Морские тайны или Рассказ пустынника... (Белянкин) — ДО

РАЗСКАЗЪ ПУСТЫННИКА, ЗАБРОШЕННАГО СУДЬБОЮ НА ОДИНЪ ИЗЪ НЕОБИТАЕМЫХЪ ОСТРОВОВЪ ВЕЛИКАГО ОКЕАНА И ЕГО СЪ НИМЪ ПРИКЛЮЧЕНІЯХЪ.

Соч. Л. Е. Б—лянкина.

MOCKВА. ТИПОГРАФІИ С. ОРЛОВА. ПО ПРЕЧИСТЕНСКОМУ БУЛЬВАРУ, ДОМЪ ЗАБѢЛИНА. 1871.

ГЛАВА 1. НАЧАЛО ПУТЕШЕСТВІЯ.

72 г. 12 Январ., выступивъ изъ г. Д**. черезъ Суезскій перешеекъ, мы подняли паруса и чрезъ шесть дней усмотрѣли корабль, находившійся въ гавани Кохинской, отъ которой наше судно безпрестанно было отбиваемо сильнымъ вихремъ въ продолженіи девяти часовъ, котораго мы до сего времени еще не испытали. Море возвышалось на подобіе высокихъ горъ, но по счастію нашъ корабль не потерпѣлъ почти никакого поврежденіи, но только лишился одного раина.

Девятаго числа, починивъ раину, мы выѣхали изъ гавани въ открытое море, по примѣчаніямъ нашимъ мы плыли на Сѣверъ.

Къ вечеру въ виду нашего судна показался островъ, и вскорѣ мы вступили въ бухту этого острова.

На слѣдующее утро весь экипажъ нашъ былъ уже на ногахъ, и не смотря на толпу собравшихся на берегу островитянъ съ грознымъ крикомъ: айертде! и угрожающимъ тѣлодвиженіемъ, показывая намъ, какъ бы взятыя имя у насъ съ бою оставленныя нами имъ на берегу пилу и топоръ, продолжали лавировать вдали острова, потому что намъ непремѣнно нужно было запастись прѣсной водой. Сначала по маловѣтрію судно наше шло довольно тихо, такъ что пустившаяся бѣжать рысью толпа дикарей, чтобы не допустить насъ высадиться опять на берегъ, равнялись своей поспѣшностью съ ходомъ нашего судна и не выпускали его изъ своего вида, но при оборотѣ на сѣверную оконечность острова, мы потеряли изъ виду нашихъ дикихъ преслѣдователей, и не видя на берегу дикихъ, я сказалъ капитану Б—лкину.

— Видно частыя неровности и крутояры песочные поставили поубавить рыси у этихъ островитянъ.

— Да, эти такіе же канальи, какъ и тѣ, о которыхъ мы съ тобою говорили! отвѣчалъ онъ, — они не знаютъ того, чтобы образумить ихъ, достаточно одного дружнаго залпа изъ нашихъ ружей..... но вѣдь ты знаешь, дружище, мой характеръ, что я не люблю этого!…

И онъ началъ тщательно всматриваться въ мѣстность береговъ острова и слѣдить за ходомъ судна.

Черезъ нѣсколько часовъ мы бросили въ одной бухтѣ якорь; въ это время шумныя стаи птицъ носились надъ этимъ пустыннымъ мѣстомъ, повидимому, непосѣщаемымъ дикарями. Тутъ экипажъ нашъ успѣлъ запастись изъ небольшаго ручейка, впадающаго въ море, водою, которая на вкусъ была довольно прѣсна и холодна. Мы съ Б—лкинымъ выкуривъ по трубкѣ табаку на берегу бухты, перевезлись на палубу корабля, и нимало не (безпокоясь, но и не мѣшкая, вынули якорь и выступили изъ бухты въ открытое море, и при благопріятномъ для нашего корабля вѣтрѣ, снова понеслись на всѣхъ парусахъ. Я взглянулъ на оставляемый нами островъ, который въ это время уже сталъ теряться въ синевѣ горизонта, и какъ бы постепенно погружался въ волны, и исчезалъ, и представлялся какъ бы вершина едва видимой горы, подножіе которой скрывается въ безднахъ океана, и наконецъ совершенно скрылся отъ нашего взора; вокругъ насъ были однѣ лишь прибрежныя воды океана, какъ бы слившіеся своими оконечностями съ краями небеснаго голубаго неба, по которому въ эти часы катилось во всемъ своемъ блескѣ величественное солнце и кое-гдѣ мелькомъ лѣниво тянулись по сторонамъ горизонта бѣлыя оттѣненныя по мѣстамъ дымкою, или сѣрымъ цвѣтомъ клочки облаковъ, а болѣе ничего.... Въ воздухѣ все было тихо: ни птицы въ воздухѣ, ни рыбы на водѣ, однѣ лишь всплески волнъ ударялись объ одебелыя ребра нашего корабля, тоскливо какъ будто какими нибудь звуками тихаго ропота, невѣдомаго языка бездны воды стопами, да порой еще скрыпъ и свистъ мачтъ и снастей корабельныхъ напоминали намъ о могуществѣ вѣтра, влекущаго такъ легко наше судно. Время уже начинало приближаться къ вечеру, но въ глазахъ нашихъ все одни и тѣ же были предметы: вода, небо и солнце, склоняющееся уже къ горизонту. Мы съ капитаномъ то расхаживали по палубѣ, то садились на скамейку, и куря табакъ, слушали молодецкія пѣсни моряковъ, пѣвшихъ въ тактъ свирѣли старика-шкипера, а иногда капитанъ Б—лкинъ и самъ присоединялъ свой голосъ къ голосамъ матросовъ; а между тѣмъ солнце уже опускалось за воды океана; большія группы тянувшихся въ это время вдали горизонта облаковъ, зардѣлись огнемъ этого свѣтила дня, которыя все болѣе и болѣе развертываясь покрыли собою большую часть неба; отблескъ зари живо отражался на водахъ моря и живописно рисовался на парусахъ и снастяхъ корабельныхъ; этотъ огненный румянецъ полузаходящаго солнца даже отсвѣчивался и на смугломъ загорѣломъ лицѣ моряка. Мы, казалось, плыли въ океанѣ огня…

