Мемуары

Front matter

В. Н. Головина

Мемуары

1

II

Путешествие императрицы в Крым было весьма замечательно, но, как мне кажется, недостаточно прославлено. Ее величество сопровождали, между прочим, следующие лица: английский посол Фитц-Герберт — впоследствии лорд Сент-Элен, французский посол граф де Сепор, германский посол, мой дядя — граф Шувалов, графиня Протасова и графиня Браницкая. Князь Потемкин, выехавший вперед, приготовил для ее встречи многочисленный конвой, но государыня отказалась от него. Император Иосиф, который скоро присоединился к государыне, казалось, был очень удивлен, что принято так мало мер для безопасности императрицы. Государыня ничего не возразила на его замечание, а последующие события показали, что она была права. Недавно присоединенные татары встретили ее с восторгом. Когда экипаж ее величества поднимался на крутую гору, лошади закусили удила и понесли. Государыне угрожала опасность быть выброшенной из экипажа, но местные жители, сбежавшиеся встретить свою повелительницу, бросились к лошадям и сумели остановить их. Несколько человек при этом погибло, другие были ранены, но воздух продолжал оглашаться радостными криками.

— Теперь я вижу, — сказал император государыне, — что вы не нуждаетесь в охране.

Иностранные послы были в восторге от этого путешествия. Вспоминаю забавный анекдот, рассказанный мне графом Кобенцелем. Государыня путешествовала в шестиместном экипаже. С ней вместе ехали император, германский посол и мой дядя Шувалов. Другие послы и две дамы садились попеременно. У государыни была прекрасная бархатная шуба: германский посол восторгался ею.

— Моим гардеробом заведует один из моих лакеев, — сказала ему государыня. — Он слишком глуп для другого занятия.

Граф Сепор по своей рассеянности услышал только похвалу шубе и поспешил сказать:

— Каков господин, таков и слуга. Это вызвало общий смех.

В тот же день за обедом государыня заметила шутя находившемуся постоянно при ней графу Кобенцелю, что ему, должно быть, утомительно ее всегдашнее общество.

— Соседей не выбирают, — отвечал тот.

Эта новая рассеянность была принята с такою же веселостью, как и первая.

После ужина ее величество рассказывала этот анекдот. Лорд Сент-Элен, выходивший на короткое время, вернулся, когда она уже закончила свой рассказ. Присутствовавшие сожалели, что он был лишен удовольствия его слышать. Государыня вызвалась повторить анекдот, но не успела она дойти и до половины рассказа, как лорд Сент-Элен заснул глубоким сном.

— Только этого и недоставало для завершения ваших любезностей, господа, — сказала государыня. — Я совершенно удовлетворена.

В 1790 году мой муж был пожалован в полковники. Императрица дала ему полк, и он принужден был отправиться в действующую армию. Разлука была для меня очень тяжела: я едва оправилась после родов и была еще очень слаба.

Отсутствие мужа продолжалось несколько месяцев, а возвратившись, он должен был вновь покинуть меня. Он надеялся скоро вернуться, но обстоятельства войны изменились. Не имея возможности приехать в Петербург и рассчитывая расположиться с полком на зимние квартиры, он просил приехать к нему и прислал двух унтер-офицеров, чтобы меня сопровождать. Это приказание было мне очень приятно, но радость омрачалась мыслию, что мой отъезд причинит много горя матушке.

Матушка занялась приготовлениями. Нашла врача, окружила меня всевозможными предосторожностями, прибавила еще третьего спутника — офицера и заставила меня взять с собой компаньонку, жившую у нее в доме, прекрасную женщину, но большую трусиху.

Матушка проводила меня до Царского Села. Здесь я получила записку от брата, служившего в Гатчине у великого князя. Он писал, что великая княгиня непременно требует, чтобы я заехала проститься с ней. Это было по дороге, но я была в дорожном платье; погода стояла холодная, а предстояло мне путешествие продолжительное и тяжелое. Но так как ее императорское высочество желала непременно видеть меня, я должна была отбросить этикет в сторону. Я приехала, меня повели в комнату госпожи Бенкендорф и через несколько минут позвали к великой княгине. Я вошла в кабинет ее высочества. Та ждала меня, обняла и сказала множество теплых слов по поводу моей супружеской привязанности, затем усадила за свой письменный стол и приказала написать письмо моей матушке, долго еще беседовала, потом послала за великим князем, заставила его поцеловаться со мной и наконец очень нежно распростилась.

