою…

Парохода «Лены», как я сказал, не было уже на Усть-Зее, когда я прибыл туда. Он, под командою штурманского подпоручика Моисеева, отправился снова вверх по Амуру и первоначально вез Н. Н. Муравьева с его маленькою свитою. Но где-то в окрестностях Албазина он стал на мель, и генерал-губернатор, не желая медлить, отправился далее на лодках, бичевою. На этот раз даже не было катера с построенным на нем домиком, а простая лодка, на которой примостили кое-какой навес из досок или из лубка, под которым нельзя было стоять, а только сидеть и лежать… На Амуре вообще не знали той среднеазиатской пышности, которая сделалась модною со времени покорения Ташкента; там уважалось только дело и самоотверженная ему преданность, а мишура, фейерверки, колокольный звон — в каждом амурце способны были вызывать лишь презрение и насмешки.

Так как на скорое возвращение «Лены» в Усть-Зею не могло быть ни малейшей надежды, «Амур» же еще в июне отправлен был назад в Николаевск, то и мне предстояло сделать переезд, да еще в целую тысячу верст, бичевою. Дрянная лодчонка, которую мне дали в Усть-Зее, не вмещала под своим лубочным навесов двух; оттого я и топограф, меня сопровождавший, были до крайности стеснены. Еще хорошо было, если места ночлегов приходились около вновь возникавших селений: тогда один из нас уходил спать на берег, в какой-нибудь шалаш. Но это случалось очень редко. Обыкновенно для отдыха солдат-гребцов мы останавливались там, где заставала ночь, т. е. час десятый вечера, и пристраивались на ночлег как кто знал. Наутро, часа в три, мы просыпались и шли далее, причем на лодке, в особом котелке на глиняном очаге, варился чай, сначала для солдат кирпичный, потом для меня с топографом — обыкновенный. Из другой провизии у нас было немного сушеного мяса и ячных круп, из которых мы варили обед, изо дня в день один и тот же и поедаемый с одними и теми же сухарями, которые не следовало рассматривать в микроскоп, особенно там, где они позеленели. Так как был август, и ночи становились холодными, а ни у меня, ни у топографа меховой одежды не было, то мы часто дрогли; но молодость, чувство свободы, сознание величия дела — заставляли все переносить не только безропотно, но даже без малейшей мысли о недовольстве… Я много работал потом, один и вместе с другими, на разных далеких окраинах России, в Небесных горах, на Кавказе, в Польше; но ничего подобного той общей преданности делу, как на Амуре, — говорю по совести, — не видал, и если эта преданность есть залог успеха дела, если вдохнуть ее в сотрудников есть высшее достоинство вождя, то заслуга Н. Н. Муравьева перед Россиею неизмеримо велика. Многие ли бы в состоянии были сделать то, что совершил он, с личным составом помощников до смешного малым, но делавшим многое, во всю мощь нервов и мускулов?

