Картины лесной жизни (Берг) — ДО

КАРТИНЫ ЛѢСНОЙ ЖИЗНИ

(ЭПИЗОДЫ ИЗЪ НЕОКОНЧЕННОЙ ПОВѢСТИ).

I.

Есть ли еще заколдованные лѣса на свѣтѣ?

Что за старая, полузабытая сказка звучитъ въ сердцѣ! Кто-то въѣзжаетъ въ заколдованный лѣсъ.... И лѣсъ долженъ былъ быть непремѣнно такой точно русскій сказочный, — вѣковая береза и сосна. Такъ же неподвижно и таинственно долженъ онъ былъ стоять въ прозрачномъ, свѣжемъ, росистомъ, туманномъ воздухѣ лѣтняго, ранняго утра. Сказочные богатыри тоже чай выѣзжали пораньше, на зарѣ, по холодку. А то комаръ и паутъ доймутъ выкормленнаго за ночь, нетерпѣливаго жеребца. И вотъ вѣрно этакая же глухая тропка. Кругомъ великаны-деревья, разлатые кусты, глушь и дичь лѣсная, все забрано этакою же безконечною, могучею, трепещущею въ свѣтотѣняхъ утра листвой. Вотъ взлетѣлъ тяжелый глухарь.... Съ рѣзкимъ крикомъ стая дикихъ, еще никѣмъ не пуганныхъ лебедей низко потянула надъ лѣсомъ. Не вынимаетъ богатырь на нихъ своей каленой стрѣлы, онъ въ недоумѣніи: куда ведетъ лѣсная тропа? Прислушивается онъ къ утреннимъ, лѣснымъ шумамъ и шорохамъ, птичьимъ всвистамъ и звѣринымъ вскрикамъ, на которые и его саврасый подымаетъ уши. Звякнулъ мечъ объ стремя, скрипнула дубовая лука сѣдельная. Не покажется ли какой человѣкъ, не будетъ ли какой примѣтины? Куда занесла молодца вражья сила нечистая? Видитъ, идетъ изъ лѣсу дровосѣкъ, лѣсной мужичокъ, какъ лунь сѣдой.... Борода длинная, длинная.... Кланяется.... «Куда путь держишь, добрый молодецъ?»

Только мужичка лѣснаго не хватаетъ, добавилъ свои фантазіи молодой верховой, стегнувъ поводомъ вороную лошадь. На ея сытые бока брошена была сермяга, самъ же онъ сидѣлъ привычною посадкой, нѣсколько на бокъ, и ѣхалъ лѣсомъ шагомъ, изрѣдка подергивая поводъ, когда конь, пользуясь его задумчивостью, щипалъ, играя, траву и листья.

Сидѣть на лошади надо было хорошо и крѣпко: лѣсная тропа была очевидно пѣшеходная и часто то пересѣкалась могучими змѣями черныхъ узловатыхъ корней, на которые спотыкались бойкія копыта, то становилась такою мокрою и мягкою что конь глубоко затопалъ и трудно вытаскивалъ ноги. Но несмотря на то что раза два или три едва удерживался на спинѣ коня, сѣдокъ задумчиво, не обращая вниманія на дорогу, смотрѣлъ по сторонамъ.

Кругомъ какъ бы полусонное, изрѣдка вздрагивая и перебѣгая тѣнями, стояло цѣлое море зелени. Неподвижно суровыя сосны и ели рѣзко высились въ прозрачномъ, голубомъ небѣ. Огромныя, развѣсистыя березы, переплетаясь надъ дорогой длинными, толстыми, какъ деревья, сучьями и вѣтвями, сквозь высокіе прозрачно-зеленые своды едва пропускали въ сырой, прохладный полусумракъ лѣсной просѣки косые, золотые, ранніе лучи, и въ лучахъ этихъ жужжали, сверкали и жили подъ ногами коня легіоны безчисленныхъ лѣсныхъ жизней. Желтый мохъ сквозилъ, какъ легкое, золотое облачко, вкругъ пестрочерныхъ могучихъ корней и стволовъ. Стрѣлы травы, листья лѣсныхъ лопуховъ, придорожниковъ, папоротниковъ, среди которыхъ на цвѣтистомъ, зеленомъ кочкарникѣ мелькали ягоды костеники и голубики или спѣла и румянилась земляничная головка, — все пестрѣло и трепетало въ утреннихъ лучахъ внизу, а вверху и вдали море лѣсу, которому ели и сосны придавили свой сѣверный, суровый характеръ…

— Есть ли живъ человѣкъ? громко крикнулъ всадникъ.

— Есть.... Живъ.... Живъ.... человѣкъ.... раздавалось эхо, по разнымъ направленіямъ въ лѣсныхъ кущахъ. И Волга съ серебристымъ переливомъ гукнула вдали, и какъ бы въ отвѣть, забарабанилъ дальній дятелъ....

— Господи, какъ хорошо! И всадникъ всею полнотой молодой груди вдохнулъ свѣжій, смоляной воздухъ утра. Теперь тамъ пыль, жаръ, трескотня искалѣченныхъ дрожекъ, взвороченныя мостовыя, искалѣченные, больные люди, удушливый залахъ газа, холера идетъ на человѣка, выкачиваютъ вонючую воду изъ подваловъ.... Уфъ! Однако куда же это я заѣхалъ? Это ужь кажется не туда дорога....

Онъ поневолѣ остановился предъ огромнымъ, поваленнымъ въ бурю черезъ тропу, деревомъ, котораго вывороченный корень высоко чернѣлъ какимъ-то чудовищемъ съ одной стороны, а съ другой цѣлая рощица полузасохшихъ вѣтвей далеко прикрывала кругомъ кочки и кусты. Послышался трескъ и какъ бы шумъ за поворотомъ тропы по просѣкѣ. Лошадь подняла голову и насторожилась....

— Не волкъ ли? Нѣтъ, въ такое утро какъ-то не вѣришь и въ волковъ.... Это что такое?… Вотъ онъ и лѣсной мужичокъ, бородка съ локотокъ....

