Преступница (Ауэрбах) — ДО

ПРЕСТУПНИЦА.

Это было въ 6* году. Благотворительность входила уже въ моду; и въ провинціи, и въ нашемъ губернскомъ городѣ составлялись общества посѣщенія бѣдныхъ; создавались безплатныя и воскресныя школы, устраивались пріюты, богадѣльни и т. п.

Губернаторъ, на одномъ изъ баловъ, даваемыхъ въ пользу еще долженствующей устроиться дѣтской больницы, предложилъ одной изъ мѣстныхъ аристократокъ заняться острогомъ и содержимыми въ немъ женщинами и дѣтьми. Аристократка ухватилась за эту мысль, какъ за нѣчто совершенно новое, оригинальное. Кузина ея, дѣвица лѣтъ сорока пяти, сидѣвшая подлѣ нея и старавшаяся дѣлать видъ, что она является въ обществѣ подъ покровительствомъ замужней старшей родственницы, хотя эта родственница была гораздо моложе ея, услыхавъ о предложеніи губернатора, припрыгнула даже на стулѣ отъ удовольствія, и обѣ онѣ поспѣшили предложить двумъ мимо проходившимъ дамамъ сотрудничать имъ. По правдѣ сказать, ни самъ губернаторъ, ни аристократка, ни ея будущія сотрудницы не сознавали ясно, что собственно требуется отъ патронокъ острога. Губернаторъ заговорилъ объ этомъ только потому, что было уже далеко за полночь. Онъ усталъ любезничать въ продолженіи вечера съ молодыми женщинами, за которыми очень усердно ухаживалъ, несмотря на свои шестьдесятъ лѣтъ, и, подсѣвъ къ аристократкѣ, женщинѣ не первой молодости, пользовавшейся репутаціей большой умницы, много читающей и интересующейся всѣми серьезными вопросами, почувствовалъ, что ему нужно сказать ей что нибудь такое, что бы свидѣтельствовало о томъ, что и онъ, губернаторъ, человѣкъ умный, интересующійся серьезными вопросами. Вотъ онъ и заговорилъ объ острогѣ, гдѣ былъ случайно утромъ на нѣсколько минутъ, и гдѣ его обдали такимъ запахомъ, отъ воспоминанія о которомъ онъ не могъ отдѣлаться даже, среди благоухающей бальной залы. Аристократка имѣла дѣйствительно доброе сердце, и ей понравилось благодѣтельствовать человѣчеству на этомъ новомъ поприщѣ; а кузина ея, княжна Л., потому пришла въ такой неописанный восторгъ отъ предложенія губернатора, что недавно прочитала въ какомъ-то французскомъ журналѣ біографію Елизаветы Фрей, и съ особенною любовію остановилась на пріемѣ, сдѣланномъ ей, въ бытность ея въ Парижѣ, королевой Франціи; къ тому же, княжна была женщина религіозная, страстно любила читать проповѣди на иностранныхъ языкахъ и давно жаждала попробовать силу собственнаго краснорѣчія, на что ей теперь представлялся отличный случай. Она, тутъ же на балу, рѣшила, что будетъ объяснять заключеннымъ Священное Писаніе, и при этомъ случаѣ постарается смягчить ихъ сердца и внушить имъ, въ чемъ заключаются истинныя обязанности христіанина. Двѣ другія барыни, изъявившія готовность сопровождать въ острогъ ихъ сіятельства, были жены чиновниковъ, страстно желавшія попасть въ губернскія аристократки и ухватившіяся за этотъ случай, какъ за возможность стать въ близкія отношенія въ первой дамѣ города.

— Но, mesdames, вѣдь, намъ необходимо пригласить еще кого нибудь, говорила княгиня. — Нужно, чтобы въ понедѣльникъ ѣздили двѣ и въ четвергъ двѣ; между тѣмъ, какъ одна будетъ заниматься съ взрослыми, другая будетъ учить грамотѣ дѣтей. Я сама неспособна ни на то, ни на другое, и хотѣла бы только наблюдать за порядкомъ, направлять, — словомъ....

— Конечно, конечно! перебили ее. — Да вотъ m-Ile R. не откажется. И всѣ направились къ m-lle R., старѣющейся дѣвицѣ, старавшейся изо всѣхъ силъ поддержать вѣру въ свою молодость посредствомъ постояннаго изображенія самой современной современности во всѣхъ ея рѣчахъ и поступкахъ.

Я, сидя не вдалекѣ отъ того мѣста, гдѣ велись всѣ эти переговоры, вдругъ почувствовала непреодолимое желаніе примкнуть къ этому кружку, не потому, чтобы онъ мнѣ нравился (я его почти не знала тогда и оцѣнила только впослѣдствіи за общинъ дѣломъ), не потому, чтобъ я надѣялась принести пользу меньшей братіи, — мнѣ просто вдругъ показалось ужасно любопытно поглядѣть на этихъ затворниковъ, послушать ихъ рѣчей, поприсмотрѣться къ ихъ житью-бытью. Я подошла къ дамамъ и предложила имъ свои услуги, какъ сверхштатная, обѣщая дѣлать все, что мнѣ придется по силамъ, и въ случаѣ нужды, замѣнять ту изъ нихъ, которой нездоровье или какія либо домашнія обстоятельства помѣшали бы явиться въ острогъ въ назначенный день. Предложеніе мое было принято съ удовольствіемъ, и въ первый же понедѣльникъ княжна заѣхала за мной, прося замѣнить m-lle O., взявшуюся заниматься съ дѣтьми, но страдавшую въ эту минуту флюсомъ. Я наскоро собрала кое-какія картины и книги моихъ дѣтей, и мы отправились.