И вот, двадцати двух лет от роду, полная здоровья и отваги, я мчалась в Бессарабию.

Неподалеку от Витебска, пока перепрягали лошадей, я вышла из экипажа и вошла в какой-то барак. Все стулья в нем были поломаны, и я уселась на стол и приказала распустить несколько плиток бульона, чтобы подкрепиться. Вдруг в комнату входит с шумом какой-то военный и передает мне письмо и толстый пакет. Я пришла в восторг, узнав на письме почерк матушки, и в радости не обратила внимания на того, кто его принес, но, оправившись от охватившего меня волнения, узнала графа Ланжерона, французского эмигранта, который в качестве волонтера отправлялся в действующую армию. В Петербурге я встречалась с ним у графа Кобенцеля и у принцессы Насаусской. Поблагодарив его, я опять села на стол, чтобы продолжить свой завтрак. Он внимательно следил за мной. Я старалась доесть поскорее, чтобы показать ему, что вовсе не намерена делиться с ним, что совсем не желала его видеть и что он может уходить. Он так и сделал. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта, и я слышала, как он потребовал себе, как можно скорее, молока. Какой-то еврей тотчас притащил ему большой кувшин молока и огромный ломоть хлеба, но так как он ел не садясь и все смотрел в мою сторону, то это мне наскучило, и я возвратилась в свой экипаж, который скоро был готов.

Когда мы приехали в Шклов, я заторопилась продолжать путешествие. Мне было известно, что местный помещик Зорич, человек очень любезный и склонный к пышности, любил оказывать прием всем мало-мальски знатным путешественникам. Едва мы въехали во двор почтовой станции, как я стала требовать лошадей. Неожиданно перед дверцами моего экипажа появился граф Ланжерон, успевший меня обогнать, и с ним граф Цукато, оба в папильотках и пудермантелях. Они рассыпались в извинениях, что явились в таком смешном наряде. Глядя на них, я не могла удержаться от смеха, однако постаралась сократить их визит и отправилась ожидать лошадей в дом, стоявший в глубине двора, где, кроме меня никого не было. Только что я села к окну, как услышала хлопанье кнута, и на двор въехала золоченая двухместная карета в роскошной упряжи. Я содрогнулась, увидев в ней Зорича, которого в детстве встречала при дворе. Он на коленях принялся умолять приехать к нему на обед. Я употребила все свое красноречие, чтобы отказаться от этого приглашения, но он остался непоколебим, и в конце концов пришлось сесть к нему в карету и позволить везти себя к его племянницам, чтобы остаться у них до тех пор, пока он не заедет за мной. Этого требовало приличие: Зорич не был женат и потому не позволил себе быть со мной наедине в продолжение двух часов, остававшихся до обеда. Его племянницы были для меня совершенно новым знакомством: я никогда с ними прежде не встречалась и не знала даже, как их зовут. Они приготовляли себе костюмы к балу, который предполагался на следующий день, и оказали честь спросить моего совета. Чтобы им угодить, я нарисовала им модели шляп, токов, платьев и наколок. Они были в восхищении; я показалась им прелестной.

В назначенный для обеда час Зорич приехал за мной и предложил поместиться в его элегантном экипаже, усевшись напротив меня. Мой наряд был совершенной противоположностью его: на мне была маленькая черная касторовая шляпа с одним пером и редингот цветов мундира моего мужа: синий с красным воротником; Зорич же был в прическе en ailes de pigeon, в шитом кафтане; в руках он держал шляпу и надушен был, как султан. Я кусала губы, чтобы не рассмеяться. Мы приехали, и он тотчас повел меня в залу, где уже собралось по меньшей мере шестьдесят человек, из которых я узнала только троих: графа Ланжерона, графа Цукато и госпожу Энгельгардт, племянницу князя Потемкина, очень красивую особу. Я завела с ней беседу.

Обед был долгий и утомительный по обилию блюд. Я с удовольствием мечтала о времени, когда можно будет вырваться, но пришлось провести там целый день и даже ужинать. Наконец я уехала в сопровождении десятка курьеров Зорича, которые должны были провожать меня с наивозможной скоростью до Могилева.