За поворотомъ тропы, бодро шагая по корнямъ и кочкамъ, изъ-за старой сосны въ самомъ дѣлѣ показался небольшой старичокъ въ низенькой, поярковой шляпѣ съ полями, съ кожаной котомкой за плечами. Длинная борода бѣлѣлась по опрятному, смурому кафтану. Увидѣвъ вдругъ верховаго, онъ спокойно посмотрѣлъ на него и пошелъ прямо, опираясь на свою длинную палку.

— Добрый путь, дѣдушка! Заплутался вотъ, укажи куда проѣхать на Ельновку.

— Помоги тебѣ Господи, помоги тебѣ Господи, ласково глядя на него и пріостанавливаясь, отвѣчалъ старичокъ. — На Ельновку тутъ не проѣдешь.... Это на Глухое Озерко тропа, а то на Синій Боръ пойдетъ. На лошади не проѣдешь, бѣда какъ благо!… Не знавши мѣста, сгибнешь совсѣмъ. И, Господи спаси!

— Что же, назадъ надо?…

— А вотъ за мной-то, батюшка, я тебя выведу.... Ты откудова же будешь?

— Я не здѣшній. Я по дѣлу на лѣто здѣсь. Въ Ельновкѣ живу пока.

— Да ты не Ельновскій ли баринъ будешь? Отецъ Алексѣй сказывалъ мнѣ что пріѣхалъ. Это не по надѣламъ ли, батюшка?

— Да.

— Ну, дай Богъ, дай Богъ покончить ладкомъ да толкомъ. Давно, давно ждали ельновскіе мужички. Мы вѣдь имъ сосѣди, Рыбацкіе Выселки у самой у рѣчки.... Мужики степенные, справедливые мужички. Не то чтобы какіе пустые.... Рабочій, лѣсной народъ.

— Вотъ, дѣдушка, время какое пришло, нѣсколько конфузясь, началъ молодой человѣкъ, похлестывая коня поводомъ, — чтобы намъ расходиться по согласію, и чтобы крестьянамъ не быть крѣпостными....

— Слышали, батюшка, знаемъ. Великое дѣло, Божье дѣло — царское слово.... Святую землю Господню рѣзать, мѣрою мѣрить.... Ну и народу больше, потѣснѣе будто стало. И народъ врозь глядитъ тоже. Всякъ свое знай. Оно точно на нашей сторонѣ жили мы вѣки, и дѣдъ мой вѣкъ изжилъ. Господь сторонку нашу хранилъ, обиды и бѣды мы не видали надъ стороной.... Такъ свое горе какое, а надъ народомъ чтобы поруганія какого, мы не видали.... Господа нечего гнѣвить. Несправедливое это будетъ слово....

— Крѣпостными не будете, оброковъ не будетъ, понимаешь, дѣдушка!

Но тотъ на это «понимаешь» оглянулъ его такимъ старчески-ласковымъ и смиреннымъ взглядомъ что ему стало стыдно своего вопроса и онъ вдругъ почувствовалъ что старикъ все понимаетъ и еще гораздо лучше его, и уже другимъ тономъ, какъ бы только спрашивая, скромно поправился.

— Я хотѣлъ спросить что все-таки перемѣна въ житьѣ будетъ....

— Видишь ли, батюшка, оброки платили мы, это точно, только что это и было. Пошлемъ мы отъ міра ходоковъ съ оброкомъ и только. А бывало идешь это, благодать Господня! Все тутъ: и лѣсъ тутъ и пашенки отъ трудовъ нашихъ и пожни и луга и рѣчки наши и ловли.... И какую мы крѣпость отъ кого видѣли? А платить пожалуй много больше придется. Нельзя: мы одной земли люди, и горе у насъ одно и тяготы одни. Вотъ хоть бы и Ельновцы твои: имъ грѣхъ сказать и они не скажутъ. Никакого поруганія они надъ собой не видали. Хуже будетъ, не дай Богъ, Народъ хуже! вздохнувъ добавилъ онъ.

— Душу человѣческую закрѣплять не хорошо!

— Душу? душу закрѣпостить нельзя, покачавъ головой, увѣренно отвѣчалъ старикъ, — душа Божья! Кто самъ не захочетъ, батюшка, у того душу не продашь, нѣтъ! А это что? И Господь въ рабскомъ образѣ былъ и въ поруганіи, и въ заушеніи, а не то что мы грѣшные!

— Такъ значитъ лучше по-старому оставить?

— Какъ такъ! Эхъ, все говоришь будто не то, батюшка! Время пришло, вотъ что! Въ колоколъ церковный зря не бьють, царское слово мимо не сказывается, вотъ что! И мы ждемъ и желаемъ и примемъ въ мирѣ и согласіи, только чтобы безъ обиды. Опять надѣлъ что же.... Дороги у насъ самъ видишь какія.... Мы дальними пустошами, правду сказать, и сами не владѣли: куда намъ ихъ? Не стоитъ того и ѣзды-то одной. Кругомъ своя земля, опять въѣзжіе лѣса.... Народу это мало.... Помню я это, продолжалъ онъ словоохотливо, какъ первый разъ пріѣхалъ къ намъ землемѣръ поручикъ. Давно ужь, очень давно это было, я еще мальчонкой былъ, такъ небольшой. Еще до генеральнаго межеванія баринъ прислалъ. Дѣдъ мой былъ эдакой степенный, матерой мужикъ, сѣдатой.... Вышелъ съ хлѣбомъ-солью: — пошто ты, батюшка, народъ-то мучить хочешь, говоритъ, жили мы въ мирѣ и любви, володѣли вообще и впредь володѣть согласны.... Тотъ смирный попался такой, черный, усупился: «у меня, говоритъ, грамотка» и печать показываетъ. Ну, видитъ дѣдъ, не ко злу человѣкъ пріѣхалъ, пошли это мы съ нимъ.... Я еще и веревки и машинку таскалъ. Какъ прошли это сохой первую межу, бабы за нами увязались, бѣгутъ. Бабка моя это ударилась о земь — вопитъ: «Кормилица ты наша матушка, земля ты наша родимая!» Дѣдъ это крикнулъ, чтобы домой шли, а какъ ушли, все исполнялъ со всѣми и просѣку самъ рубилъ, а все же потомъ рукавомъ бороду утеръ и рукой махнулъ: мудреныя времена, говорити, братцы, идутъ!