Никогда не забуду я того страннаго, сжимающаго сердце чувства, которое охватило меня при первомъ знакомствѣ моемъ съ острогомъ. Мы ѣхали туда яснымъ февральскимъ утромъ (кажется, это было на первой недѣлѣ поста). Стояла оттепель, солнце ярко свѣтило, воробьи весело чирикали; на шоссе дорога уже почернѣла, но на поляхъ снѣгъ стлался еще бѣлой блестящею скатертью; въ городѣ всюду раздавался колокольный звонъ, призывавшій къ обѣднѣ; все было какъ-то весело, празднично, точно радовалось первому вѣянію весны и вызывало добрыхъ людей на свѣжій воздухъ. Проѣхавши заставу, мы оставили шоссе и черезъ двѣ минуты карета наша, съ трудомъ протащившаяся нѣсколько шаговъ по глубокому снѣгу плохо наторенной дороги, остановилась у воротъ тюремнаго замка. Мы показали наши пропускные билеты; солдатъ впустилъ насъ во дворъ и поспѣшилъ запереть за нами дверь. При входѣ въ самый острогъ, насъ встрѣтилъ смотритель, видимо, предувѣдомленный о нашемъ пріѣздѣ и весьма недовольный этимъ новымъ непрошенымъ контролемъ. Онъ ввелъ насъ по лѣстницѣ, отворилъ дверь въ коридоръ, раздѣлявшій все женское помѣщеніе на двѣ половины, и пригласивъ взойти, принялся тщательно запирать на замокъ наружныя двери. Затѣмъ онъ провелъ насъ въ одну изъ камеръ, преобразованную, по распоряженію начальства, въ класную комнату. Объ этомъ ея назначеніи ясно свидѣтельствовали двѣ большія черныя доски, поставленныя по угламъ ея, и нѣсколько кусковъ мѣлу и губки, покоившихся на чисто вымытыхъ нарахъ. Мы сняли свое теплое платье. Смотритель засуетился, не зная, сакъ получше положить синій бархатный салопъ княжны, и затѣмъ, превратившись весь въ выраженіе глубокаго почтенія, спросилъ, что имѣетъ приказать теперь ея сіятельство. Княжна выразила желаніе пройти сперва по всѣмъ женскимъ комнатамъ, чтобъ ознакомиться съ людьми, съ которыми мы будемъ имѣть дѣло. Мы отправились. Смотритель шелъ впереди и поочередно открывалъ двери камеръ, въ которыхъ насъ всюду встрѣчалъ все тотъ же ужасный запахъ, заставлявшій княжну поминутно подносить къ носу свой раздушенный батистовый платокъ, — все тѣ же нары, заваленныя грязными подушками и еще грязнѣйшимъ тряпьемъ, — все тѣ же женскія фигуры, облеченныя въ неуклюжее острожное платье, съ понурыми головами, съ выраженіемъ на лицахъ какого-то недоумѣнія и гнетущей скуки. Онѣ не радовались нашему приходу, не негодовали на насъ; онѣ не удостоивали даже своего любопытства насъ, пришельцевъ изъ другаго, свободнаго міра. Имъ все было равнодушно. Онѣ кланялись намъ какъ-то форменно, точно говорили: что же, посмотрите на насъ, да и проходите скорѣй: вамъ здѣсь не мѣсто! По мѣрѣ того, какъ мы подвигались впередъ, у меня на душѣ становилось все тяжелѣе и тяжелѣе. Мнѣ было почему-то неловко, совѣстно, точно мы ворвались сюда непрошеными гостями, навязываемъ людямъ какую-то новую пытку, да еще, пожалуй, воображаемъ, что эти люди пустятъ насъ въ свой сокровенный внутренній міръ, и мы будемъ чему-то поучать, въ чемъ-то утѣшать ихъ. И съ какого права мы беремся за это?.. Развѣ мы лучше ихъ? думалось мнѣ. — И развѣ, для предотвращенія зла, здѣсь надобно дѣйствовать, гдѣ люди сидятъ, уже переживши жизнь и испортивши ее себѣ до непоправимости? Да еслибъ и можно было кого нибудь исправить, кого нибудь утѣшить, — гдѣ взять на это силы и умѣнья? Развѣ мы знаемъ, какъ подойти къ этимъ людямъ, знаемъ ихъ нужды, страсти и желанія, знаемъ ихъ языкъ и образъ жизни, — мы, вѣчно живущіе отъ нихъ такъ далеко, что почти такъ же мало имѣемъ съ ними общаго, какъ съ людьми совершенно чуждыхъ намъ, отдаленныхъ странъ? Я тутъ же рѣшила, что возьму на себя только занятія съ самыми маленькими ребятами, дѣтьми лицъ, отправляемыхъ на поселеніе, и содержимыми въ острогѣ вмѣстѣ съ родителями до поры до времени. Дѣтей этихъ мы застали всѣхъ съ матерями въ двухъ особыхъ камерахъ, воздухъ въ которыхъ былъ еще невыносимѣе; но все же у нихъ было свѣтлѣе и привѣтнѣе. Дѣти и здѣсь оставались дѣтьми. Нашъ приходъ на минуту смутилъ ихъ; но не успѣли мы перекинуться съ женщинами двумя, тремя ласковыми словами по поводу ихъ грудныхъ ребятъ, какъ во всѣхъ концахъ комнаты зазвенѣлъ дѣтскій смѣхъ и говоръ; русыя головки, съ открытыми отъ удивленія устами, стали высовываться изъ-подъ наръ, появляться изъ-за юбокъ матерей; и затѣмъ, освоившись немного съ доселѣ невиданными гостями, дѣти безъ церемоніи стали брать насъ за руки, разсматривать наши кольца, ловить насъ за платье, — словомъ, распоряжаться съ нами, какъ со старыми добрыми знакомыми, съ которыми имъ хотѣлось бы поиграть. Мнѣ показалось, что княжна почувствовала себя очень облегченной, когда я избавила ее отъ всѣхъ этихъ проявленій вновь возникавшихъ симпатій, предложивши дѣтямъ идти въ класную комнату. Они весело и довѣрчиво побѣжали за мной, и мы, для перваго знакомства, въ продолженіи всего времени, что княжна занималась со взрослыми, разсматривали картинки, расказывали сказки, играли въ разныя игры. Я, впрочемъ, и впослѣдствіи не учила ихъ. Они учились у тѣхъ двухъ дамъ, которыя исключительно взялись заниматься этимъ дѣломъ и, дѣйствительно, дѣлали его хорошо. Я же, какъ сказала выше, начала ѣздить сюда, движимая непреодолимымъ любопытствомъ ознакомиться съ этимъ доселѣ невѣдомымъ мнѣ міромъ, и теперь продолжала только присматриваться и прислушиваться ко всему, стараясь никому не мѣшать. Много интересныхъ лицъ видѣла я тамъ, много обрѣла симпатій, за которыя сама платила горячею симпатіей, но не объ этомъ теперь рѣчь. Мнѣ хочется только расказать здѣсь исторію одной женщины, которая не сразу бросилась мнѣ въ глаза, но, при ближайшемъ съ нею знакомствѣ, возбудила во мнѣ не только искреннее участіе, но и глубокое удивленіе. Женщину эту звали Ариной. Она была крестьянка одного изъ большихъ селъ Н—го уѣзда и содержалась въ острогѣ за воровство. Все это я узнала отъ другихъ женщинъ, которыя расказали мнѣ объ этомъ не съ цѣлью посплетничать или назлословить, а такъ, какъ-то къ слову пришлось. Не знаю, любили ли Арину? Она держала себя какъ-то сдержанно, особнякомъ; я не помню, чтобъ я когда нибудь видѣла ее разговаривающею съ кѣмъ нибудь. Съ какимъ-то тихимъ, спокойнымъ участіемъ выслушивала она то, что сообщали ей другіе о своихъ нуждахъ и заботахъ, и отвѣчала ласково; но сама, кажется, ни съ кѣмъ не разговаривала. Всѣ женщины въ острогѣ уважали ее и постоянно выбирали ее въ старостихи; а мущины не только не позволяли себѣ относительно ея никакихъ неумѣстныхъ выходокъ, но даже при ней и съ другими бабами не смѣли заигрывать. Это я слышала отъ тѣхъ же женщинъ, которыя при этомъ случаѣ расказали мнѣ, что съ осени поступилъ въ острогъ дворянинъ, который Аринѣ сначала было прохода не давалъ, все на любовь склонить старался; но съ чѣмъ пріѣхалъ, съ тѣмъ и отъѣхалъ, говорили, смѣясь, бабы. Арина не была особенно красива. Ей было, можетъ быть, 23—24 года. Она была высокая, статная женщина, съ хорошо развитою грудью, довольно большими, но красивыми руками, тонкими каштановыми волосами, гладко причесанными спереди и спрятанными подъ бѣлымъ платкомъ, которымъ она всегда повязывалась. Блѣдная, похудѣлая, утомленная затворническою жизнію, съ усталымъ взглядомъ большихъ сѣрыхъ глазъ и тонкими губами, почти никогда не раскрывавшимися улыбкой, она казалась и старше своихъ лѣтъ, и какъ-то надломленной; но стоило вообразить себѣ ее на свободѣ, при сколько нибудь благопріятной обстановкѣ, и вы чувствовали, что она тотчасъ должна была преобразиться въ сильную, мощную женщину, которая потребуетъ отъ жизни и труда и наслажденья. Она, впрочемъ, и въ острогѣ старалась не сидѣть безъ дѣла, и я въ первый разъ видѣла ее оживленною въ тотъ день, когда мы пріѣхали въ острогъ съ благодатной вѣстью, что губернаторъ разрѣшилъ дать всѣмъ женщинамъ въ острогѣ все нужное для шитья и вязанья. Оказалось, что Аринѣ хорошо было знакомо то и другое, и она тотчасъ вызвалась заправлять всѣмъ и обучать тѣхъ, которыя никогда не занимались такою работой. Я часто встрѣчалась въ острогѣ съ Ариной, иногда случалось перекидываться съ нею словомъ, двумя; я угадывала въ ней недюжинную натуру, но это-то и мѣшало нашему сближенію: я еще съ большею робостью относилась къ ней, чѣмъ къ другимъ острожнымъ, а она сторонилась отъ меня, думая, быть можетъ, что я не съумѣю отличить ее отъ другихъ. Однажды, кажется, это было на четвертой или пятой недѣлѣ поста, въ то время, какъ я сидѣла на нарахъ, окруженная десяткомъ ребятъ, жадно слушавшихъ какой-то расказъ о далекой, невѣдомой имъ странѣ, — дверь тихо скрипнула, и на порогѣ показалась Арина. Она спокойно подошла къ намъ и попросила позволенія послушать. Я пригласила ее сѣсть и продолжала свой расказъ. Я показывала дѣтямъ картину, изображавшую видъ Италіи, и по этому поводу говорила объ Италіи, расказывала объ ея климатѣ, о великолѣпной растительности, о вѣчно голубомъ небѣ, о благоухающихъ померанцевыхъ рощахъ, о великолѣпныхъ плодахъ, о прекрасномъ морѣ съ его синими, прозрачными волнами, и тутъ же вплетала исторіи о разныхъ дѣтяхъ, живущихъ въ этихъ странахъ. Дѣти слушали съ видимымъ удовольствіемъ; даже Арина удостоила расказъ мой своимъ вниманіемъ и дослушала его до конца, не сводя съ меня глазъ. Когда я кончила, она спросила меня: «Что же, людямъ тамъ хорошо жить?» и, не дождавшись отвѣта, прибавила: «Все, чай, то же, что и у насъ. Есть богатые и бѣдные, ученые и неученые, умные и глупые, счастливые и несчастные». Я должна была отвѣтить утвердительно. «То-то, сказала она: — вотъ и хорошую страну Богъ создалъ, а зло-то все, видно, отъ людей, а люди-то, видно, вездѣ все тѣ же».