Первый же переезд от Усть-Зеи до Нарасуна, или теперешней станицы Бибиковой, около шестидесяти верст, мы совершили с небольшим в сутки, и по прибытии во вновь водворявшееся селение немедленно занялись съемкой его окрестностей. Потом я осмотрел работы и расспросил у распоряжавшегося ими лица о плане дальнейшего их производства. Оказалось, что к зиме можно выстроить лишь такое число домов, которое втрое меньше числа семей. Плохо! но все же лучше, чем на Усть-Зее, где один дом приходился на 4-5 семейств. На расспросы мои о хозяйственных удобствах места водворения переселенцы отвечали, что они угодьями довольны, но что на Бурее было бы не в пример лучше. Кто им наговорил о Бурее — не знаю, но замечу, что на всем верхнем Амуре отзыв о ней был тот же. Такая, мол, сторонка, что там реки текут медовою сытою, в кисельных берегах: бери ложку и ешь! Я старался разуверить переселенцев, говоря, что, конечно, на Бурее места хорошие, много поемных лугов и проч.; но за то немало болот и нет такого отличного строевого леса, как у них. Они молчали, стало быть, вопреки пословице, не соглашались. На Улусе-Модоне, т. е. в знаменитой кривуле, имеющей фигуру цифры 8 или рукописного глаголя, та же история. Опять домов гораздо меньше, чем семей, опять толки о Бурее; но тут, для разнообразия, деревня разделена на два поселка, домика в 3-4 каждый, причем одни построены на южной стороне русского полуострова, а другие на северной, верстах в трех от первых. Строевого лесу тут изобилие; солдаты, помогавшие казакам в постройке зданий, гнали из хвойных деревьев смолу. Спрашиваю казаков: довольны ли местом? Отвечают: «Ничего, место просторное, только лугов вовсе нет и пасти скот негде, а в лесу много зверья; чуть выпустишь овцу или теленка, ан глядишь — тут и волк. Сено-то на зиму косили вниз по реке верст за пять, ну, а гонять туда скот неспособно. Да и китайцы с караула, чтоб им пусто было, не пущают туда; говорят, самим луга нужны. Вы бы, ваше благородие, приказали им уйти в Айгун. Они ведь знают, что вы от генерал-губернатора, а его они смерть боятся». — Я, разумеется, не мог удовлетворить последней просьбе, но утешал тем, что на будущий год всех китайцев прогонят с левого берега Амура, а до тех пор советовал жить с ними в дружбе. Казаки, однако, видимо, не надеялись на такую дружбу. Это ведь были забайкальские охотники, которые видели в китайских или, точнее, в маньчжурских солдатах соперников по промыслу за белкой, лисицами, соболями и др. «Вишь у ихнего джангина что напасено мехов: страсть! И сами охотятся, и от орочон скупают за пустяки».

Хотя был вечер, мы не остались на Улусе-Модоне ночевать, а поднялись еще версты на четыре по Амуру. Ночь была очень свежа, и как мы пересекли у Улуса-Модона тот кряж, который на картах известен под именем Илхури-алиня и который несколько защищает призейские местности от северо-западных ветров, то эти ветры отныне начали давать нам себя чувствовать. Это большое неудобство для амурского парусного, да и всякого другого судоходства, что осенью, т. е. когда суда идут обыкновенно вверх по реке, они встречают противный им, верховой, т. е. северо-западный ветер. Нигде нельзя поставить парус, чтобы облегчить работу людей, тянущих лодку, или даже совсем усадить их в последнюю. В довершение всего, река тут становится быстрее от более крутого падения ложа. Лодка постоянно «поет», бичева натянута как струнка, и рулевому нельзя зевать, потому что иначе нос отвернет течением в сторону, и лодку отбросит, а то, пожалуй, и опрокинет. Между Улусом-Модоном и Кумарою особенно замечательно в этом отношении одно место, где с правого берега выдалась в реку скала, из-за которой вода стремится с большою силою. Нередко у лодок бичева тут обрывается, и их самих несет потом с полверсты по течению, несмотря ни на какие усилия гребцов. Этот «бык» (скала) и водоворот, около него образующийся, составляют, по моему мнению, самое трудное место на Амуре для плавающих, впрочем, только для низовых, потому что те, которые плывут сверху, напротив, только выигрывают от быстроты течения реки.

На Кумаре, т. е., точнее, в небольшой узкой долине левого берега Амура, против устья Кумары, где строилась станица Кумарская, я нашел командовавшего 13-м батальоном капитана Дьяченку. Это был один из наиболее энергических деятелей по делу заселения Амура. Спокойный, ровный характер, распорядительность, умелость обходиться с солдатами и казаками, с начальствами китайскими и своими — доставили ему общее уважение амурцев. И у него в станице постройки шли живо, а число домов было значительнее, чем где-нибудь. Он показал мне собственноручный приказ Н. Н. Муравьева о времени и порядке возвращения 13-го батальона в Шилкинский завод. Приказ этот был написан на полулисте бумаги, и на нем, сверх месяца и числа, стояло: «пароход Лена, на мели» — вместо Иркутска или такой-то станицы, т. е. вообще взамен обозначения местности, где состоялся приказ. "Видите, как у генерал-губернатора накипело сердце против моряков: он не утерпел, чтобы не прибавить слов «на мели», — заметил, улыбаясь, Дьяченко. "И я думаю, — продолжал он, — что если бы это не была официальная бумага, то Николай Николаевич написал бы «разумеется на мели». — Я готов был разделить это мнение. Приказ был отдан как раз в том месте, где генерал-губернатору пришлось променять пароход на лодку с дощатым навесом, о которой я уже упомянул выше.