— Были и другія межеванія?

— Были. Много съ тѣхъ поръ я перевидывалъ. Какъ же съ мужичками думаешь поладиться?

На этотъ прямой вопросъ молодой человѣкъ смѣшался и отвѣчалъ нѣсколько неопредѣленно.

— Я безъ обиды, дѣдушка, хочу, сказалъ онъ, припоминая слова старика, — и не только безобидно, а даже наградить желаю, чтобъ остались довольны.... Старикъ на эту рѣчь только усмѣхнулся.

— Я на тебя обиды не кладу и на душѣ того не имѣю, перебилъ онъ серіозно, — объ этомъ и говорить нечего. Зачѣмъ обижать? А кто своему добру не рачитель, тотъ ни у какого дѣла не споръ.... Первое дѣло — сдѣлай по справедливости, чтобы крестьяне свое получили сполна; а награждать зря не по-что и не слѣдъ. Мужичкамъ по нашему мѣсту одинъ соблазнъ и баловство, а на тебя потомъ они же, грѣшнымъ дѣломъ, по-смѣхъ и покоръ положатъ. Да что! Елѣновскіе, нечего говорить, степенные мужики!

— Антона знаешь?

— Какъ же Антошу не знать, улыбаясь отвѣчалъ тотъ. — Почитай о-бокъ вѣкъ изжили, кумовья и сватья и счетъ потеряли тому. Да вотъ тебѣ ужь скоро и къ мѣсту, батюшка, вонъ видишь по просѣкѣ полянка-то! Когда они вступили изъ лѣснаго сумрака на зеленый коверъ покрытой цвѣтами, ярко озаренной солнцемъ открытой лѣсной полянки, верховой невольно затянулъ поводья, остановился и оглянулся внимательно во всѣ стороны. Предъ нимъ далеко въ крутыхъ и лѣсистыхъ берегахъ, вся обстроенная деревеньками и выселками, сверкала и извивалась тремя широкими излучинами быстрая и широкая рѣчка. Подъ крутыми, песчаными берегами слышенъ былъ глухой и бойкій шумъ пѣнящейся воды на переборахъ и заплетахъ. Нѣсколько бѣлыхъ лодочныхъ парусиковъ покачивались вдали. На противоположномъ берегу синѣлъ дремучій боръ, а подъ ближайшимъ берегомъ, по неширокимъ каменистымъ бичевникамъ складены были мѣстами кучи досокъ и бревенъ. Издали, совершенно измѣняя свой звукъ въ утреннемъ воздухѣ, слышенъ былъ визгъ и лязгъ пилы, и въ ближнемъ лѣсу стукъ бойкаго русскаго топорика. Тихо покачиваясь и лѣпя быструю волну, и разбивая блестящіе круги по водѣ, шелъ большой плотъ....

— Экая прелесть! невольно крикнулъ верховой, а что дѣдушка, какая же это рѣка?

— Какъ же ты не призналъ ее? Это наша матушка Ябренка, ишь! отвѣчалъ старикъ, какимъ-то особеннымъ, любовнымъ голосомъ, — а вонъ и Ельновка....

— Въ самомъ дѣлѣ, какъ же это я! Ну, спасибо, дѣдушка, что вывелъ, поблагодарилъ онъ и поднялъ шапку, — прощай, дѣдушка!

— На здоровье, прощай батюшка, помоги тебѣ Господи!

И старикъ, поправивъ на плечахъ сумку свою и поклонившись, пропалъ въ кустахъ лѣсной тропки, а конь, осторожно ступая, сталъ спускаться къ небольшой береговой деревенькѣ. Въ сторонѣ отъ нея, въ маленькой, зеленой рощицѣ, виднѣлся конекъ избяной крыши. Подъѣхавъ по небольшой просѣкѣ, къ высокой, сбитой изъ стараго лѣсу, избѣ, уже почернѣвшей и покрывшейся мохомъ отъ времени, одиноко и отдѣльно стоявшей въ зеленой, густой березовой чащѣ, онъ соскочилъ съ лошади и постучалъ въ окно. На стукъ выбѣжалъ сморщенный отставной солдатикъ, съ торчащими въ стороны баками, въ красной рубахѣ, съ военнымъ пріемомъ, вытянувшись, подхватилъ поводъ и на слово: «здорово, Савельичъ!» весело отвѣчалъ: — «здравія желаю, все ли благополучно, ваше благородіе?»

Въ избѣ, на лавкахъ и столахъ набросаны были немногочисленныя дорожныя вещи. На полатяхъ брошены были узорныя кошмы для спанья, на столѣ — планы и бумаги. Очистивъ между планами мѣсто на столѣ, онъ подвинулъ къ себѣ бумагу, которая тотчасъ на солнцѣ замелькала отъ листьевъ прозрачно-зелеными и золотистыми кружками и пятнами, и началъ писать письмо....

II.

«Дорогой мой батюшка! Очень, очень благодарю тебя, мой единственный другъ, что послалъ меня сюда. Но представь, кромѣ тебя, никто меня не понялъ. Я все слышалъ только одно: «глушь, тоска! что тамъ дѣлать?» «я бы за границу», «удобствъ никакихъ», «вамъ бы тутъ служить». «Туда ѣдутъ, сказалъ мнѣ одинъ очень умный человѣкъ, кому въ столицѣ ѣсть нечего. А далеко ли это? Ну-ка по картѣ? Господи!» и пр. и пр. Неужели мы вѣкъ проживемъ въ Петербургѣ и Москвѣ? Неужели же вѣкъ ни мы, ни потомки наши не будемъ знать что такое дѣлается у насъ въ глуши? Что за чудный народъ еще есть у насъ. Неужели не ощутилъ никто этого смутнаго волненія, которое зоветъ къ настоящей жизни, и не довольствуется фантастическими фаланстерами и коммунами? Неужели мы вѣкъ просидимъ по канцеляріямъ и редакціямъ — тѣмъ же канцеляріямъ? Кругомъ начинаетъ кипѣть русская жизнь, наша, шумятъ русскіе лѣса, а мы будемъ переводить революціонныя брошюры и шляться за границу, да посмѣиваться и ругать все наше.