Меня поразило замѣчаніе Арины, — такъ она все это говорила просто, сознательно и въ такихъ выраженіяхъ, какими не говорятъ простыя крестьянки. Она помолчала съ минуту; но между тѣхъ, какъ я завязывала глаза одному мальчугану для начинавшихся жмурокъ, спросила меня, не могу ли я научить ее писать. Читать-то, говорила она, она давно научилась, когда ей было лѣтъ четырнадцать, и теперь можетъ читать и понимать все прочитанное; но писать ее никогда порядкомъ не учили, а ей кажется, что это ей очень могло бы пригодиться. Просила она тѣхъ барышень, что учатъ грамотѣ ребятъ, да онѣ отказались, такъ какъ съ ней надо заниматься отдѣльно. Это собственно и послужило къ нашему сближенію, приведшему насъ скоро къ такой интимности, которая въ одинъ прекрасный день развязала мой языкъ до того, что я осмѣлилась спросить, какимъ образомъ могло случиться, что такая женщина, какъ она, попала въ острогъ за воровство. Вопросъ этотъ, не смотря на наши хорошія отношенія, видимо озадачилъ ее. Щеки ея зардѣлись, и она поглядѣла на меня какъ-то укоризненно; но, скоро оправившись отъ перваго смущенія, отвѣтила мнѣ: «Что же, вамъ я бы расказала, пожалуй, если вамъ хочется знать; кстати и вы бы мнѣ сказали, какъ, по-вашему, хорошо ли я это сдѣлала или нѣтъ; только, вѣдь, не зная всей моей жизни, вамъ ужь это очень чудно покажется».