Там я оказалась очень скоро, утомленная оказанными почестями. Когда мы подъехали к почтовой станции — красивому каменному двухэтажному дому, я вбежала наверх, перескакивая через две ступеньки, пробежала через все комнаты, в последней бросилась на диван и тотчас заснула крепким сном. В семь часов утра меня разбудили, так как приехал наместник с предложением своих услуг и с расспросами о политических делах и о дворе. Я несвязно ему отвечала. Едва прекратился его визит и я успела закончить свой туалет, как доложили об адъютанте могилевского губернатора Пассека, приходившегося нам дальним родственником. Пассек просил меня к себе на обед, в деревню, находившуюся в пяти-шести верстах от города, и предлагал свой экипаж. Я согласилась, и за мной была прислана двухместная золоченая карета с пятью зеркальными стеклами и двумя кучерами, на английский манер. Я проехала через весь город, возбуждая всеобщее внимание. Евреи, узнававшие экипаж губернатора, становились на колени. Я кланялась на обе стороны и забавлялась этой шутовской сценой. Приехав в деревню, я встретила прекрасный прием. Мне показали роскошный сад, прекрасные виды и угостили очень вкусным обедом, после которого я сыграла партию в шахматы с каким-то неизвестным мне господином, а затем простилась с гостеприимным хозяином, чтобы вернуться к своим экипажам и продолжить путь.

На третий день по выезде из Могилева я получила на одной из станций громадный пакет и подумала было, что он от матушки, но радость сменилась удивлением, когда внутри обнаружилось послание в стихах и при нем почтительная записка от графа Ланжерона. Обманувшись в ожиданиях, я была крайне недовольна и решила во что бы то ни стало отомстить за себя.

Накануне приезда в Кременчуг, я наскоро закусывала в маленьком городке. Когда запрягали лошадей, появился граф Ланжерон.

— Никогда еще хорошие стихи не имели худшего приема, чем ваши, — сказала я ему. — Ваш пакет меня жестоко обманул — я приняла его за письмо от моей матери и из-за этой печальной ошибки лишилась способности почувствовать всякую прелесть вашей поэзии.

Он принял сокрушенный вид и сказал со вздохом, что недавно получил из Парижа известие, что жена его при смерти. Он надеялся прибыть на место двумя днями раньше меня и просил написать ему рекомендательное письмо к моему мужу и княгине Долгорукой.

Я тотчас села писать, рекомендуя его как поэта, рыцаря, ищущего приключений, но не находящего их, и как сентиментального супруга, оплакивающего предсмертные страдания жены. Затем я сложила оба письма и передала их ему незапечатанными, и он простился со мной. Когда я садилась в экипаж, принесли огромный арбуз и новые стихи от графа Ланжерона; по счастью, они были последние.

В Кременчуг приехали в холодную и ненастную погоду. Часть моих экипажей нуждалась в починке, и я отправилась в деревянный дворец, построенный по случаю путешествия государыни в Крым, и заказала себе небольшой обед. В то время как я поправляла там свой туалет, мне доложили о приезде градоначальника, родом шведа. Наговорив мне множество изысканных фраз, он предложил приехать к нему обедать, говоря, что был предуведомлен о моем приезде и все приготовил для приема, но заранее извиняется, что жена его не сможет принять меня с подобающими почестями, так как серьезно больна. Пришлось ехать с ним. Мы уселись в двухместную неопрятную карету с дурной упряжью, запряженную скверными лошадьми. Подъехали к одноэтажному деревянному дому. Он предложил мне руку, ввел в маленькую гостиную и пригласил войти в соседнюю комнату, где лежала его больная жена. Каково же было мое удивление, когда я увидела лежащее на диване тело, покрытое чем-то белым. В комнате было совсем темно, все занавеси спущены, и ее лицо сливалось с тенью в комнате. Она тонким и слабым голосом извинилась, что остается лежать. Я уселась рядом, прося не беспокоиться, и поддерживала с ней беседу до самого обеда. Обед был более чем легкий. Нестройный оркестр резал ухо, ему вторил хор с фальшивыми голосами. Хозяин восхищался музыкой и то и дело повторял, что это любимая мелодия князя Потемкина.