Но вотъ заря начала потухать и наступили сумерки; кое-гдѣ замелькали звѣздочки. Тутъ корабельный колоколъ своимъ звукомъ, рѣзкій теноръ котораго довольно ярко раздавался на водѣ, возвѣщалъ намъ объ ужинѣ, и тамъ, пока не оставалось намъ болѣе ничего дѣлать, какъ только оставить и отправиться въ корабельную каюту, что мы и сдѣлали, пригласивъ съ собою на ужинъ старика — шкипера, спустились въ каюту.

Время между тѣмъ тянется своимъ порядкомъ: ночь смѣняется ночью, день днемъ, — и передъ нами и за нами все одно и то-же: вода; да, я вамъ повторяю, вода, въ полномъ смыслѣ слова — вода! Конечно, вы мнѣ замѣтите, что это скучно и утомительно; не спорю! Я съ вами совершенно согласенъ, весьма натурально, что вы чувствуете скуку, вы правы! Но скажите теперь, каково-же моряку моему, также иногда не смотря на его беспечностъ и равнодушіе, чувствующему скуку.

Бѣдное и запятнанное смолою существо! Загорѣлое отъ солнца! Я предчувствую, что тебя оставятъ безъ вниманія! Напрасный твой трудъ — журналъ твой залежится! а можетъ быть я и ошибаюсь! можетъ быть безпокойныя думы напрасно ропщутъ сами на себя и тревожатъ меня! Мнѣ когда-то приводилось читать, что всякій благонамѣренный трудъ достоимъ общей человѣческой похвалы! Эти мысли успокоивали нѣсколько меня на счетъ будущихъ моихъ записокъ, журнала или дневника, и я уже не думалъ, что онъ залежится и сгніетъ въ портфелѣ, что онъ вовсе не сухъ, какъ мнѣ казался.... жаль, что въ немъ нѣтъ повсемѣстныхъ записныхъ красавицъ, незаслуживающихъ названія женщины по своимъ неблагопристойностямъ и обращеніямъ въ жизни. Нѣтъ тѣхъ обыкновенныхъ волокитъ, которые прельщаютъ и нѣжатъ воображеніе избранныхъ и заставляютъ искать ихъ въ самой натурѣ! Все это жаль! но прочь мое отчаяніе, я берусь снова за свой дневникъ.

Сознаюсь, что морякъ не можетъ быть любезнымъ; это не въ его натурѣ: онъ грубъ, односложенъ и безцвѣтенъ, какъ и вода, но которой онъ плаваетъ.... И такъ еще разъ прочь мои ложныя думы о моемъ дневникѣ, думы тревожныя, безжалостныя и безпокойныя, мнѣ некогда съ вами заниматься, потому что вѣтѣръ слишкомъ шумитъ и довольно неласково покачиваетъ наше судно, и вотъ я кладу свой любимый дневникъ или журналъ недописаннымъ, къ моему прискорбію, бросаю перо, уже совершенно испортившееся отъ употребленія, затыкаю пробкой чернилицу, оставляю каюту и бѣгу слѣдомъ за капитаномъ Б—лкинымъ на корабельную палубу.

Взошедъ на корабельную палубу, я нашелъ тамъ всѣхъ людей занятыхъ своимъ дѣломъ; громкій голосъ капитана раздавалъ довольно краткія приказанія, потому что онъ былъ изстари скупъ на слова.

— Всѣ порты и люльки закрыть! Паруса спустить и подобрать! Дать ходу! кричалъ капитанъ.

Къ чему такія приготовленія, думалъ я, обращая при томъ вопросительный знакъ взглядомъ на всѣ четыре стороны горизонта, стараясь предугадать, но небо было также чисто, какъ и прежде, температура умѣренна и я рѣшительно не понималъ, къ чему такія предосторожности.

Но вотъ, какая-то вялость и тягость въ тѣлѣ и головная боль дали мнѣ скорѣе замѣтить, не смотря на умѣренность температуры, предполагаемую перемѣну въ атмосферѣ, не только у меня, но у всѣхъ нашихъ матросовъ такъ и катился потъ градомъ выступившій горячій съ лицъ, къ тому же еще чувствовали въ себѣ сотрясеніе. Я подошелъ къ капитану корабля и какъ бы не довѣряя еще самъ въ перемѣну погоды, я проговорилъ:

— Къ чему такія предосторожности, и пріуготовленія, Капитанъ?

— А вотъ, дружище, я думаю, скоро начнется у насъ потѣха, такъ что только держись на ногахъ! сказалъ капитанъ, какимъ-то двусмысленнымъ тономъ, и утирая въ эти минуты потъ съ лица.

— Серьезно, капитанъ? спросилъ я недовѣрчиво.

— Увидишь самъ! отвѣчалъ онъ, всматриваясь въ быстро несущихся по одному на правленію съ нашимъ караблемъ стай птицъ.