— Такъ ты раскажи всю жизнь съ самого дѣтства, просила я, еще болѣе заинтересованная проступкомъ моей странной подруги. — Мнѣ интересно будетъ послушать, и тебѣ, можетъ быть, пріятно будетъ вспомнить прошлое, дѣтство, молодость.

— Мало отъ нихъ радости-то было, перебила меня Арина: — кто круглою сиротой растетъ, тому трудно на свѣтѣ живется; а я своихъ родителей и не помню. Да извольте, я раскажу вамъ все по порядку, коли вамъ слушать не скучно.

И она расказала мнѣ слѣдующее, конечно, не въ той послѣдовательности, въ которой передаю расказъ я, — послѣдовательности, невозможной при тѣхъ обстоятельствахъ, при которыхъ намъ приходилось бесѣдовать. Хотѣлось бы мнѣ передать тотъ языкъ, которымъ говорила Арина, расказывая о событіяхъ своей жизни и своихъ ощущеніяхъ. Не знаю, удастся ли что.

I.

Мнѣ пошелъ только пятый годъ, когда на одной недѣлѣ померли мои батюшка и матушка. У насъ на селѣ только-что появилась холера. Было это лѣтомъ, въ самую страдную пору. Матушка занемогла съ утра. Ни отцу, ни старшему братишкѣ моему некогда было оставаться при больной; да она, можетъ, и не думала, что ей ужь такъ очень плохо станетъ. Все село спѣшило въ поле убирать хлѣбъ; уѣхали и они, оставивъ меня при матушкѣ. Когда они вернулись вечеромъ, они застали меня въ сѣняхъ; я играла съ любимою своей кошкой и сказала, что мать давно уже спитъ. Они взошли въ избу и нашли ее мертвою. Все это мнѣ расказывала моя тетка, Дарья, къ которой отецъ отвелъ меня тотчасъ послѣ похоронъ матушки, прося ее оставить меня у себя, хоть на время, а то онъ рѣшительно не зналъ, что дѣлать съ такимъ малымъ ребенкомъ, да еще въ рабочую пору. Къ вечеру того же дня занемогъ и онъ; а черезъ день и его снесли на погостъ и положили рядомъ съ матушкой. Братишку моего баринъ приказалъ взять во дворъ, а потомъ отправилъ въ городъ въ ученье. А я такъ и осталась у тетки.

Тетка моя была не злая женщина, говорила Арина, не била она меня, не тиранила; только бѣдна она была сердечная. Мужъ непутевый ей какой-то попался; семья большая, такъ не до меня ей было: своихъ горей не перегорюешь, а тутъ еще я навязалась. Своихъ дѣтей кормить почитай что нечѣмъ, а тутъ еще чужой ротъ ѣсть проситъ. Ну, бывало, посадитъ она насъ за столъ, щи или молоко хлѣбать, и наровитъ чашку-то поставить такъ, чтобы своимъ дѣтямъ поближе, а мнѣ подальше было. Пока я съ своей-то ложкой въ чашкѣ дотянусь, а ея дѣти по два, да по три раза зачерпнутъ и въ ротъ положатъ. Что же дѣлать, я теперь ее въ этомъ не виню, а тогда… куда какъ мнѣ это горько бывало. Случалось тоже, что придетъ дядя домой хмѣльной, на насъ, ребятъ, не вѣсть за что, накинется. Она своихъ-то наровитъ скорѣй убрать, да припрятать, а я одна и отдувайся за все, про все. Какъ уймется дядя, завалится спать, позоветъ это меня тетка, станетъ утѣшать: «Ты, молъ, не печалься, не обижайся, Арина! Вѣдь онъ все же кормилецъ твой, безъ него ты бы съ голоду поколѣла». И что она больше говоритъ, то я больше плачу. «У! бывало, скажетъ тетка, — окаянная, и лаской-то ее не уймешь!» А я такъ думаю: Господи! какая же это ласка: дядя меня обругалъ, тетка то и дѣло кускомъ хлѣба попрекаетъ, да еще дивится, что я плачу. — Глупа я была тогда, не понимала, что не съ радости и они-то это дѣлаютъ. И дядя пьетъ съ горя, что никакъ не справится: семья большая, дѣти все мелюзга, оброкъ такой, что не уплатишь его, чтобы коровку или лошадь со двора не свести; а теткѣ и вовсе жить тошно приходится.