Когда экипажи были готовы, а обед окончен, господин швед проводил меня до лодки, в которой предстояло переехать Днепр. Эта река широка, величественна и довольно опасна для переправы. Моя компаньонка дрожала от страха, а я любовалась разнообразием волн. День был туманный, дул довольно сильный ветер, тучи сталкивались и видоизменялись с замечательной быстротой, вместо серой массы вдруг появлялся просвет, и глаз едва успевал следить за этими движениями. Я была в восторге от этой картины. В природе все неожиданно. Ее богатство безмерно, как бесконечен ее Создатель.

Вид новороссийских степей был для меня в новинку. Направо — беспредельная равнина: вокруг ни деревца, ни жилища — только казачьи посты и почтовые станции. На выжженной солнцем земле кое-где виднеются прекрасные полевые цветы. Налево — холмистая местность.

Казачьи посты были просто землянками, соломенные крыши которых выступали из земли подобно сахарным головам. Вокруг торчали воткнутые в землю пики, ярко блестевшие на солнце. Ночью я остановилась у одной из таких землянок, чтобы сменить лошадей. Восхитительно сияла луна, погода была отличная. Я вышла из экипажа и вдруг услышала звуки бандуры, лившиеся словно из-под земли. В этом было что-то волшебное: полная тишина — и эти мелодичные звуки. Я почти рассердилась, когда пришлось ехать дальше. Но все было готово к продолжению пути, и я волей-неволей должна была отправиться. Всепоглощающее ощущение заставляет нас забывать об окружающем. Все внешнее кажется ничтожным. Душа наша стремится вырваться из круга обычной жизни.

На другой день у меня кончилась провизия и пришлось пообедать у казаков. Подойдя к одной из землянок, я услыхала чьи-то радостные крики:

— Да здравствует Екатерина Великая! Да здравствует мать наша, которая нас кормит и прославляет! Да здравствует Екатерина!

Эти слова приковали меня к месту: я не могла их слушать без умиления. Никогда еще я не испытывала более искреннего и сильного восторга. Поистине трогательно это выражение верноподданнических чувств в степи, в двух тысячах верстах от столицы.

Я спустилась в землянку, где шел веселый свадебный пир. Мне предложили вина, но я попросила дать нам поесть. Тотчас же стали готовить особого рода пирожки: их делали из ржаной муки и воды, тесто гладко раскатывали, в середину клали творог, завертывали края, затем кидали в кипящую воду и через десять минут они были готовы. Я проглотила их штук шесть и нашла превосходными, мои спутники сделали то же самое, и мы отправились в путь.

Через два часа остановились у другого поста. Хотя я и съела несколько пирожков, но была еще очень голодна. Приотворив дверцу кареты, я увидела у подножия горы, под маленькой палаткой, какого-то господина, который сидел за столом и с большим аппетитом ел. Я послала узнать, кто это, и оказалось, что это полковник Рибопьер, которого я знала и очень любила. Я передала ему, что умираю с голоду и прошу уступить мне часть обеда. Он узнал меня и сейчас же прибежал, неся с собой половину жареного гуся, вино и воду. Он был в восторге оттого, что мог оказать эту маленькую услугу, а мне было приятно оказаться у него в долгу. Позднее я с радостью встретила этого прекрасного человека в армии. Он был несчастен, искал опасности и погиб при осаде Измаила.

На другой день мы добрались до довольно высокой горы в семидесяти верстах от Бендер. Было жарко, лошади поднимались с трудом по песчаной дороге. Я предложила компаньонке и горничной выйти из экипажа. Они так и сделали. Экипажи свернули с дороги и поехали по мягкой траве. Я осталась одна в карете, дверцы которой были на всякий случай открыты. Через четверть часа на большой дороге послышался звон колокольчика и появилась курьерская тележка. Какой-то человек стоял в ней и оглядывался во все стороны. Я узнала в нем своего мужа. Мы оба выскочили из экипажей; мои спутницы прибежали к нам… Оставив экипажи, муж взял только почтовую тележку, в которой ехали сопровождавшие меня офицер и доктор, и мы покатили в ней вдвоем через холмы и горы по каменистой дороге. В десять часов вечера приехали в столицу Бессарабии — Бендеры — и прошли пешком мост через Днестр.