— Прекрасно! сказалъ я, — это нѣсколько развлечетъ моихъ читателей, и быть можетъ мой журналъ заинтересуетъ ихъ!

Но тяжелый вздохъ, вырвавшійся въ это время изъ моей груди, заставляетъ меня признаться предъ вами, что всякая перемѣна большое производитъ на меня вліяніе, но капитанъ, не смотря на то, что я проговорилъ въ полголоса, довольно понялъ мои слова и съ серьезнымъ тономъ сказалъ:

— Да, если только шквалъ не заставитъ тебя окунуться въ воду!

Это замѣчаніе капитана Б—лкина тотчасъ заставило меня вынуть свой платокъ и скрыть выступившую у меня на лицѣ краску; не смотря на то, что капитанъ, не спуская глазъ все еще смотрѣлъ на птицъ.

— Видишь, какъ негодныя несутся надъ нашимъ судномъ съ какими-то зловѣщими криками! воскликнулъ капитанъ, — видно вблизи есть какая нибудь земля?

Но я, какъ будто не замѣчая этихъ словъ капитана, промолчалъ и утиралъ платкомъ носъ. Вдругъ громкій крикъ пробудилъ меня отъ грустныхъ думъ: «Островъ! Островъ!» Всѣ остановились и устремили взоры на горизонтъ, чтобы поскорѣе увидѣть островъ, или утесъ выброшенный океаномъ на поверхность воды. Въ другое время этотъ возгласъ съ высоты мачты возвѣстившій эту новость заинтересовалъ бы собою экипажъ и каждый бы сталъ на досугѣ предполагать, думать и придумывать; что это за земля? Не новый ли какой волканическій островъ, быть можетъ населенный какимъ нибудь невиданнымъ доселѣ необыкновеннымъ человѣческимъ племенемъ, или страна, гдѣ гостепріимные туземцы ласково примутъ и щедро угостятъ прибывшихъ къ нимъ туземцевъ! радость, ожиданіе взволновало бы тогда весь экипажъ. Но теперь нашимъ морякамъ было не до того; это никого не обрадовало. Капитанъ не слишкомъ равнодушно взглянулъ на горизонтъ, гдѣ рисовалась едва замѣтная ужасная черта, и то только для опытнаго глаза моряка, а для другаго все это осталось бы не болѣе, какъ только однимъ воображеніемъ. Вдругъ опять раздался тотъ же самый голосъ: «Берегъ! берегъ! берегъ!»

— Ну, да чортъ тебя возми и съ твоимъ берегомъ, ишь наладилъ одно и тоже! закричалъ сердито капитанъ, притомъ съ досадой махнулъ рукой. Въ эти минуты погода уже совершенно перемѣнилась, все воздушное пространство вокругъ насъ стало накопляться какимъ то полумракомъ. Еслибъ мы не знали времени, то солнце, почли бы неиначе, какъ за луну, восходящую среди густыхъ тумановъ. Болѣе и болѣе скоплялись одна одной темнѣе, одна одной страннѣе, мрачныя тучи, въ которыхъ тысячами рисовались фантастическія фигуры, мало помалу обвились куполомъ надъ нашимъ судномъ и упорный вѣтеръ отъ сѣверовостока засвисталъ въ реяхъ и снастяхъ; небо сдѣлалось такъ мрачно такъ черно, какъ уголь. Эти мрачныя массы, то сливались одна съ другой, то отдѣлялись, разсыпались съ грохотомъ, и опять сливались одна съ одной; молніи играли въ ихъ мрачныхъ нѣдрахъ и далеко метали свои безчисленные огненные языки, распространяя пожаръ по всему обширному небосклону, громъ уподоблялся тысячи всепожирающихъ водопадовъ; эти горящіе снопы молніи, ежеминутно угрожали сожженіемъ нашего судна. Корабль нашъ, опираясь на волны, бѣжалъ при помощи вѣтра; стремительные потоки дождя ударяли въ матросовъ, обреченныхъ работѣ; но ураганъ шелъ надъ нами, чтобы далѣе распространить свои опасенія. И такъ, цѣлый день и ночь мы принуждены были бороться съ ураганомъ, съ опасностію потерять свою жизнь.

Въ это время мы совершенно потеряли изъ виду, замѣченный съ мачты матросомъ островъ. Но къ утру вѣтеръ стихъ, мрачныя облака разсѣялись совершенно, безоблачное небо и ясный восходъ солнца обѣщалъ намъ хорошій день. Вотъ уже съ часъ, какъ разсвѣло, но матросы, и даже самъ капитанъ, утружденные ночнымъ бодрствованіемъ, еще не просыпались. По прошествіи нѣсколькихъ минутъ, капитанъ проснулся, первымъ его словомъ было привѣтствіе ко мнѣ:

— Ну, дружище, извини! эта непогода меня поизнѣжила и заставила проспать часа два лишнихъ, да и стоитъ проваляться въ койкѣ часа два лишнихъ! Признаюсь, дружище, этотъ шквалъ единственный въ своемъ родѣ!

— Да, признаюсь, капитанъ! и не на шутку струсилъ! сказалъ я.

— Но при такой погодѣ это не удивительно и даже, можно сказать, очень возможно! сказалъ Б—лкинъ, и потомъ онъ подошелъ къ морскимъ часамъ, и глядя на нихъ прибавилъ:

— Эге! четвертый уже въ исходѣ! Однако, мы съ тобой, дружище, довольно провалялись въ койкахъ-то!