Такъ и жила я у нихъ. Зиму трудно мнѣ было. Няньчу, бывало, теткиныхъ ребятъ, а подростать стала, въ хозяйствѣ подсобляю: и воду и дрова таскаю, и бѣлье на рѣкѣ мою, все вмѣстѣ съ теткой. Ея старшія дѣвочки попримерли еще до меня, и была я у нихъ старшая дѣвочка въ дому тогда. А на бѣду, что ни годъ, тетка приноситъ ребенка; да бывало, какъ дѣло-то это случится зимой или осенью, она, бѣдная, болѣетъ, болѣетъ, и конца этому нѣтъ; а между тѣмъ все лежитъ на мнѣ: какъ знаешь, такъ и справляйся. А была я такая маленькая, да щедушная, что, кажется, кабы не довелось мнѣ на другую жизнь попасть, я бы и въ вѣкъ не выросла. Лѣтомъ мнѣ было много лучше жить. Тетка отдавала меня въ наймы — барскую птицу стеречь, и я, бывало, цѣлыми днями сидѣла за огородами съ младшимъ изъ теткиныхъ ребятъ, котораго мнѣ все-таки приходилось няньчить; и тутъ-то мнѣ была воля вольная: никто меня не бранитъ, никто не попрекнетъ. Сижу я себѣ одна на вольномъ воздухѣ, на зеленой травѣ: кругомъ все цвѣтетъ; заплачетъ ребенокъ, — я ему цвѣточковъ нарву, или на птицъ стану показывать, — онъ какъ разъ и займется и ревѣть перестанетъ; а заснетъ онъ, лягу я возлѣ него, гляжу въ небо: такъ-то тамъ ясно, да хорошо, что, кажется, вѣкъ бы глядѣла, не наглядѣлась. Случалось, правда, что, забывшись, не досмотрю за своимъ стадомъ, да какъ-то Богъ миловалъ: большихъ бѣдъ не было, а за малыя господа не взыскивали. Добрые они были, наши господа-то. Бывало, маленькія барышни придутъ ко мнѣ на лугъ, гусенятокъ посмотрѣть: онѣ ихъ очень любили. Поймаю я имъ ихъ, посажу на ручки, а они-то радуются, смѣются, точно и не вѣсть что увидали. Потомъ оботрутъ ручки платочками, поблагодарятъ онѣ меня, иной разъ дадутъ бубликъ или пряникъ. Только, если когда до меня дотронутся, то опять вытрутъ ручки, и пойдутъ себѣ чинно съ своей няней нѣмкой домой. И такія онѣ были хорошенькія, да нарядныя, и такъ онѣ ласково разговаривали, что я бывало только смотрю имъ вслѣдъ, да думаю: Господи, хоть бы мнѣ одинъ денекъ побыть барышней, поносить такое платье, пожить въ такихъ хоромахъ! Кругомъ у нихъ садъ; въ саду прудъ съ серебряными рыбками; я какъ-то сама видѣла, какъ барышни кормили ихъ бѣлымъ хлѣбомъ, когда насъ, ребятъ, позвали разъ туда грядки съ цвѣтами полоть. И какъ въ то время барыня пѣла и на какомъ-то инструментѣ играла, такъ этого я въ вѣкъ не забуду. Послѣ мнѣ батюшка попъ объяснилъ, что это арфа была, такая, на какой царь Давидъ игралъ. Вотъ такъ-то, бывало, идетъ лѣто; а какъ станетъ все вянуть на лугу, какъ потянетъ паутина по полямъ и садамъ, пойдутъ утренники, или зарядитъ дождикъ, такой холодный да частый, что всю, бывало, до костей пронизываетъ, — встоскуется мое сердце: чуетъ оно, что опять скоро запрутъ меня какъ птицу въ клѣтку, не плоше моихъ гусей да индюшекъ, которыхъ я все лѣто стерегла. Иной разъ сижу я такъ-то, гляжу на нихъ, — и ихъ-то мнѣ станетъ до смерти жалко. Я-то, думаю, хоть жива буду, опять весны дождусь, опять сюда приду, а васъ, бѣдненькихъ, и половины не останется, — всѣхъ сварятъ да изжарятъ, и скушаютъ господа на здоровье. — Такъ жила я годъ за годъ и дожила, наконецъ, до такой зимы, что и сама было пропала не хуже какого утенка. Было ужь мнѣ, знать, лѣтъ тринадцать. Пришла опять осень; разгоревалась я о томъ, что опять приходитъ конецъ моей жизни привольной; да и не одна я въ тотъ годъ встрѣчала горемъ зиму. Лѣто было жаркое прежаркое, засуха стояла съ самаго вешняго Николы и вплоть до Ильина дня такая, что все повысохло да повымерло и на поляхъ и въ огородахъ. А въ самый Ильинъ день, какъ пошла гроза, какъ полилъ дождь, такъ безъ перемежки и лилъ онъ недѣли, знать, три или четыре, такъ что чего солнышко не доняло, то дождемъ погноило, и осталось все село какъ есть не при чемъ. Подошелъ Покровъ; не играютъ у насъ на селѣ свадебъ, не услышишь нигдѣ пѣсни веселой. Всѣ хозяева ходятъ понурые, невеселые. Кто позаботлвѣе, расчитываетъ какъ-бы зиму зимскую семью да скотину прокормить; кто спѣшитъ лишнюю скотину продать да закупить хлѣбца, пока его не пріѣли такъ, что и цѣны ему не будетъ; но собираетъ ребятъ своихъ да лошадокъ въ извозъ. Тутъ воютъ бабы и по скотинѣ, и по ребятамъ, а мужики ходятъ, ругаются, — и не подступайся къ нимъ. А иной глядитъ, глядитъ, смышляетъ, смышляетъ, видитъ — ничего не подѣлаешь, пойдетъ, да и продастъ что ни есть изъ послѣдняго, и днюетъ и ночуетъ въ кабакѣ, а жена дома слезами обливается и не придумаетъ, какъ съ этакимъ горемъ быть. Запилъ, было, и мой дядя, да пришлось скоро опомниться. Съ вина, или съ простуды, только свалила его горячка, и тутъ пошелъ у насъ такой кавардакъ, что не приведи Господи! Дядя лежитъ все время безъ памяти, теткѣ отойти отъ него нельзя; все онъ рвется, все съ чертями сражаться, того и гляди кого нибудь изъ своихъ ребятъ на смерть зашибетъ. Ѣсть въ дому почти что нечего. Было у насъ ржицы маленечко, да и ту некому на мельницу смолоть свезти. Вотъ и послала меня тетка побираться. Пошла