Плавание от Кумары до Албазина, где Амур часто разбивается на протоки, иногда очень мелкие, а иногда, в мелководье, и совсем глухие с верхних концов, было очень неприятно, тем более, что дни становились все короче, и вечером трудно было идти позднее 8-ми часов из опасения не различить главного русла от какого-нибудь рукава и попасть в такой, из которого был один выход — назад. Холода по ночам тоже донимали, так что единственным утешением было отсутствие комаров и слепней, которые быстро исчезли при начале свежей погоды. Гребцов мне приходилось менять на постах и селениях, и это было также немалое неудобство. Пока их разыщут, пока они соберутся, а время уходит. На одном посте начальник, какой-то урядник, и вовсе было отказал в гребцах, так что я должен был постращать его арестом. И мне говорили многие из посещавших в то время Амур, что с ними случалось то же, так что езда, даже курьерская, не отличалась скоростью. Почему с первого же года водворения русских селений на Амуре не были там устроены хоть небольшие почтовые станции, этого я не понимал тогда, да не понимаю и теперь. Возка почты и курьеров была возложена на жителей, которых это отрывало от работ по устройству хозяйства и, следовательно, раззоряло, а я не думаю, чтобы основывать колонии, с первого дня разоренные, могло быть целью забот государства. Поправлять их, и поправлять сугубыми жертвами, пришлось потом тому же государству. Так не лучше ли было с самого начала устранить причину раззорения? Будь на каждом посту хоть по три лошади и по три человека, это дало бы возможность возить почту и курьеров — если не верхом, то бичевою на лодках, гораздо скорее, чем на людях бичевою же. Да и немедленно были бы набиты вдоль берегов кратчайшие тропинки от одного селения к другому, а у самой реки хоть какие-нибудь бичевники. Там, где бичевника на нашем берегу без работ было сделать нельзя, лошади могли бы объезжать скалы по самым увалам.

Впрочем, тайна этого неурядья довольно проста: не было денег. Ведь амурские расходы были в то время еще не государственными расходами, а собственно сибирскими или даже только восточно-сибирскими. Генерал-губернатору предоставлено было экономничать по разным штатным и вообще сметным расходам и сделанные сбережения обращать в «амурский капитал», из которого и производились расходы по амурским экспедициям. Очевидно, что со страны, в которой было всего 1.000,000 населения, больших экономий сделать было нельзя, а отсюда естественно вытекала скупость в расходовании амурского капитала. Кажется, что весь он в 1857 году состоял из 400,000 рублей, а впереди предстояли большие экстренные расходы по колонизации следующего года. Вот и причина, что почт, даже в самом зачаточном состоянии, учреждать было не на что. Но, впрочем, и тут, по моему мнению, можно было извернуться, чтобы не разорить возникавших колоний. Следовало назначить высокую прогонную плату с версты и лошади или гребца и заставлять проезжих чиновников выплачивать эти прогоны, выдавая им таковые из казны… Впрочем, что толковать о вчерашнем дне? Прошлого не воротишь, и если я говорю здесь об этом предмете, то, собственно, для того, чтобы объяснить, почему амурская колонизация не вышла такою блестящею, как можно было ожидать по естественным богатствам страны.