Тутъ капитанъ взялся за снурокъ, къ которому прикрѣпленъ былъ кверху палубы звонокъ, и дернулъ имъ раза два, а самъ потомъ взглянувъ на хромометръ, съ какимъ то особеннымъ восторгомъ воскликнулъ:

— Прелесть!… буря его и не пошевелила ни на секунду!… Драгоцѣнность! не отдамъ его за 3000 піастровъ!…

Таковъ былъ монологъ капитана Б—лкина, восхищеннаго своими морскими часами — этимъ драгоцѣннымъ для моряковъ инструментомъ. Однако, не довольствуясь этимъ, онъ вынулъ изъ кармана куртки часы, чтобы свѣрить ихъ съ хронометромъ, и посмотрѣвъ на послѣдніе, воскликнулъ съ энтузіазмомъ:

— Браво! какъ тѣ, такъ и другіе стоятъ одни другихъ!… Прекрасныя вещички! Есть на что полюбоваться!

При этихъ словахъ капитанъ Б—лкинъ, очарованный вполнѣ своими часами, спряталъ ихъ въ карманъ куртки. Но во время такихъ занятій капитана Б—лкина, дверь тихо растворилась., и въ каюту вошелъ старикъ шкиперъ, довольно съ измятымъ лицомъ.

— Ну, что, старина, какъ нашъ экипажъ?

— Въ довольно хорошемъ, господинъ капитанъ! отвѣчалъ шкиперъ.

— Ну, вотъ это хорошо покуда!… Однако, мнѣ кажется, ты что-то нѣсколько поизмятъ сего-дня.

— Правда ваша, господинъ капитанъ, что-то не но себѣ.

— Вѣрю, вѣрю, дружище, я съ тобою согласенъ.... Эти скачки чуть ли ужъ не по годамъ!

— Ну, да слава Богу, что мы еще пережили эту бурю! сказалъ капитанъ.

— Да, капитанъ, теперь не мѣшало бы стать гдѣ нибудь на якорь и — сдѣлать осмотръ судну! проговорилъ шкиперъ.

— Я тоже думаю! сказалъ капитанъ, — но только жаль, что мы съ тобой передъ бурею потеряли изъ виду, замѣченный съ мачты, островокъ, бухта котораго послужила-бы теперь намъ въ пользу. Ну, ступай, да выдай людямъ для куража по чаркѣ рому передъ завтракомъ, и потомъ приходи въ каюту пить съ нами чай.

— Слушаю-съ! произнесъ шкиперъ, повернувшись молодецки, вышелъ изъ каюты. Но черезъ нѣсколько минутъ онъ вернулся къ намъ съ весьма пріятнымъ привѣтствіемъ, что вдали горизонта, съ верхней мачты замѣчено нѣчто похожее на островъ.

— Ну, вотъ это хорошо! воскликнулъ капитанъ, — но кажется, старина, по картѣ то не слѣдуетъ быть на этихъ водахъ острова, а быть можетъ я и проглядѣлъ!

Тугъ капитанъ подошелъ къ хронометру, и смотря на него, прибавилъ: "Вотъ удивительная то вещь! она намъ сейчасъ скажетъ! да, старина! чуть ли не правда! ну, да еще успѣемъ! Садись ка, дружище! говорилъ капитанъ Б—лкинъ, усаживаясь за столъ; старикъ шкиперъ не заставлялъ болѣе просить себя и чинно усѣлся съ нами.

— Ну была же буря! хорошо что на чистомъ только морѣ! обратился съ рѣчью ко мнѣ шкиперъ, и пристально взглянувъ на меня, чтобы завязать со мною разговоръ. Между тѣмъ, какъ Б—лкинъ хозяйничалъ и хлопоталъ около самовара; онъ внимательно наливалъ изъ чайника чай въ чашки.

— Ну, да разумѣется, не на поганомъ! улыбнувшись перебилъ капитанъ шкипера.

— Извините, г. капитанъ, быть можетъ, я не такъ выразился, и вы хотите сказать на открытомъ морѣ! Быть по вашему, а по мнѣ такъ все равно.... но только я вамъ вотъ что скажу., что къ счастію этого судна нашего это случилось не вблизи какого нибудь острова, не то....

— Да! да, старина! перебилъ его Б—лкинъ это все таки будетъ старая погудка на новый ладъ!… Бери-ка лучше, знай, чашку, а то вѣдь простынетъ! а тебѣ извѣстно, что я не люблю этого!

— Ничего, г. капитанъ! вамъ не безъизвѣстно, что вамъ слуга старый гусь — ему вѣдь не учиться; онъ съумѣетъ, какъ поразогрѣть то! произнесъ съ улыбкой шкиперъ, взявшись за стоящую передъ нимъ бутылку съ ромомъ.

— Эй! старина! смотри, не перелѣй! воскликнулъ капитанъ.

— Ничего, г. капитанъ! Не все же съ мѣрой — а надобно жить и вѣрой!

— Браво, старина! Что правда., то правда! Вотъ что хорошо, то хорошо! Самъ сознался старина, а толкуешь о томъ о семъ — Ну, что толковать? Что прошло, то и хороши! Не такъ ли, дружище? — подливая рому въ чашку, спрашивалъ капитанъ шкипера.

— Справедливо, капитанъ! вмѣшался и я въ ихъ разговоръ.

— Да это-то такъ! а вотъ это-то какъ? сказалъ Б—лкикъ, взглянувъ съ приглашающимъ взоромъ на меня и на бутылку съ ромомъ.

— О, довольно! и такъ жарко, капитанъ! отвѣчалъ я.