«Я еще несовсѣмъ устроился и понялъ дѣла. Я разобралъ всѣ документы и планы, и, откровенно говоря, очень мало понялъ. Плановъ пропасть; все старые и отдѣльные. Мужики мнѣ толкуютъ, я не понимаю, и это меня въ отчаяніе приводитъ. Мы вообще знаемъ гибель вещей, кромѣ тѣхъ которыя намъ могутъ встрѣтиться въ жизни. У васъ еще была выработана жизнь — у насъ нѣтъ. И это наше несчастіе. Наше поколѣніе осуждено. Мы строители дорогъ и стоимъ на распутіи. И ничего нѣтъ печальнѣе положенія строителей дорогъ по которымъ сами они никогда не будутъ ѣздить. А можетъ и будущее изберетъ совсѣмъ другія дороги, и только наши ошшбки пригодятся? Нѣтъ это ужасно! И въ этой безплодной тратѣ силъ можетъ-быть только и есть трагическое нашего поколѣнія....»

На дорожкѣ, которая, извиваясь, уходила въ березовую рощицу, показался маленькій старичокъ, казалось, очень дряхлый, но еще съ довольно черными волосами и бородой, и малою просѣдью. Завидѣвъ въ окнѣ Ельновскаго, старикъ еще издали снялъ шапку, поклонился, и лицо его засвѣтилось, какъ лучами, старческою добродушною улыбкой.

— Здравствуй. Антонъ, заходи! крикнулъ ему Ельновскій.

Войдя въ избу Антонъ не вдругъ заговорилъ. Онъ степенно снялъ поярковую шляпу и трижды истово перекрестился на передній уголъ, заставленный по полкамъ старыми потемнѣвшими образами. Потомъ поклонился Ельновскому.

— Хлѣбъ да соль, батюшка, а я присяду, усталъ больно.

— Садись, садись!

— Экое тепло Господь даетъ, заговорилъ старикъ, — и моимъ старымъ костямъ легко стало. Вижу нонче ѣдешь ты домой, дай, думаю, зайду. Каково съѣздилъ, батюшка? Что кузнецовскіе-то мужички? Говорилъ съ ними?

— Да что, право, съ досадой, какъ бы совѣтуясь, началъ тотъ, — опять ничего! Говорилъ, говорилъ — хоть что хочешь! Ужь что, кажется — одно только чтобы разойтись, да чтобы какъ лучше.... Поди ты! Заладили одно: намъ де лучше по-старому чѣмъ такъ. А пуще теперь этотъ рыжій Аѳанасій упирается. Эдакъ, говоритъ, нельзя, да и все тутъ....

— Такъ, такъ! покачивая головой, осторожно замѣтилъ старикъ. — Эка-те грѣхъ-то какой! И то опять — Аѳоня! Что же это онъ! А эхъ, эхъ! Бѣдовое дѣло! И наши мужички тоже не безъ того — хотѣли ноньче зайти. Пока, говорятъ, до сѣнокосовъ-то потолкуемъ. Здоровъ ли живешь, Савельичъ? обратился онъ къ солдату, который началъ собирать со стола!

— Живемъ себѣ. А вотъ что, Антонушка, ваши старики чего не кончаютъ. По работѣ некогда будетъ. Глупость только одна — такъ полагать надо, потому что ихъ благородіе, по желанію своему, даже осчастливить, можетъ-быть, хотятъ. Это тоже понимать надо, заговорилъ Савельичъ словоохотливо, и одною рукой взявшись за перекладину палатей, пріостановился, переложивъ ногу за ногу.

— Все вдругъ, милый ты мой, не поймешь, разводя руками, обратился къ нему старикъ, — опять дѣло на вѣкъ, другихъ опаска беретъ....

— Это такъ, согласился и Савельичъ.. — А все же старымъ людямъ даже бы склонять надо....

— Всякіе и у насъ есть, а что я и на сходку-то не хожу нонѣ, Савельичъ, недомогалось все, да и что мнѣ? Мнѣ какой надѣлъ — самъ знаешь!

— Тебѣ надѣлъ — извѣстно: два аршина съ четвертью. Всѣ тамъ будемъ!.. Вашему бы благородію къ старшинѣ. Старшина ловкій тутъ. Командоваетъ это ловкою рукой. Легокъ и на поминѣ! Ишь оно бубенцами-то гремитъ. И бубенцы его съ малиной!…

Старшина, съ новенькимъ знакомъ, сверкнувшимъ на синемъ кафтанѣ, снялъ измятую штатскую шляпу, оклеенную внутри голубыми стѣнными обоями, положилъ въ нее большія зеленыя замшевыя перчатки, перекрестился, показавъ на небольшой головѣ лысину, и изысканно поставивъ шляпу на лавку, улыбаясь въ рыжую бородку улыбкой самаго хитраго, подмигивающаго свойства, протянулъ руку Ельновскому и сѣлъ на стулъ противъ него.

— Пожелалъ познакомиться, началъ онъ какимъ-то не своимъ, неестественнымъ голосомъ, какъ говорятъ маски, которыя желаютъ чтобъ ихъ не узнали.

Савельичъ и Антонъ отошли, изъ вѣжливости, къ сторонкѣ. Старшина и имъ слегка поклонился.

— Пріятно, продолжалъ онъ, улыбаясь какъ можно тоньше и не дожидалсь отвѣта, очень пріятно было-узнать, въ нашей волости и господинъ съ образованіемъ. Полагая въ умѣ своемъ это, поспѣшилъ, и къ тому же имѣю свѣдѣніе.... неразуміе и упорство крестьянъ села Кузнецова....

— Очень благодаренъ, выговорилъ наконецъ тотъ, стѣсняясь, — и объ кузнецовскихъ развѣ что слыхали?