я. Боязно мнѣ какъ-то сначала было; да что же, думаю, они меня сколько годовъ кормили, — надобно же и мнѣ имъ послужить. И ходила я каждый день то въ ту, то въ другую изъ сосѣднихъ деревень, и никогда съ пустыми руками не ворочалась домой. Въ нашей сторонѣ народъ душевный, добрый; да опять и знали всѣ — сирота я круглая. Лучше всего подавали мнѣ на мельницѣ. Бывало, мельничиха, Анна Трофимовна, и хлѣба отрѣжетъ, и копѣечки двѣ дастъ, да еще меня щами или лепешками накормитъ, да и ласково таково говоритъ, пока я сижу съ ней, — все распрашиваетъ, все утѣшаетъ. Такъ прошла вся осень, а у насъ въ дому ничего не лучшаетъ. Дядя было поднялся, да съѣздилъ за дровишками, и опять свалился; и такъ-то ему стало плохо, что видитъ тетка — конецъ его приходитъ. Плакала она, плакала, просто и ума не приложитъ, что теперь дѣлать. До городу далеко, и думать нечего дядю въ лѣкарю везти: онъ, пожалуй, на дорогѣ помретъ. Лечила прежде барыня, что жила верстахъ въ пяти отъ насъ, да уѣхала въ тотъ годъ отъ мужа къ матери: очень ужь мужъ-то тиранствовалъ надъ ней. Думала, думала тетка, призвала меня къ себѣ и говоритъ: «Арша, сходи-ка ты къ Аннѣ Троѳимовнѣ, спроси, нѣтъ ли у нея кааюе ни на есть снадобья для дяди-то. Она баба добрая: авось съ ея легкой руки и отляжетъ ему». Натянула я свой драный полушубокъ, увязалась платчишкомъ, но привычкѣ, надѣла и суму свою нищенскую и пошла. Было это подъ вечеръ, подъ самаго зимняго Николу. Морозъ не такъ чтобъ очень сильно дралъ, ну, а вѣтерокъ былъ таки порядочный и снѣжокъ порошилъ. Вышла я за околицу, смотрю, — деретъ и понизу, мятель начинается. Ну, думаю, три версты недолго отбѣжать; мнѣ-жь эта дорога извѣстна, что свое село, — какъ разъ тамъ буду; а оттолева, можетъ, мельничиха или сама поѣдетъ, меня подвезетъ, или хоть работницу пошлетъ, чтобы растолковала теткѣ какъ что дѣлать съ дядей: все мнѣ не одной придется въ потемкахъ брести. Иду я, думаю такъ-то, а все темнѣе, да темнѣе становится; а вѣтеръ такъ и гудетъ, такъ и вьетъ. Боязно мнѣ таково стало, а снѣгъ-то вдругъ хлопьями какъ повалитъ, даже глаза застилаетъ. Иду я, иду, — глядь, анъ и сбилась съ дороги. Чувствую, подъ ногами-то у меня не твердо: что ни шагъ ступлю, все вязну; одну ногу вытащу, другая, словно въ провалъ какой, оборвется. Билась я такимъ манеромъ, билась, а все съ мѣста, словно, не двигаюсь. Измучилась я совсѣмъ, изъ силъ выбилась. Сѣла и принялась я кричать. Куда ты!… Вѣтеръ-то такъ голосенокъ мой и глушитъ и относитъ; да самъ какъ завоетъ, завоетъ, — словно стая цѣлая волковъ голодныхъ по полямъ рыщетъ. Встала я опять, стала всматриваться, куда теперь идти, и покажись мнѣ далеко, далеко огонекъ. Ну, думаю, нечему это больше быть, какъ мельницѣ! Пойду на огонь, авось добреду. — Пошла я, и все смотрю на огонь тотъ, глазъ съ него не спускаю, и не страшно ужь мнѣ, — словно я издали добраго человѣка завидѣла. Пробродила я этакъ еще съ полчаса; гляжу я — плетень передо мной. Матушки! думаю, это я вмѣсто того, чтобы къ плотинѣ выйти, очутилась у огорода, что за мельницей. Ну ужь, думаю, благо мѣсто признала, а теперь; такъ-не такъ, а попаду въ избу. Только это я подумала, да хотѣла перешагнуть черезъ плетень, — а онъ низкій такой, съ обѣихъ сторонъ его снѣгомъ завалило, — и оборвалась я въ самый этотъ снѣгъ, да такъ по поясъ въ немъ и усѣлась. Билась, билась опять, никакъ не вылѣзу, можетъ, часовъ побольше трехъ промаячилась по полю-то, — а силы-то еще какія были!.. Ну, наконецъ, вижу — не вылѣзти мнѣ отсюда одной, хоть я до смерти замучься. И стала я опять звать; думаю, авось на мельницѣ кто услышитъ, а то вѣдь до утра-то замерзну тутъ. Сначала не слыхать мнѣ было ничего, кромѣ своего собственнаго голоса, а тамъ послышалось мнѣ, будто собаки залаяли, — все ближе, да ближе, все громче, да громче. Ну, думаю, какъ это работникъ или мельникъ идетъ съ ними, такъ и слава Богу; ну, а коли бѣгутъ онѣ однѣ, что я буду дѣлать? А псовъ этихъ мельничныхъ я знала: злыя, презлыя были собаки. Слышу я, какъ это онѣ приближаются, а сердце-то бьется у меня, словно выскочить хочетъ: и рванусь я опять, — все изъ снѣгу-то мнѣ выбраться хочется, чтобы хоть бѣжать можно было, и все больше ухожу я и него. Вдругъ вижу, несутся собаки ужь близехонько, и прямо на меня. Пропала, думаю, моя головушка; нѣтъ съ ними никого! И уткнула я голову въ снѣгъ, — думаю, чтобъ хоть прямо къ лице не вцѣпились по крайности. Налетѣли онѣ на меня, рванули за платокъ, рванули за полушубокъ. Съ перваго-то разу до тѣла не прокусили. А тутъ, какъ одна накинулась мнѣ на плечо, такъ и выхватила кусокъ; у меня до сихъ поръ, на томъ мѣстѣ, точно выемка есть, — такъ я и не помню, что со мной послѣ того было: боль-то была, знать, нестерпимая, да и испугалась-то я ужь очень. Только сначала-то еще помню, точно сквозь сонъ все казалось, что рѣжутъ меня на куски, а покойница матушка стоитъ, да причитаетъ надо мной, какъ по покойникѣ: а затѣмъ ужь и мыслей въ головѣ никакихъ не стало.