— Ну, это въ вашей волѣ! какъ вамъ угодно! было бы предложено! а приневоливать, дружище, я никого не люблю.

Кончивъ чай, капитанъ взялся за курительную трубку, а шкиперъ отправился на палубу съ приказаніемъ капитана, чтобы узнать объ островѣ. Капитанъ, не успѣвъ еще выкурить трубку, какъ шкиперъ снова уже воротился въ каюту съ донесеніемъ, что матросъ не обманулся, и что онъ довольно хорошо замѣтилъ островъ и на немъ шпицы какихъ-то башенъ. При такомъ извѣстіи капитанъ взялъ съ собой табакъ и трубку, надѣлъ соломенную шляпу, и мы втроемъ отправились вверхъ на палубу корабля. Капитанъ по своему обыкновенію опять занялся своей трубкой и ходя по палубѣ медленно, онъ наслаждался ароматическимъ запахомъ табаку и съ видимымъ удовольствіемъ пускалъ большія кольца и вьющіеся клубы дыму на воздухъ.

Я, отъ нечего дѣлать, прислонясь къ мачтѣ, вперялъ свой взоръ въ окружающую меня, такъ сказать, въ безотрадную безпріютную, волнующуюся даль. Мнѣ какъ-то было скучно въ эти минуты. Признаюсь вамъ, но со мной это бываетъ нерѣдко: душа ли, стѣсненная въ оковахъ тѣла, тоскуетъ, или что другое непонятное, но только изъ всѣхъ неудовольствій боль души самое мучительное; я не могъ болѣе стоять у мачты и въ волненіи опустился на скамейку, не переставая смотрѣть въ даль. Вдругъ громкій крикъ матроса пробудилъ меня отъ грустныхъ думъ: «берегъ! берегъ!» Я устремилъ взоръ на горизонтъ, на которомъ какая-то видимая темная точка постепенно увеличивалась и росла вертикально. Между тѣмъ какъ вѣтеръ усиливаясь, шумѣлъ и гудѣлъ со свистомъ между парусовъ и заставлялъ скрипѣть мачты, эта музыка довольно была несносна для уха; мы быстро неслись по водѣ; вотъ судно наше подплыло ближе, и мы увидѣли острыя вершины утесовъ, составленныхъ изъ колоссальныхъ иглъ, изсѣчонныхъ изъ камня, какъ бы рукою искуснаго скульптора. Вообразите себѣ, по серединѣ огромная масса, не острая, какъ другія скалы, окружающія ее, но волнистая и составляющая какъ бы силуэтъ колыбели съ высокимъ верхомъ, круглой подушкой, гладкимъ скатомъ и выгнутыми боками. Мы съ удивленіемъ смотрѣли на этотъ поразительный островъ, а Каковъ этотъ грозный монументъ природы поставленный среди безднъ океана!« воскликнулъ Б—лкинъ, приблизившись ко мнѣ.

— Признаюсь, капитанъ! отвѣчалъ я, — это просто чудо! Эти острыя вершины утесовъ, какъ бы брошены рукою Всевышняго въ минуты гнѣва!

Тутъ капитанъ набожно снялъ шляпу, взглянулъ на небо и сказалъ:

— Да! этотъ островъ на картѣ называется: Нильсторъ или большая колыбель.

ГЛАВА II. ОБСТОЯТЕЛЬСТВА МОИХЪ ПУТЕШЕСТВІЙ.

Между тѣмъ мы еще ближе подплыли къ острову Пильстори, такъ что могли подробнѣе разсмотрѣть его, или верхи огромныхъ его утесовъ, подобно пирамидамъ, возвышающимся къ небу, а гранитныя подножія ихъ вѣчно омывались волнами океана. Страшный шумъ, происходящій отъ ударяющихся пѣнящихся волнъ смотря на. то, что судно наше держалось довольно въ значительномъ еще разстояніи отъ острова, оглушалъ насъ; поверхность этихъ утесовъ служила убѣжищемъ миріадамъ перелетныхъ птицъ. Эта поверхность утесовъ имѣла бѣлый цвѣтъ, который издали можно принять за верхніе парусы корабля. Каждый утесъ вышиною въ триста футовъ, иные вдвое; эта гранитная эскадра защищаетъ островъ, и какъ будто запрещаетъ кораблямъ приближаться.

Смотря на островъ, капитанъ сказалъ:

— Угловатые бока этихъ скалъ довольно опасны для кораблей, которыхъ ни грозныя бури, ни гнѣвъ волнъ не могутъ сгладить. Мы почти были на траверсѣ, и удивительный островъ, рисующійся на небѣ, долго еще занималъ весь экипажъ нашъ.

— Я ни за что не позволю остановиться здѣсь своему судну! произнесъ капитанъ, — да и не многіе путешественники могли видѣть островъ; говорятъ, что онъ необитаемъ! На немъ будто бы не только нѣтъ рѣчки, но даже и ни одного источника прѣсной воды.

— Однако же, капитанъ, посмотрите вотъ на эту аллею кокосовыхъ деревьевъ, такъ прекрасно расположенную у подошвы горы! проговорилъ я, указывая ему на то мѣсто, о которомъ говорилъ.

— Признаюсь, дружище, я съ вами совершенно согласенъ! сказалъ капитанъ, — я не думаю, чтобъ роса и дожди, да притомъ же столь рѣдкіе въ этомъ климатѣ, могли напаять ихъ.

— Неиначе, какъ эти немногіе ваши путешественники ошибались, или не бывъ на островѣ, сказали на удачу, что необитаемъ! замѣтилъ я Б—лкину.