— Имѣя въ своей области неослабное наблюденіе, началъ какъ бы съ сожалѣніемъ старшина, наклоняясь впередъ и разводя руками, — мужикъ, видите, скажу вамъ, весьма разсудкомъ обиженъ и потому это.... разъяснить.... требовать.... чтобы настоятельно.... это ужь наше дѣло.... слыхалъ также что и здѣшніе.... Смотрите вы у меня, закричалъ онъ вдругъ, такъ что всѣ отъ нечаянности вздрогнули, а Савельичъ вытянулся, ты, Антонъ, и самъ смотри и скажи.... чтобъ.... вы тамъ по глупости вашей.... упорство.... то чтобъ.... неукоснительно.... неуклонно!…

Этой сцены молодой хозяинъ, кажется, не ожидалъ и считалъ ее лишнею.

— Нѣтъ, что же, вступился онъ съ неудовольствіемъ, — они оба тутъ не причемъ. И потомъ мы еще и къ дѣлу не приступали. Я толкую....

— Знаю-съ.... Вы имъ размышляете.... Но они, по невѣжеству своему, могутъ ли все это понять. Имъ что надо?… Вы опять по юношеству.... Но, напримѣръ, господинъ Корчневъ, весьма даже пріятно мнѣ видѣть какъ дѣловито онъ заканчиваетъ.... Его знакомства не имѣете?

— Я его не знаю, кто это?

— Пріѣзжій тоже-съ. Однако довольно у насъ живетъ. Я бы даже совѣтовалъ вамъ къ нему отправиться, разсудительно продолжалъ старшина, очевидно рѣшивъ что съ такимъ молодымъ и неопытнымъ человѣкомъ нечего церемониться.

— Я съѣзжу.

— Да. да, съѣздите. Ежели что потребуется, пожалуста не конфузьтесь.... прямо ко мнѣ — прямо, продолжалъ онъ, подмигивая и убѣдительно улыбаясь, — что можно.... законное требованіе.... я могу… могу!…

Ельновскому стало какъ-то и неловко и тяжело. Чтобъ избавиться, онъ сказалъ что усталъ и хочетъ соснуть. Старшина надѣлъ зеленыя перчатки и шляпу.

— Прошу, прошу.... не конфузьтесь.... прямо, говорилъ онъ, уходя и пожимая Ельновскому руку.

Подъ самымъ окномъ вскорѣ услыхалъ Ельновскій голоса разговаривающихъ и удивился, увидавъ въ окно кто разговаривалъ…

III.

Предъ окномъ, привороченная въ тѣнь березокъ, звенѣла своими мелкими бубенчиками сытая небольшая саврасая лошадка старшины. Она шаловливо закладывала уши, и тряся головой, срывала кругомъ себя молодые, еще клейкіе, березовые листья. Телѣжка и новая дуга, пестро и грубо расписанныя синимъ и краснымъ, какъ-то празднично мелькали въ тѣни. На заваленкѣ избы подъ окномъ виднѣлась лысина старшины, которую онъ обтиралъ краснымъ фуляровымъ платкомъ, и черно-сѣдая голова Антона. И старшина и Антонъ мирно разговаривали, и даже первый говорилъ своимъ голосомъ, какъ маска которая уже открылась. Послѣ его начальническаго крика на Антона было странно слышать простыя слова.

— Видишь, Антоша, говорилъ онъ, — вамъ опять безъ Купцовскихъ паженъ жить нельзя, я ужь думалъ....

— Нельзя, нельзя, задумчиво отвѣчалъ Антонъ, чертя палочкой по песку дорожки.

— Вы вотъ что, понижая голосъ и взглянувъ на окно, продолжалъ старшина, причемъ Ельновскій притихъ и спрятался, — человѣкъ-то онъ у васъ больно.... простъ живетъ, вы Шерстнева Ваську подпустите, онъ съ нимъ все вамъ покончитъ.... Чего онъ тамъ въ планахъ этихъ видитъ?

— Такъ, такъ, нерѣшительно какъ-то и грустно отвѣчалъ Антонъ, — только не выйдетъ это, братъ Петя, не выйдетъ.... Ужь у насъ на сходкѣ развѣ не болтали, мы старики однако несогласны. Ну, а пускай тамъ какъ хотятъ.... хотятъ.... Богъ съ ними!

— Нѣтъ, да что же?…

Старшина даже всталъ. И Антонъ всталъ тоже....

— Обманное дѣло будетъ, Петя, вотъ что! сказалъ онъ наконецъ трудно и съ видимымъ волненіемъ, — обманному дѣлу мы не пособники, и Божьяго благословенія дѣлу тому не будетъ!… Грѣхъ предъ Богомъ живетъ, Петя! Грѣхъ!

Старшина смутился и пошелъ къ телѣжкѣ.

— Ну затѣмъ прощай, Антоша! Ваше дѣло, ваше дѣло! прибавилъ онъ, не глядя на старика и собирая возжи.

— Прощай, Петя, дай тебѣ Богъ, опять спокойнымъ и простымъ, уже упавшимъ голосомъ отвѣчалъ тотъ и побрелъ по дорожкѣ.

Бубенчики красиво и весело зазвенѣли, отдаваясь въ зеленой чащѣ.... Но скоро смолкли....

Вечеромъ ходилъ тихонько Ельновскій и осматривалъ свой маленькій дворикъ. Вороному въ гарнцѣ понесъ овса. Тихо заржалъ вороной, и красиво и круто загнувъ шею и заложивъ уши, старался достать гарнецъ. Въ высокомъ сарайчикѣ, который весь былъ перехваченъ золотыми полосами пробившихся въ маленькія окошечки вечернихъ солнечныхъ лучей, оказалось очень много куръ. Онѣ съ громкимъ кудахтаньемъ, спугнутыя его приходомъ, отовсюду, даже изъ-подъ самыхъ ногъ воронаго, высоко взлетѣли и заполошились по сарайчику, мелькая и сверкая черными и пестрыми крыльями въ солнечныхъ лучахъ, и подняли страшную возню и золотистую пыль. Въ облакѣ этой пыли, на порогѣ, между куръ, показалась фигура Савельича съ вилами.

— Кши вы, кши, проклятыя!… Скоро чай будете кушать?

— А что?

— Хозяйка-то вишь ушла — на выгонъ коровъ собрать.... А вонъ эко сѣно привезли....

— Сваливай, я пойду самоваръ поставлю.