На одном из промежуточных пунктов между Кумарою и Албазином мне пришлось воочию познакомиться и с другою причиною того же неуспеха великого амурского дела, причиною, быть может, еще более важною, чем недостаток денег. Разумею страшный произвол во всем казачьих начальств. Это давно известно каждому образованному человеку, что военная дисциплина хороша только во фронте и в отношениях чисто служебных; тут исполнение даже видимо нелепого распоряжения старшего есть безусловная необходимость. Но в сфере экономической, как и в умственной, деспотизм есть нелепость, ничем неизвиняемая. Между тем, что же было на Амуре? Вот один сотник, получив в свое управление вновь возникающую станицу, селит ее не при Амуре, а далеко в стороне, под горою, так что занятие рыболовством, самое естественное для жителя берегов большой реки, становится делом весьма трудным, сопряженным с потерею значительного времени. Мало того, поселок свой он строит на болотистой почве и у гнилого озерца, одной из «стариц» Амура, стало быть, в местности гигиенически невыгодной. Генерал-губернатор делает ему замечание, говорит ему даже, что он поступил как азиат-охотник, которому дороже всего быть поближе к лесу и к ловушкам на зверя. Но что будете делать? Деревня строится, она построена там, где пожелал сотник-зверолов. На вопрос мой казакам: довольны ли они своим местом? я получаю в ответ: «Помилуйте, ваше благородие, разве можно быть довольным болотом?» Не знаю, какова была дальнейшая судьба этого поселка; но, вероятно, его перенесли, на что, конечно, требовались и время, и деньги, и труд, разумеется, самих казаков.

Да мало ли на чем не отзывался со страшною невыгодою военный деспотизм, введенный вместе с казачеством на Амуре. Казак хочет развести свой огород, вот там-то: нельзя! Он думает уладить свой дом и двор, вот так-то: нельзя! Он собирается на несколько дней в лес на охоту: нельзя! Служба требует пребывания дома. Он хочет съездить в соседнюю станицу, чтобы повыгоднее продать пушнину, за которую местный кулак — станичный начальник дает очень мало: для отлучки нужно спроситься у того же станичного начальника, и тот, разумеется, говорит: нельзя!.. Словом, чтобы не быть слишком многоречивым на эту тему, расскажу один факт, сообщенный мне в 1868 г. в Иркутске бывшим начальником штаба восточно-сибирского военного округа, В. К. Кукелем, в присутствии по крайней мере 20-ти человек. Военный губернатор Амурской области, г. Педашенко, однажды вздумал посетить староверческие или раскольничьи селения, возникшие на призейской равнине, верстах в 50-ти, во 100 от Амура, и нашел их цветущими уже на второй или на третий год существования. «Славно вы живете, братцы, — говорил он крестьянам, — гораздо лучше чем казаки, даром что у них Амур под боком. Отчего бы эта разница?» — «А, батюшка, ваше превосходительство, оттого, что мы от начальства подальше»… Какая горькая ирония в этом простодушном ответе!

Чем далее я подвигался вверх по Амуру, тем постройки в новых станицах были лучше, потому что везде был вокруг прекрасный строевой лес. Но другие хозяйственные условия представляли мало утешительного. Огородов было разработано мало, полей поднято еще менее. Впрочем, на верхнем Амуре озимые поля едва ли и теперь в употреблении; там, как и в большей части Сибири, кажется, сеют только яровой хлеб. Скота у поселенцев немного, лошадей в особенности, хотя это были конные казаки. На последнее обстоятельство я невольно обратил внимание, и меня поразила при этом мысль: зачем это в гористой и лесистой Даурии мы водворили конницу? Употреблять ее здесь некуда, потому что край — пустыня, без всяких дорог; отправлять на службу вниз по Амуру неудобно, а в некоторые времена года даже просто невозможно; движение к Цицикару или хоть к Мергеню — немыслимо. Вот если бы конные казаки водворились на среднем Амуре, от Хингана до Усури, то они, вместе с теми, которые водворились между Зеею и Хинганом, могли бы составить хорошую кавалерию, потому что превосходные луговые равнины в этих местах дают возможность держать многочисленные табуны лошадей. Но случилось на деле, как увидим впоследствии, совершенно противное: средне-амурская низменность занята казаками пешими, а горная страна вниз от Усть-Стрелки — конными.