Муж повел меня к княгине Долгорукой. Она находилась в небольшой гостиной и сидела спиной к дверям. С ней была госпожа Витт (ныне графиня Потоцкая), а в глубине комнаты стоял карточный стол, окруженный игроками, погруженными в свое занятие. Я потихоньку подошла к креслу княгини и закрыла обеими ладонями ей глаза. Она вскрикнула от неожиданности. Я отскочила назад. Госпожа Витт, видя незнакомое лицо, молчала. Мужчины, не поворачивая голов, воскликнули:

— Это, наверное, опять летучая мышь! (Накануне в комнату влетела летучая мышь, испугавшая княгиню.)

И тут я вышла из своей западни. Радостные крики и восклицания огласили маленькую турецкую гостиную. После ужина меня проводили домой.

Жилище было еще не вполне устроено: не было дивана. Экипажи еще не прибыли, и муж разостлал на полу свой плащ, устроил из мундира мне подушку, поставил на пол свечу и сам поместился возле, чтобы охранять меня. Я прекрасно выспалась, а проснувшись, пошла осматривать свой дом. Он состоял из трех расположенных в ряд комнат, в средней из которых был выход. В той комнате, где я ночевала, были деревянные стены и двери, украшенные полумесяцами; в глубине две большие двери вели в один из трех альковов, куда турки заключают своих жен. Потолки тоже были обшиты досками. Пол земляной, хорошо убитый; окна с деревянными решетками, а вместо стекол — прозрачная бумага, которая могла лишь пропускать свет. Я открыла окно, чтобы выглянуть во двор. Под окном находились засохшие виноградные лозы и большая вишня — уже без плодов, так как их время прошло.

Мне было грустно: муж получил приказ идти осаждать Килию. Ему поручили командование пехотой, тогда как его полк состоял из легкой кавалерии. Мысль о разлуке меня смущала, тем более что я оставалась одна, а через десять дней приезжал князь Потемкин.

После отъезда мужа я заперлась у себя и погрузилась в печальные думы. Вокруг все были заняты приездом князя; это мне крайне не нравилось. Наконец он приехал и пригласил прийти к нему вечером.

— Будьте внимательны к князю, — говорила мне княгиня Долгорукая. — Он здесь пользуется властью государя.

— Я с ним знакома, княгиня, — отвечала я. — Мы встречались при дворе, он обедал у моего дяди, и я не понимаю, почему должна выделять его из других своих знакомых.

Этот совет я получила уже по дороге к князю. Он встретил меня со всеми выражениями искренней дружбы.

— Очень рада нашей встрече, князь, — сказала я ему, — но признаюсь, что честь видеть вас вовсе не была целью моего приезда сюда. Вы отняли у меня мужа, поэтому теперь я ваша пленница.

Я села. Большая зала была наполнена генералами, между которыми я заметила князя Репнина. Он держался очень робко, и это мне крайне не понравилось и придало смелости. «Я здесь одна, без руководителя, — думала я, — поэтому следует держаться уверенно и твердо». Это мне отлично удалось.

Вечерние собрания у князя Потемкина устраивались все чаще. Волшебная азиатская роскошь доходила на них до крайней степени. Скоро я стала замечать его страстное ухаживание за княгиней Долгорукой. Она поначалу воздерживалась при мне, но вскоре чувство тщеславия взяло верх и она предалась самому возмутительному кокетству. Все окружавшее мне не нравилось. Атмосфера, которой я дышала, казалась отравленной. В те дни, когда не было бала, общество проводило вечера в диванной. Мебель здесь была покрыта турецкой розовой материей, затканной серебром, на полулежал златотканый ковер. На роскошном столе стояла курильница филигранной работы, распространявшая аравийские ароматы. Разносили чай нескольких сортов. Князь был обычно одет в кафтан, отороченный соболем, со звездами св. Георгия и Андреевской, украшенной бриллиантами. На княгине был костюм, напоминавший одежду султанской фаворитки — недоставало только шаровар. Госпожа Витт злилась, но играла роль простушки, весьма мало к ней идущую. Жившая у княгини молоденькая Пашкова, в замужестве Ланская, старалась держаться в стороне. Я проводила большую часть вечера за шахматами с принцем Карлом Виртембергским или князем Репниным. Княгиня Долгорукая не расставалась с князем Потемкиным. Ужин подавался в роскошной зале. Кушанья разносили рослые кирасиры в черных меховых шапках с султанами и в посеребренных перевязях. Они шли по двое и напоминали театральную стражу. Во время ужина прекрасный роговой оркестр из пятидесяти инструментов, под управлением Сарти, исполнял лучшие пьесы. Все было великолепно и величественно, но не веселило и не занимало меня: невозможно спокойно наслаждаться, когда забыты правила нравственности.