Когда опомнилась я, гляжу, — ужь я въ горницѣ, и мельничиха и мать-попадья изъ Болгаръ стоятъ надо мной. Мельничиха привязываетъ мнѣ что-то на тряпкѣ къ плечу, а мать-попадья такъ рѣкой и льется, глядя на меня. Увидѣли онѣ, что открыла я глаза, обрадовались, стали кликать мельника, — что, молъ, теперь съ ней дѣлать? «Что, говоритъ, дѣлать? — Отогрѣйте, накормите, уложите спать, да и благодарите Бога, что она отошла, а то бы намъ съ полиціей и во вѣки вѣковъ не развязаться. И дуракъ этотъ Гаврила! видитъ, дѣвка мертвая, а онъ ее на мельницу волочетъ». — «Такъ куда же ее дѣвать-то было? осерчала на него мельничиха. Что-жь, собакамъ ее бросить? Дай-ка я твою любимицу, Катьку, брошу». Замолчалъ мельникъ. И мельничиха да попадья что меня ни спрашивали. ничего не могла я имъ сказать: хочу слово-то вымолить, а зубы-то у меня такъ и застучатъ, такъ и застучатъ. Слышу я, что онѣ говорятъ, а сама, хоть убей, ничего не выговорю. Побились, побились онѣ со мной, пропустили мнѣ въ ротъ ложки три чаю съ водкой, покрыли тулупомъ, — пускай, молъ, соснетъ. А мнѣ не до сна: какъ стану глаза заводить, опять вижу, что я въ полѣ, опять снѣгъ валитъ, опять собаки на меня несутся, опять меня на куски рѣжутъ, и мать покойница воетъ надо мной. Такъ промаялась я до утра. Утромъ слышу, сѣли мельничиха попадьей чай пить, а хозяинъ вышелъ на мельницу. Стали они разговаривать, что теперь со мной дѣлать; что работникъ, который пріѣхалъ на лошади за матерью-попадьей, сказывалъ, что дядя мой за ночь Богу душу отдалъ; что ранехонько присылали спросить отца Ларіона, когда будетъ хоронить можно.