— Можетъ быть! а не хочу въ этомъ съ вами спорить! отвѣчалъ онъ.

Не только мы съ капитаномъ, но даже и грубые матросы не спускали глазъ съ острова, и не одна аллея прельщала насъ, но и выше по скатамъ горы виднѣлись борозды прекрасной зелени и притомъ такія правильныя, что казалось, какъ будто сдѣланы руками человѣка. Мы спѣшили насладиться видомъ прекрасной панорамы острова, которую черезъ нѣсколько минутъ должна скрыть отъ насъ ночь; — потому что солнце уже половину зашло за горизонтъ и озолотило послѣдними лучами всю поверхность океана.

Но вотъ вѣтеръ стихъ, такъ что судно наше едва двигалось по водѣ; солнце совершенно уже скрылось за горизонтъ и судно наше поневолѣ легло въ дрейфъ въ виду каменистаго необитаемаго острова Пильсторъ. Увлеченный мыслями о таинственности поэтическаго острова, я долго не могъ заснуть; но этотъ сонъ мой былъ легокъ, такъ что съ первымъ разсвѣтомъ утра я былъ уже на ногахъ и ходилъ отъ нечего дѣлать съ трубкой въ зубахъ на корабельной палубѣ, не переставая всматриваться въ островъ сквозь утренній туманъ, окутывающій еще своею полупрозрачною дымкою утесы и верхи пирамидъ; но скоро первый лунъ солнца коснулся зеркальной поверхности водъ океана. Звонокъ капитана Б—лкина заставилъ меня оставить палубу корабля. Я пошелъ вмѣстѣ съ старикомъ шкиперомъ, и мы спустились въ каюту, гдѣ и нашли уже капитана за чаемъ.

— Ну, чтоже, вы тамъ запропастились, господа? говорилъ капитанъ, — чай уже довольно поразпарился.

— Меня беретъ раздумье, капитанъ, сказалъ я, садясь за столъ, — такъ что я чуть не забылъ объ чаѣ.

— Эге! понимаю, дружище, чѣмъ ты не здоровъ! Тебя мучаетъ любопытство, не такъ-ли, дружище? спрашивалъ капитанъ, подливая въ чашку ромъ.

— Вы угадали, капитанъ.. Я желалъ бы быть на прибрежьи этого острова.

— Но мнѣ какъ угодно! Конечно по этой погодѣ не далеко уѣдешь.... Но на меня не расчитывай.... Я отказываюсь отъ этой прогулки.... Я довольно уже насмотрѣлся и съ судна....

— И такъ, капитанъ, прикажите спустить лодку! сказалъ я.

— Этимъ можетъ распорядиться шкиперъ! произнесъ капитанъ, взявшись за трубку.

— Слушаю-съ!, произнесъ почтительно шкиперъ, довольна нахлебавшійся чаю съ ромомъ, отъ котораго, какъ жаренный ракъ, раскраснѣвшійся, онъ уже пошатывался.

— И такъ, къ дѣлу господа! воскликнулъ онъ, — вѣдь вы знаете своенравіе нашей дороги!....

При этомъ онъ всталъ изъ за стола, надѣлъ соломенную шляпу, и мы въ троемъ оставили каюту. Шкиперъ пошелъ распорядиться спускомъ лодки, а капитанъ сѣлъ на лавочку и продолжалъ курить табакъ. Черезъ нѣсколько минутъ лодка была готова. Двое матросовъ, сидя на своихъ мѣстахъ, уже дожидались насъ. При спускѣ въ лодку, капитанъ сказалъ шкиперу, чтобы онъ не забылъ сказаннаго имъ, подтвердилъ довольно сурьезно, что при такой обстановкѣ судна довольно опасно при сильномъ порывѣ вѣтра оставаться экипажу на этихъ водахъ. Пожавъ капитану руку, мы спустились со старикомъ шкиперомъ въ лодку, при сильныхъ взмахахъ веслами моряковъ, лодка пустилась въ даль, но чѣмъ больше мы отдалялись отъ судна, тѣмъ ближе подплывали къ прибрежью острова, но съ тѣмъ вмѣстѣ челнокъ нашъ принужденъ былъ все тише и тише разсѣкать къ счастію нашему ощущаемую вѣтромъ зеркальную поверхность моря; подводные камни и шпилеобразныя скалы грозили ежеминутно раздробить о сини гранитныя ребра наше утлое судно, такъ что шкиперъ, не смотря на всю свою опытность, сильно, опасался чокнуться съ подводнымъ какимъ нибудь камнемъ. Но вотъ опасность миновалась, якорь брошенъ, и мы были уже на прибрежьи острова. Я взглянулъ на стоящее судно вдали, на палубѣ котораго былъ видѣнъ капитанъ Б—лкинъ съ зрительною трубкою, направленною на- насъ. Мы, снявъ фуражки, и поднявъ ихъ высоко надъ головами, въ знакъ привѣта и почтенія къ капитану, которое онъ понялъ и махнулъ намъ рукой, и самъ не отнимая отъ глаза трубы, не переставалъ слѣдить за нашимъ ходомъ.

Но вотъ мы скоро оставили прибрежье и начали пробираться во внутренность острова, и шли, едвали не по голому, нагрѣтому лучами солнечными камню, не смотря на то, что нашъ экономный и даже, можно сказать, скупой старикъ-шкиперъ старался пробираться подъ тѣнью утесовъ, не могъ однако-же обойтись безъ того, чтобы съ жалкою миной частенько не посматривать и безъ того уже на не слишкомъ Твердые свои сапоги, и по всему видно было, что онъ раскаивался въ томъ, что послушалъ меня и согласился быть спутникомъ въ этой экспедиціи.