Не стану касаться ежедневных событий: это было самое неприятное время в моей жизни. Эта неискренняя страсть, основанная на тщеславии, это вынужденное знакомство с презренной госпожой Витт, к которой я питала одно лишь тягостное чувство жалости, вообще все окружающее не отвечало моим душевным наклонностям. Я думала только о том, как бы вырваться оттуда.

Однажды вечером прозвучали пушечные выстрелы, возвещавшие о взятии Киликии. Сердце мое дрогнуло. Узнав, что мой муж здоров, я была вне себя от радости. На другой день отправилась на молебен, после которого обратилась к князю и просила его вызвать моего мужа.

— Я тотчас отправлю приказ, — сказал он, — и пришлю вам с него копию, чтобы вы имели о нем представление.

И действительно, едва я успела вернуться к себе, как получила бумагу, в которой предписывалось как можно скорее отправить графа Головина к его жене, даже в том случае, если бы он сам был против этого. На другой день муж приехал верхом. Оказалось, что он находился всего в ста верстах от нас. Теперь я вздохнула свободно. Мне хотелось немедленно возвратиться в Петербург, но вскоре предстояло празднование дня святой Екатерины, князь готовил роскошное торжество, и я полагала, что с моей стороны было бы нелюбезно отсутствовать на этом празднике, тем более что князь все время осыпал меня знаками внимания.

В торжественный день нас провезли на линейках мимо двухсоттысячной армии, расставленной вдоль дороги и отдававшей нам честь. Мы подъехали к обширной подземной, роскошно убранной зале. Напротив красивого дивана было устроено нечто вроде галереи, наполненной музыкантами. В подземелье звуки инструментов раздавались глухо, но от этого только выигрывали. Вечер закончился блестящим ужином. Возвращались мы в тех же экипажах, мимо той же боевой армии. Бочки с зажженной смолой служили нам фонарями. Все это было прекрасно и величественно, но я нисколько не сожалела, когда вечер кончился и мы вернулись домой.

На другой день я послала за генералом Рахмановым, который всегда был ко мне очень расположен, и просила выхлопотать у князя, коего он был любимцем, отпуск для моего мужа. Он отвечал, что князю брег приятнее, если я сама напишу ему, но я настаивала на том, чтобы он просто исполнил мое поручение, а потом я увижу по обстоятельствам, что делать. Он возвратился и передал, что князь умоляет написать хотя бы пару слов, чтобы доставить ему удовольствие засвидетельствовать мне письменно чувства дружбы и уважения. Я написала наскоро маленькую записку, сколь могла любезно, и передала ее генералу Рахманову, который взялся тотчас отнести ее. Вскоре он вернулся с самым обязательным, даже, можно сказать, трогательным ответом, который у меня хранится до сих пор. Я энергично принялась за приготовления к отъезду.

Наш отъезд огорчал князя Потемкина. Княгиня Долгорукая также была в отчаянии: после моего отъезда она оказывалась единственной дамой в армии и ей уже было неудобно оставаться там.

Накануне отъезда я отправилась проститься с князем Потемкиным и поблагодарить его за внимание к себе и, наконец, уехала с мужем в полном восторге оттого, что избавилась от обстановки, которая была мне совсем не по душе.

III

Мы приехали в Петербург в январе и отправились прямо к моей матушке, которая очень обрадовалась нашему возвращению. Дядя и свекровь встретили меня очень нежно; дочка была здорова, и я была несказанно этому рада.

Через несколько дней я отправилась ко двору. И государыня, и великая княгиня встретили меня с большой добротой. За мною по-прежнему сохранилось право входа на эрмитажные собрания. Словом, я снова повела свой обычный образ жизни. Княгиня Долгорукая тоже вернулась в Петербург, а князь Потемкин приехал в марте.

Крепость Измаил была взята приступом, кампания закончилась, и князь устраивал для двора и народа празднества, одно роскошнее другого. Но ни одно из них не было так оригинально и изящно, как бал, данный им в Таврическом дворце.