В Албазине я нашел жилые дома уже оконченными и населенными, и то же было в поселках выше его по Амуру. Число домов, правда, было повсюду меньше числа семей; но важно было уже то, что все люди проводят ночи под кровом, а не на воздухе или в шалашах, продуваемых ветром. Погода становилась все холоднее, а ночью начинались морозцы, от которых лист на немногочисленных здесь нехвойных деревьях желтел и опадал. Казаки ждали более глубокой осени и первого снега, чтобы разойтись по лесам на охоту, а тем временем делали загороди около домов, возводили кое-какие домашние пристройки, ловили рыбу. Последний промысел велся совершенно на тех же основаниях, как в Забайкалье, то есть ставились снасти из простых жердей с привязанными к ним на веревочках толстыми железными крючками или удочками, без всякой приманки. И рыба ловилась: так ее было много! Иногда перегораживали легкими сваями какую-нибудь небольшую речку, впадавшую в Амур, и тогда ниже изгороди, в небольшом омуте, скоплялось множество мелкой рыбы, которую ели безотлагательно, тогда как крупные породы, пойманные в самом Амуре, частью солились и шли впрок. Замечу, что, однако, ни в 1857, ни в 1858 году нельзя было купить на верхнем Амуре порядочной соленой рыбы, тогда как на низовьях, около Мариинска, приготовлялись хорошие балыки, и еще кем? — солдатами!

В Усть-Стрелке я расстался с Амуром, чтобы увидать его не раньше, как через восемь месяцев. Молодцы усть-стрелочные казаки повезли мою лодку по Шилке с быстротою, от которой я уже давно отвык на Амуре, где в последние дни едва успевал делать по 30-ти верст в сутки. Бросив последний взгляд на великую реку, я засел, согнувшись, под лубочный навес, и стал писать отчет о виденном, для представления его генерал-губернатору по приезде в Иркутск. Топограф Жилейщиков приводил тем временем в порядок наши общие съемки, и незаметно пролетели три дня, при конце которых лодка моя снова стояла перед домом Скобельцина в Горбице, как три месяца тому назад. Таким образом, поездка моя «за границу» окончилась, и я пользуюсь этим окончанием, чтобы сказать, что же именно было сделано летом 1857 года для заселения Амура.

Казачьи станицы возникли в следующих местах:

1. При устье р. Игнашиной в Амур, в 68-х верстах от Усть-Стрелки, теперешняя станица Игнашина.

2. При устье р. Ольдоя, в 27-ми верстах ниже предыдущей; теперь называется Сгибневой, в память А. С. Сгибнева, командира «Аргуни», первого на Амуре парохода.

3. Против устья Албазихи, на месте бывшего городка Албазина — Албазинская станица, ныне одно из значительнейших селений на верхнем Амуре. От предыдущей 83 версты.

4. Против устья Панги, теперешняя станица Бейтоновская, в память известного героя XVII века, Бейтона. От Албазина 39 верст.

5. На устье Буринды, теперешняя станица Толбузина; 78 верст.

6. Близь устья речки Бусуни, Ольгинская; 53 версты.

7. На Ангане — Кузнецова, в честь купца Кузнецова, жертвователя на первую амурскую экспедицию; 63 версты.

8. На Унми — Аносова, в честь горного инженера, составившего первое описание Амура в 1854 г. и потом известного своими геогностическими изысканиями в Амурском крае; 75 верст.

9. Против устья Кумары, большая станица Кумарская; 87 верст.

10. На Улусе-Модоне два небольшие поселка, ныне называемые Казакевичевым и Корсаковым, в честь М. С. Корсакова и П. В. Казакевича, теперешнего кронштадтского военного губернатора, а в 1857 г. губернатора Приморской области. Последний от Кумары по реке 69 верст.

11. На урочище Нарасун — станица Бибикова, в честь бывшего спутника Н. Н. Муравьева в его первой экспедиции на Амуре, г. Бибикова; 66 верст.

12 .При устье Зеи, станица Усть-Зейская, ныне город Благовещенск; 75 верст, а от Усть-Стрелки 778.

13. В 26-ти верстах ниже устья Буреи, теперешняя станица Иннокентьевская; от Усть-Зеи 268 верст.

14. Халтан — теперь станица Касаткина; 41 верста.

15. У входа Амура в Хинган — станица Пашкова, в память нерчинскаго воеводы XVII века; от Халтана 50 верст, а от Стрелки 1,137 верст.

Во всех этих 15-ти селениях в 1857 г. было не свыше 1,850 душ обоих полов; самые большие из них были Усть-Зейская, Иннокентьевская и Кумарская станицы, в которых находились и управления трех переселенных сотен.