Не смотря на неудовольствія нашего спутника шкипера, мы все-таки продолжали идти, опускаясь то внизъ, то вверхъ подымались, и такимъ образомъ переходя съ холма на холмъ, едва только что не карабкались по огромнымъ утесамъ, изъ разсѣлинъ этихъ каменныхъ громадъ росли кустовыя растенія и вьющійся плющъ, извиваясь, опоясывалъ этотъ хладный камень въ разныхъ направленіяхъ. Послѣ часоваго ходу, солнечный пожаръ до того усилился, что мы принуждены были остановиться; вотъ мы усѣлись подъ отвѣсомъ одного утеса, стоящаго въ тѣни отъ солнечныхъ лучей. Отдыхая тутъ мы позавтракали по куску сыру и небольшому ломтику хлѣба, выпили по стакану воды, бывшей при насъ въ дорожномъ боченкѣ, и послѣ этого, въ минуты отдыха моихъ товарищей, я вскарабкался на самую поверхность утеса, на которомъ въ углубленіяхъ и трещинахъ было много птичьихъ гнѣздъ; этѣ птицы, при видѣ меня тотчасъ же съ крикомъ оставили свои мѣста до улетѣли, опустившись на другія возвышавшіеся тутъ утесы, оставивъ мнѣ своихъ полуоперившихся птенцовъ на жертву. Но мнѣ было не до нихъ, я сталъ всматриваться въ окружающую меня мѣстность и видѣлъ, что нѣкоторыя мѣста и возвышенности совершенно покрыты мрачнымъ лѣсомъ. Это открытіе мое нѣсколько поуспокоило моихъ моряковъ, потому что голый, раскаленный солнцемъ камень, но которому мы шли, довольно наскучилъ имъ, а старикъ шкиперъ даже надѣялся добраться до видѣнной нами съ корабля той прекрасной кокосовой рощѣ, и чтобы не возвращаться съ пустыми руками къ капитану, говорилъ онъ, постарается обобрать всѣ кокосовые орѣхи съ деревьевъ.

— Ну да это какъ еще придется, господинъ! проговорилъ насмѣшливо одинъ изъ матросовъ.

— Оно бы не мѣшало, подхватилъ другой — мы подсобили бы господину шкиперу общипать орѣхи.

Хотя старикъ и замѣтилъ этотъ насмѣшливый тонъ, но только покосился и не сказалъ ни слова матросамъ.

Мы скоро оставили мѣсто своего отдыха и отправились далѣе. Я вынулъ часы и посмотрѣлъ на нихъ, было уже около трехъ четвертей двѣнадцатаго.

— Ну, что! который часъ? спросилъ меня шкиперъ.

— Три четверти двѣнадцатаго! отвѣчалъ я, прибирая часы въ карманъ куртки.

— Довольно таки времени, сказалъ шкиперъ, мы здѣсь блуждаемъ. Не знаю, какъ вамъ, а мнѣ такъ право все это наскучило, и я съ удовольствіемъ бы возвратился на свое гнѣздо.

— Конечно, старина, и не прочь отъ твоего мнѣнія, но нисколько не обозрѣвъ этой мѣстности, и притомъ же прошедъ столько, жаль возвратиться безъ ничего, и, какъ, я полагаю, этой дорогой мы скорѣе дойдемъ до берега и будемъ на виду своего корабля!…

— Ну, какъ вамъ угодно, но я думаю, если погода не перемѣнится и не сдѣлается нѣсколько попрохладнѣе, то мы при этакомъ жарѣ не далеко уйдемъ! говорилъ шкиперъ, утирая платкомъ потъ съ лица.

— Ну, какой жаръ! хоть яйца пеки! жаль только, что нѣтъ ихъ теперь у насъ подъ рукою! говорилъ матросъ, скинувъ фурашку и размахивая ею передъ своимъ лицемъ для прохлажденія.

— Бьюсь объ закладъ, что твои волосы тотчасъ вспыхнутъ отъ жара! вишь такъ и торчатъ! говорилъ другой.

— Эге! морской тюлень, спасибо тебѣ, какой ты догадливый! мы сей-часъ это дѣло поправимъ! говорилъ матросъ, смѣясъ и нахлобучивая фурашку на голову.

— Ну, полноте ребята шумѣть-то! воскликнулъ шкиперъ.

Между тѣмъ мы потихоньку двигались впередъ; въ атмосферѣ сдѣлалась перемѣна, повѣялъ небольшой вѣтерокъ, и въ воздухѣ отъ того сдѣлалось нѣсколько прохладнѣе.

— Ну, вотъ и облачка забороздили по небу! воскликнулъ шкиперъ, взглянувъ къ верху.

Послѣ часоваго ходу впереди насъ показался сосновый боръ, не смотря на повсемѣстный почти камень, деревья были довольно рослы.

— Ну, вотъ намъ и открытіе! воскликнулъ я, — съ корабля онъ совсѣмъ намъ былъ невидимъ! и такъ теперь мы можемъ поспорить съ капитаномъ, что этотъ островъ кромѣ кокосовой рощи не лишенъ и лѣса!

— Но вѣдь это нисколько не заинтересуетъ нашего чудака капитана! пожалуй еще въ какой часъ попадешь къ нему на глаза, а то прямо пошлетъ къ чорту!