Этот бал происходил в огромной Молдавской зале, окруженной двойной колоннадой. Портики разделяли залу на две части, в одной из которых был устроен зимний сад, великолепно освещенный скрытыми фонариками и с изобилием цветов и деревьев. Зала освещалась главным образом из плафона в ротонде. В центре помещен был вензель императрицы из стразов. Освещенный скрытым фонарем, он сверкал ослепительным блеском… Бал открылся кадрилью, составленной из самых известных лиц, по меньшей мере в пятьдесят пар. Присутствие государыни немало способствовало очарованию этого праздника.

Пребывание князя Потемкина в столице продолжалось всего два месяца. Он позволил моему мужу оставаться в Петербурге, пока не возобновятся военные действия. Надеялись, что дело кончится миром. Накануне его отъезда я вместе с ним ужинала у его племянницы Потемкиной (ныне княгини Юсуповой). Он простился со мной очень трогательно: повторял много раз, что никогда не забудет меня, и настойчиво просил помнить и хоть немного жалеть о нем, так как он уезжает умирать. У него было самое ясное предчувствие смерти. Действительно, в Яссах он заболел и умер спустя несколько дней, в степи, куда приказал себя перенести.

Мой муж к тому времени уже больше месяца находился в армии. Для переговоров о мире послали князя Безбородко. Ни один офицер не имел права уезжать из армии, но я все-таки решилась попросить князя дать мужу отпуск, и он был разрешен. Вскоре после этого был заключен мир, но затем началась война с Польшей, и муж должен был отправиться в армию, а я — последовать за ним. Матушка и свекровь были очень огорчены этой новой предстоящей разлукой, да и меня она немало смущала, но вдруг однажды вечером ко мне пришел граф Морков и сообщил, что государыня занялась составлением двора для своего внука, великого князя Александра, и муж назначен гофмаршалом. Эта новость вызвала в нашей семье общую радость, тем более что государыня самым лестным образом отозвалась о моем муже. Это было в апреле месяце. 21-го праздновался день рождения императрицы и назначение должностных лиц при дворе великого князя Александра. Я ждала этого дня с большим нетерпением, и наконец он настал. Ростопчин, друг моего мужа, отправляясь ко двору, зашел к нам, чтобы сказать, что непременно первый уведомит нас об этой новости. У него был горбатый жокей-англичанин. Ростопчин приказал ему ждать верхом возле дворца под окнами, и как только он махнет из окна платком, чтобы тот во всю прыть скакал к нам с запиской:

Quand le petit bossu Seta aperfu,

Qu’on entende un en general;

Vive monsieur le marechal!

Вскоре заговорили о предстоящей женитьбе великого князя Александра на принцессе Луизе Баденской. Императрица отправила графиню Шувалову и Стрекалова ко двору маркграфа Баденского просить наследных принца и принцессу, чтобы их дочь, принцесса Луиза, предприняла путешествие в Россию.

31 октября 1792 года принцесса Луиза приехала в сопровождении своей сестры принцессы Фредерики, будущей шведской королевы. Луизе было тринадцать с половиной лет, ее сестра была годом моложе. Их приезд произвел большое впечатление. Дамы, имевшие доступ во дворец и в Эрмитаж, были им представлены особо. Я не входила в их число, так как только что оправилась от серьезной болезни после потери моей второй дочери, прожившей всего пять месяцев. Увидела я принцесс на две недели позже, чем прочие дамы, и имела честь представляться им в Шепелевском дворце, где они остановились. Этот дворец находился рядом с Эрмитажем. Прелесть и грация принцессы Луизы бросались в глаза. Именно такое впечатление она произвела на всех, кто ее видел. К ней я особенно привязалась. Ее молодость и мягкость внушали мне живое участие и своего рода страх, от которого я никак не могла избавиться. Графиня Шувалова была моей родственницей, и ее безнравственность и склонность к интригам заставляли опасаться за будущее принцессы Луизы. Назначая меня к особе принцессы, императрица, казалось, желала, чтобы рядом с ней находился кто-то, кто был к ней искренне и неофициально привязан.

Ниже я передам то, что сама принцесса Луиза, ныне императрица Елисавета, сообщила мне о своем приезде в Петербург.