— Куда это Дарья, бѣдная, теперь со всѣми ребятами одна дѣнется, и ума не приложу, говорила мельничиха; — а тутъ еще эта бѣдняга!… Ну, ей-Богу же, кабы не Игнатъ Тимоѳеичъ, я бы не задумалась, у себя бы оставила ее, хоть у меня у самой восемь ребятъ: очень ужъ дѣвочка понятливая, да смирная. Ну, а Игната Тимоѳеича не урезонишь. Онъ все боится, что семья съ голоду подохнетъ, а живемъ, кажется, слава Богу.

— Развѣ мнѣ ее взять? отозвалась мать-попадья. Мой Саша маленькій, уходъ за нимъ нуженъ, а у меня все грудь болитъ; его иной день и поднять съ полу не могу. Вотъ уѣдетъ маменька домой, мнѣ не миновать, чтобы няньку нанять.

— Ну, вотъ и впрямь возьмите, обрадовалась мельничиха. — Вамъ Господь сторицею воздастъ.

Такъ на томъ и порѣшили, что посовѣтуется мать-попадья съ отцемъ Ларіономъ, а меня пока мельничиха оставитъ у себя, а то вѣдь и везти-то какъ меня, всю израненную! — Такъ прожила я на мельницѣ почитай-что до самой масляницы; не заживали и плечи, да и все тутъ. Ужь разъ какъ-то поѣхалъ Игнатъ Тимоѳеичъ въ городъ, да привезъ изъ аптеки какой-то примочки, — вотъ отъ нея и стало помаленьку затягивать.

О дядѣ я не плакала въ ту пору, какъ узнала, что онъ умеръ: не до него мнѣ было; а какъ пришла ко мнѣ, недѣль, значитъ черезъ пять, тетка, да посмотрѣла я на нее, — такое меня горѣ взяло, что и сказать не могу. Ужь я въ ту пору знала, что отецъ Ларіонъ согласился взять меня къ себѣ, а тутъ чуть было не рѣшилась опять къ теткѣ, да она, спасибо, сама не захотѣла. «Нечего, говоритъ, тебѣ себя счастья лишать: мнѣ ты не поможешь, а только вмѣстѣ голодать будемъ. А я такъ рѣшаюсь, и хочу просить господъ взять меня съ дѣвочками на скотную, а мальчишекъ опредѣлить въ какое либо рукомесло, — какіе они работники въ полѣ: одному десять, а другому одиннадцать лѣтъ. Когда ихъ дождешься?» Такъ и простилась я съ теткой, простилась скоро и съ Анной Трофимовной, и переѣхала въ Болгары отцу Ларіону.