Потянулся изъ клокочущаго самовара въ чистомъ воздухѣ отрадный вечерній паръ. Коровы замычали въ рощицѣ, гремя звонками и подходя къ избѣ. Вслѣдъ за ними показалась маленькая, бойкая, сморщенная старушка., хозяйка Савельича, и съ нею вмѣстѣ высокая, русая, красивая дѣвушка, которая, сложивъ на груди руки, оглядѣла Ельновскаго съ спокойнымъ любопытствомъ и поклонилась.

— Это-то хозяинъ-то? спросила она вдругъ.

— Это.

— Ишь, неизвѣстно что разумѣя, сказала дѣвушка.

Потомъ она начала помогать старушкѣ прибираться, засучивъ рукава на своихъ молодыхъ, красивыхъ рукахъ.

— А это что же за новая работница? спросилъ Ельновскій.

— Племянница моя, батюшка, племянница. Тетку пришла повидать, вотъ и работаетъ дѣвушка. Я ее за это чайкомъ попою. Они были прежде Корчневскіе, да вотъ молодой-то пріѣхалъ, такъ надѣлились. И бѣдовый же, охъ ты, Господи!

— А что? спросилъ тотъ, заинтересованный, потому что уже нѣсколько разъ слыхалъ фамилію Корчнева.

Старуха на крылечкѣ начала наливать чай, а дѣвушка присѣла тутъ же на заваленку и слушала.

— Да что! Дѣвушка вотъ сказываетъ: пѣсни это играетъ, на хороводы ходитъ, съ хозяевами-то со своими, съ Маловыми, съ рыбаками, такую-то дружбу завелъ. Тѣмъ что? извѣстно, богачи! Рыбу ловить съ ними ѣздитъ, опять съ ружьемъ. А то опять въ хороводы, либо что, начнутъ съ дѣвушками ходить и эти Маловы тоже, онъ сейчасъ дѣвушекъ цѣловать....

— Ой, тетонька, не говорила я тебѣ того, покраснѣвъ, перебила дѣвушка — Говорила, говорила, тебя поди не цѣловалъ....

— Николи онъ меня не цѣловалъ, полусердясь, полушутя, отвѣчала та. Ельновскій смѣялся и смотрѣлъ кругомъ.

Съ крылечка по просѣкѣ, какъ въ зеленой темнѣющей рюмкѣ, свѣтила уходящая въ даль рѣка. Пылая въ вечернемъ свѣтѣ своими излучинами, далеко вилась она въ крутыхъ берегахъ съ рѣзкими пятнами тѣней и свѣта. Дремучій боръ подходилъ къ самой водѣ и задумчиво глядѣлся, отражаясь въ ней острыми стрѣлами прямыхъ сосенъ, кудрями большихъ березъ и кустовъ и бѣлыми пятнами цвѣтущей черемухи, которая въ такомъ обиліи бѣлѣлась надъ водой что сразу трудно было рѣшить издали что это за туманное облачко. Вмѣстѣ съ свѣжестью доносился запахъ этой черемухи съ горящей краснымъ свѣтомъ рѣки. На рѣкѣ же вдругъ вспыхивали, попадая на солнечный лучъ, маленькіе парусики, и горѣли какъ серебро частые, бѣлопесчаныя полоски далекихъ отмелей, надъ которыми съ рѣзкимъ крикомъ тянули ниткой дикія утки и быстрые кулички.

На другомъ берегу, высокомъ, обстроенномъ деревнями, слышались далекое хлопанье кнутомъ, мычанье и ржанье, вечерній скрипъ воротъ, голоса ребятишекъ и лай собакъ. Паромъ, медленно скрипя, трудно подвигался съ лѣснаго берега, съ высокою горой сухаго прошлогодняго сѣна…

На дворикѣ же мирно ходили пришедшія съ выгона рабочія лошадки, хлопотали куры, слышался бойкій голосъ Савельича, который навѣвалъ на вышку сѣно, разговаривалъ съ мужиками и лотомъ пошелъ съ ними, со старухой и съ племянницей въ избу лить чай. Собака Савельича, толстая и длинная, названная имъ «Ротный», валялась въ травѣ, пестрая кошка осторожно пробиралась по крышѣ.

Темнѣло и стихало. Онъ сидѣлъ долго и видѣлъ какъ меркли лучи, и спускались на землю плажныя тѣни. Близилась безмолвная ночь, и было то время, когда дня уже нѣтъ, но нѣтъ еще ночной тишины и мира. И безпокойна душа человѣческая въ эти неопредѣленныя минуты, и въ ней также меркнутъ лучи и спускаются тѣни....

— Божій вечеръ, батюшка, послышался въ тишинѣ надъ крылечкомъ старческій, ласковый голосъ....

— А, Антонъ! Это ты что ли? Ну, спасибо что зашелъ еще. Садись, примащивайся....

Антонъ сѣлъ на ступенькѣ, снялъ шапку и перекрестился.

— О Господи! вздохнулъ онъ. Тихо каково! Милостивъ Господь, время какое даетъ. Вотъ это звѣздочки пошли.... Вонъ оно покатилась!… За лѣсъ укатилась, бормоталъ онъ. — Божьи огоньки, Божьи огоньки!… Вотъ еще маненько, а то это изъ-за Рыбацкаго лѣсу мѣсяцъ скоро выйдетъ.... И свѣтло же будетъ! Это что же по рѣкѣ все плещется?… Али Петя парома-то сваво еще не убралъ. Да и то, гдѣ убрать? Сѣна привезъ что сила! Вотъ, вотъ онъ, батюшка, онъ! Разъ, два....

Въ лѣсной дали, отдаваясь эхомъ, послышался тихій колокольный звонъ....

— Вонъ у отца Алексѣя колоколенка звонитъ. Сторожекъ выйдетъ, хоть ты ночью, хоть когда, и всѣ-то тебѣ часики отзвонитъ.... Всѣ-то часики!… А! Вотъ, и кукушечка, по лѣсу раздается. Разъ! Только и было.....

— Годъ тебѣ жить, старичокъ только, тихонько сказалъ Ельновскій, улыбаясь.

— Пожилъ, пожилъ! Какъ Господу угодно! Пожалуй что и пора старымъ костямъ на покой, батюшка! Я и то все молюсь, Жду: какъ Господи по душу пошлетъ....