«Мы приехали с сестрой Фредерикой, — рассказывала она, — между восемью и десятью часами вечера. В Стрельне, последней станции перед Петербургом, нас встретил камергер Салтыков, которого государыня назначила дежурить при нас по приезде. Стрекалов и графиня Шувалова сели к нам в экипаж. Все эти приготовления к самому примечательному в моей жизни моменту, важность которого я уже чувствовала, возбудили во мне большое волнение, и когда, при въезде в городские ворота, мои спутники воскликнули: „Вот мы и в Петербурге!“ — то, пользуясь темнотой, я быстро взяла сестру за руку. По мере приближения мы все больше и больше сжимали руки: этим немым языком мы выражали чувства, волновавшие наши души.

Нас поселили в Шепелевском дворце. Я взбежала по ступенькам большой, прекрасно освещенной лестницы. У Стрекалова и графини Шуваловой ноги были слабы, и потому они остались далеко позади. Салтыков был со мной, но остался в передней, а я пробежала все комнаты, не останавливаясь. Наконец я вошла в спальню, убранную мебелью с малиновой обивкой. Войдя, я ридела двух дам и господина. Быстрее молнии у меня промелькнула мысль: „Я в Петербурге у императрицы, и, конечно, это она меня встречает. Наверное, это она“. И я подошла поцеловать руку той, которая более была похожа на портрет государыни, составившийся в моем воображении. По самому распространенному портрету, который я видела несколько лет спустя, я, наверное, не узнала бы ее так скоро. Она была с князем Зубовым — в то время еще просто Платоном Зубовым — и с графиней Браницкой, племянницей князя Потемкина. Императрица сказала, что чрезвычайно рада со мной познакомиться, а я ей передала выражения почтительной преданности от моей матери. Тут явились моя сестра с графиней Шуваловой. После непродолжительного разговора императрица удалилась, а я вся отдалась тому волшебному чувству, которое охватило меня при виде всего окружающего. Ничто не производило на меня такого сильного впечатления, как двор Екатерины, увиденный в первый раз.

Третий день после приезда был весь посвящен уборке наших голов по придворной моде и примерке русского платья: мы должны были быть представлены великому князю-отцу и великой княгине. Я в первый раз в жизни была в фижмах и с напудренными волосами.

Вечером, в шесть или семь часов, нас повезли к великому князю Павлу. Он принял нас очень хорошо. Мария Феодоровна осыпала меня ласками, говорила со мной о моей матери, о всей семье, о том, как мне, должно быть, было тяжело расставаться с ними. Этим обращением она совершенно покорила мое сердце, и не моя вина, что привязанность к великой княгине не обратилась потом в любовь дочери к уважаемой матери.

Нас усадили, великий князь послал за своими сыновьями и дочерьми. Я как сейчас вижу, как они входят. За великим князем Александром я следила настолько внимательно, насколько это позволяли приличия. Он был очень красив, хотя и не так, как мне описывали. Он не подходил ко мне и поглядывал довольно неприязненно.

После визита к их высочествам мы прошли к императрице, сидевшей уже за партией бостона в Бриллиантовой комнате. Нас пригласили за круглый стол к графине Шуваловой с дежурными фрейлинами и камер-юнкерами. Вскоре вслед за нами пришли молодые великие князья. Александр до конца вечера не сказал мне ни слова, ни разу не подошел, даже избегал меня. Лишь постепенно он сделался по отношению ко мне обходительнее. Маленькие собрания в Эрмитаже в очень тесном кружке, вечера, проводимые вместе у круглого стола в Бриллиантовой комнате, где мы играли в секретари или рассматривали эстампы, — все это понемногу привело к сближению. Однажды вечером, спустя примерно шесть недель после нашего приезда, за круглым столом в Бриллиантовой комнате, где мы рисовали вместе с остальным обществом, он потихоньку от других сунул мне только что написанную им записку с объяснением. Он писал, что по приказанию родителей сообщает мне о том, что меня любит, и спрашивает, могу ли я отвечать на его чувство и может ли он надеяться, что я буду счастлива, выйдя за него замуж. Я, тоже на клочке бумаги, ответила ему утвердительно, прибавив, что исполню желание родителей, приславших меня сюда. С этого момента на нас стали смотреть как на жениха и невесту и мне дали учителя русского языка и закона Божия».