Но попавшаяся въ эту минуту нашему говоруну мошка въ носъ заставила его остановиться на этомъ обязательномъ полусловѣ, такъ что онъ принужденъ былъ чихнуть нѣсколько разъ сряду.

— Ахъ проклятая! вишь тебя занесло! воскликнулъ матросъ, утирая носъ.

— А ты вишь какъ раздуваешь ноздри-то, что не мудрено и воробью влетѣть туда! подхватилъ товарищъ.

Такой обязательный панегирикъ заставилъ насъ всѣхъ расхохотаться:

Мы не доходили нѣсколько шаговъ до лѣса, какъ на горизонтѣ показалась туча, предвѣщавшая дождь. Скоро она обняла все видѣнное нами пространство неба.

— Ну! воскликнулъ одинъ изъ матросовъ, — не дурно бы было намъ теперь поприбавить шагу, а то этотъ дождь промочитъ насъ до костей.

Это замѣчаніе матроса заставило насъ чуть чуть не рысью пуститься къ лѣсу, чтобы тамъ подъ вѣтвями деревъ нѣсколько укрыться отъ наступающаго дождя. Эта поспѣшность, съ которой мы шли. ускорила наше приближеніе къ лѣсу; мы почти были уже подъ тѣнью деревъ, какъ крупныя капли дождя стали пронизывать воздухъ, упадая на деревья, доставали до насъ. Наконецъ дождь усилился болѣе, и намъ невозможно было болѣе оставаться подъ деревьями, не смотря на толстые и извилистые сучья, они не могли укрыть насъ отъ дождя, и мы, не зная куда спрятаться отъ такого ливня, продолжали стоять подъ деревьями.

— Тутъ, товарищъ, плохая защита намъ отъ этого дождя! и признаюсь, онъ таки довольно пробираетъ меня! говорилъ матросъ, стараясь увернуться отъ падающихъ на него капель.

— Да, подъ этими деревяшками развѣ одинъ носъ можетъ укрыться отъ дождя! Эге! вотъ-те и на! и на него стали попадать капли воды! говорилъ другой улыбаясь и стараясь обтереть носъ и подставить свои боченокъ, чтобы дополнить, выпитую нами за завтракомъ, воду; подъ конецъ съ древеснаго сука, съ котораго, какъ изъ жолубя, ручьемъ сбѣгала дождевая вода. Старикъ-шкиперъ, всматриваясь въ окружающую васъ мѣстность, къ счастію замѣтилъ въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нашей стоянки въ одномъ утесѣ полузакрытую кустарникомъ, нѣсколько похожую на пещеру, впадину. Это открытіе заставило насъ въ ту же минуту оставить деревья; мы бѣгомъ пустились къ этой пещерѣ, прибѣжавъ къ ней, увидѣли, что эта впадина была довольно обширна, по-крайней-мѣрѣ она такъ показалась намъ тогда. Мои спутники расположились въ ней, какъ въ своей корабельной каютѣ, и тотчасъ принялись за обѣдъ; потому что продрогнувъ на дождѣ, мы почувствовали въ себѣ препорядочный позывъ къ ѣдѣ, да и по часамъ видно было ровно двѣнадцать часовъ. Не знаю, какъ моимъ товарищамъ, но мнѣ этотъ легкій, который едвали можно назвать закуской, обѣдъ, показался довольно вкусенъ и аппетитенъ, по окончаніи котораго моряки захотѣли часокъ удѣлить на отдыхъ, да иначе и дѣлать было нечего; потому что дождь не совсѣмъ еще пересталъ. Развалившись по угламъ, моряки мои расположились какъ у себя дома и заснули. Еслибъ въ этѣ минуты проходилъ мимо пещеры какой нибудь путникъ, то онъ съ ужасомъ отскочилъ бы отъ этого мѣста, вообразивъ себѣ храпѣніе утомленныхъ моряковъ, за ворчаніе какого нибудь звѣря, обитателя это дремучаго бора.

Черезъ нѣсколько минутъ дождь совершенно пересталъ и изъ за облаковъ снова проглянуло солнце; но вотъ вѣтеръ пронесъ и остальныя мрачныя облака и — лазурь, очистившись отъ нихъ, снова представила свой небесный сводъ голубымъ, но которому тотъ-же катился огненный кругъ солнца.

Мнѣ не хотѣлось спать, а равно и сидѣть на одномъ мѣстѣ, къ чему, думалъ я, убивать понапрасну время, пусть будетъ это умно и глупо, но я могу на нѣсколько минутъ оставить моихъ спящихъ спутниковъ и, пока они спятъ, осмотрѣть хоть сколько нибудь этотъ боръ. Сказавъ это, я всталъ, и оставилъ пещеру, и началъ пробираться между деревьевъ, втягиваясь далѣе; я очутился незамѣтно чуть ли не въ самой чащѣ лѣса. Деревья, окружающія меня, такъ были часты и такъ перепутывались своими сучьями, что я не зналъ какъ и выбраться изъ этой трущобы. Эта первая неудача навела меня на мрачныя мысли, которыя представили въ моемъ воображеніи всю опасность моего положенія въ этомъ мѣстѣ. Ничтожный какой нибудь трескъ переломившагося подъ ногою моею какого побудь валявшагося сухаго сучка, приводилъ меня въ смущеніе. Я робѣлъ, прислушивался, позабылъ отъ страха, что этотъ трескъ произошелъ собственно отъ ноги; но сколько и не выбирался изъ этого лѣснаго лабиринта, я никакъ не могъ попасть на прежнюю свою тропинку; и взглянулъ на часы, было уже три четверти четвертаго.