Старикъ началъ что-то бормотать и креститься. Оба долго молчали.... Ночь плыла, влажная и тихая....

— Что это у насъ, Антонушка, съ вашими не выходитъ, началъ наконецъ Ельновскій.

— Что не выходитъ? что не выходитъ? разсѣянно повторилъ старикъ, думая очевидно о другомъ и, какъ бы отстраняя отъ себя это, перемѣнилъ разговоръ.

— А вѣдь эту избу-то мы твоему дѣдинькѣ строили. Какже! Это вотъ все моего топора дѣло. Онъ, какъ тогда пріѣзжалъ сюда, мы ее и строили....

Темное, полузабытое семейное преданіе мелькнуло въ памяти Ельновскаго.... То было преданіе стараго времени, мрачное и не совсѣмъ для него понятное.... Онъ вспомнилъ портретъ дѣда въ спальнѣ у матери, похожій на всѣ подобные портреты, въ какомъ-то красномъ кафтанѣ, но со строгими, огненными, черными глазами, которые его еще ребенка преслѣдовали бывало по цѣлымъ днямъ. Потомъ вспомнилъ его же миніатюру, въ большомъ медальйонѣ матери, на золотѣ, и тѣ же глаза мрачно смотрѣли на него изъ-подъ чернаго монашескаго клобука, выступая изъ сверкающаго золота медальйона.... Вотъ замелькали картины дѣтства, и задумавшись смотрѣлъ онъ на мѣсяцъ, который ярко и спокойно свѣтилъ, высоко подымаясь на хрустальное небо. На высокой подоконной травѣ зажглись свѣтляки, и потянулись туманы надъ рѣкой, точно клубящаяся толпа полупрозрачныхъ, бѣлыхъ видѣній. Въ одномъ только мѣстѣ поперегъ всей рѣчки, сверкала и безпокойно пѣнилась вода, клубясь въ туманномъ свѣтѣ и билась въ камни пустыннаго перебора....

— Когда вы строили избу эту, ты не помнишь ли, какъ дѣдъ пріѣзжалъ сюда, тихо спросилъ онъ.

— Какъ не помнить, батюшка, сказалъ старикъ, казалось, отвѣчая не только ему, сколько своимъ собственнымъ, далекимъ воспоминаніямъ…

IV.

— Дорожки тогда не теперешнія стояли, словоохотливо продолжалъ Антонъ, — ноньче вотъ отъ Кузнецова Логу лѣсъ по рѣкѣ повырубили, опять мощенкой да хворостомъ, мѣсто сухое стало, проѣздъ-отъ есть. И посредникъ, тоже бока-то не охота ломать, понуждаетъ все. Вы, говорить, ради пользы общественной. Даже столбики такіе невеличеньки съ чиферками наставили.... Ну онъ это ѣдетъ, утѣшается.... А тогда отъ самаго Логу по всей Ябренкѣ, и ни! Непроѣздно было! Мы сами просѣку какъ сдѣлаемъ, которое дерево получше настройку, да бывало, по пнямъ все и ходимъ, али на корень, а то утопнешь.... совсѣмъ.... Только зимняя ѣзда и была. И жили мы тутъ, чудное дѣло, ровно ни за кѣмъ. Они и ноньче ѣздить-то сюда неохочи.... Какъ пріѣхалъ, кричитъ: собирай скорѣй по гривнѣ, ѣхать молъ надо! И дорогу-то клянетъ и уѣхать-то наровитъ.... А тогда, какъ мы господскіе были, мы ровно мало и чиновниковъ-то у себя видѣли.... Оброкъ бывало собираетъ вотъ дѣдъ мой, — старостой онъ у насъ былъ, — пошлетъ: только и есть.... Гдѣ теперь вотъ каменная церковь стоитъ, построили мы своими руками тогда малую церковку деревянную и украсили ее, и все. Бывало всей деревней за ней смотримъ. Попортилось что, либо крылечко сѣло, сейчасъ міромъ плотниковъ наряжаютъ. Старухи бывало къ каждому празднику сейчасъ мыть и стѣнки и полы.... Така-то прибранная была церковка! Очень это старухи плакали, какъ ее ломать тогда баринъ велѣлъ, я, говоритъ, новый храмъ построю. Однако ноньче къ этому храму мы привыкли давно. Таково-то хорошо было, благолѣпна… въ этой церковкѣ.... Старый, старичокъ былъ у насъ отецъ Аѳанасій, какъ умирать сталъ, накрѣпко наказалъ: «смерть моя пришла, братцы, говоритъ, похороните около самой этой нашей церкви. Вѣкъ, говоритъ, я въ ней служилъ, вѣкъ и лежать подлѣ буду....» жили мы такъ-то тихо въ селѣ своемъ, ровно подъ покровомъ у церковки нашей, у милостивой: ни разу никого мы не видали. А тутъ вдругъ объ баринѣ вѣсть пала — ѣдетъ.... Господь посѣтилъ горемъ, у насъ въ дому это самое лѣто старикъ мой дѣдъ все недомогался. Пришелъ съ поля вечеркомъ и говоритъ отцу; «ты, говоритъ, скажи, поди, чтобы сходку скликали, старосту выбирать — ему, говоритъ, деньги и всѣ бумаги сдамъ. Мнѣ, говоритъ, что-то мочи нѣтъ. Да попроси отца Филиппа чтобы напутствовалъ.» Строгой былъ старикъ — бѣда! Отецъ пошелъ сказать крестьянамъ объ этомъ, а дѣдъ свѣчку зажегъ и лампаду — молиться сталъ. Я тоже съ отцомъ пошелъ. Видимъ кучкой стоятъ наши, и человѣкъ старый, дорожный какой-то съ ними, котомка на плечѣ и съ палкой.... Обритый самъ, а картузъ высокій такой. И говоритъ человѣкъ тотъ: посланъ отъ барина — ѣдетъ молъ къ вамъ самъ, за Кузнецовскими остановился. Тутъ какъ отецъ про дѣда сказалъ, всѣ къ намъ въ избу. А дѣдъ въ чистой рубахѣ ужь легъ на лавку. Не шевелится: «Простите меня братцы!» говорите. Тутъ всѣ къ нему подходить стали, за попомъ послали — пріобщился, исповѣдался и въ чистотѣ Богу душу отдалъ. А какъ про барина ему сказали, велѣлъ идти съ хлѣбомъ-солью міромъ на встрѣчу къ Кузнецову. Такъ наши и порѣшили идти. А человѣкъ тотъ, его старикъ Осипъ, тоже съ нами. Пошли мы это на встрѣчу съ хлѣбомъ-солью. Дождичекъ это пошелъ. Бабы, дѣвки насъ за отвода, по лѣсу провожаютъ. Думаютъ и ни вѣсть что будетъ. Баринъ богачъ былъ — вашъ дѣдъ-отъ. Сколько деревень его однихъ здѣсь было. Потомъ ужь послѣ него все это подѣлили.... Не доходя Кузнецова верстъ пять, у самаго у Лога, по просѣкѣ, видимъ: тарантасъ новый такой застрялъ по ступицу. Кони господскіе, добрые кони — бьются сердечные, ничего подѣлать не смогутъ. Самъ баринъ въ полушубкѣ, въ расшитомъ такомъ и въ шапкѣ въ собольей, грозенъ ходитъ это; высокій такой, коренника всего кнутомъ изсѣкъ самъ, да что подѣлаешь! Дороги-то вѣдь извѣстно какія. Диву дались какъ и за Кузнецово-то забрался. Кучерокъ ходитъ кругомъ — попробуетъ плечомъ это — ну и броситъ. Увидалъ насъ баринъ. «Кто вы такіе?» "Ельновскіе-молъ, такъ и такъ. Сидитъ на пню, ровно ничего не слышитъ. А? Что? Все спрашиваетъ. Распрягли мы коней, принялись за тарантасъ, тронули на плечо — анъ тутъ колеса-то и разсыпься.... Этакой-то грѣхъ! Увидалъ баринъ, гнѣвенъ сталъ. «У кого, говоритъ, топоръ есть? Давай сюда!» Мы таки побоялись однако, народъ лѣсной, безъ топорика рѣдко хаживали.... Взялъ онъ топоръ и давай тарантасъ въ щепы щепать, такъ-то ловко щепалъ, только потрескиваетъ. «Неси хворостъ!» Нанесли. Онъ, дивикось что, — взялъ костеръ сложилъ, да и запалилъ. Такъ все и сгорѣло. Потомъ сѣлъ верхомъ, кучерка, да Осипа на конь тоже посадилъ — къ намъ и поѣхалъ. Опять-таки не доѣзжая Ельновки, на самомъ этомъ мѣстѣ остановился. «Это, говоритъ, мой лѣсъ?» А тогда еще тугъ дремуче-непроходно было!… Все, говоримъ, батюшка, твое, отъ самаго Кузнецова вплоть до Дальняго Перебору, все твое-молъ. Поглядѣлъ это, а потомъ и велѣлъ намъ на самомъ этомъ мѣстѣ избу ставить. Мы кое-съ помоложе сами, кое-съ у дому дѣло было, работниковъ принаняли, живой рукой поставили. Зажилъ тамъ нашъ баринъ. И чудное дѣло было это, Господи, Господи! Какъ вспомнишь. Хаживалъ я къ кучерку его, Василію. Смиренный такой былъ, ровно напуганный; все бывало молчитъ, какъ сидимъ мы внизу. А баринъ все одинъ на верху ходитъ, все ходитъ надъ нами тамотко, тукъ да тукъ, тукъ да тукъ.... Осипъ-старикъ это лежитъ бывало хмурный такой на лавкѣ, говоритъ тоже совсѣмъ мало: равно чумные они всѣ какіе, а либо бѣда какая надъ ними. А тутъ еще баринъ. Разъ сижу внизу тамъ — вдругъ къ намъ самъ вошелъ. Мы встали, а онъ ровно никого не видитъ. «Василій, говорите, вотъ вамъ съ Осипомъ записка, идите вы къ зятю, по самой этой запискѣ, онъ вамъ вольную выправитъ. Спасибо за службу.» Василій въ ноги ему поклонился, и Осипъ тоже въ ноги и молитъ: «Батюшка, оставь, говорить, меня при себѣ, пущай онъ идетъ, онъ человѣкъ молодой, а мнѣ воля какая? И на свѣтѣ-то много ли маяться осталось говорить, а безъ тебя мнѣ не жить....» Плачетъ старикъ. Баринъ ему на это «спасибо», повернулся на верхъ это и замолчалъ опять. Василій ушелъ, а мужички-то все боялись барину докучать, ни съ кѣмъ-то ничего онъ не говорите, такой-то пасмурный. Осипъ-то и проситъ меня «хоть ты ходи». Я все къ нему и ходилъ, и баринъ ужь меня признавать сталъ, «здравствуй-молъ, Антонъ!» Въ церковкѣ нашей ни одной службы не пропускалъ. Въ углу на колѣнки станетъ, такъ и не встаетъ всю службу, все въ землю, въ землю.... А тутъ съ отцомъ Филиппомъ разъ заговорилъ, храмъ во имя Варвары Великомученицы строить, вотъ этотъ самый! И деньги далъ и въ городъ хлопотать было поѣхалъ. А въ городъ-отъ, говорятъ дочка его съ мужемъ пріѣхали, видѣлись съ нимъ. Однако не долго онъ тамъ побылъ, опять пріѣхалъ, да ужь въ рясѣ, въ черной ровно монахъ, отъ Кузнецова пѣшкомъ шелъ. А тутъ и храмъ строить начали, и осень подошла. А тутъ и его старикъ Осипъ померъ. Такой-то дождикъ былъ какъ его хоронили, бѣда! Баринъ пуще еще затосковался. Въ церкви разъ и говоритъ мнѣ: «Побудь, Антонъ, пока со мной. Я въ монастырь иду, не долго пробуду здѣсь. Совсѣмъ, говоритъ, я одинъ сталъ....» Я самъ только что тогда женился, жена молодая реветъ! Извѣстно баба-дура, боится. Однако сталъ жить у него.... И Господи, грѣхъ какой былъ! Да что и говорить, вдругъ остановился Антонъ.