Крестьяне на Руси

Исследование о постепенном изменении значения крестьян в русском обществе

Русское общество в продолжение своего почти тысячелетнего существования, известного истории, в различные периоды своей жизни признавало различное значение крестьян, как по закону, так и в жизни, на практике. Даже самое название крестьян в различное время было различно, согласно с различным положением крестьян в обществе. Так что для исследования о значении крестьян в различные периоды жизни Русского Общества должно наперед указать, в какое время какое название носили крестьяне. А для этого прежде всего должно сравнить по памятникам признаки крестьянства, встречающиеся с именем крестьян, с таковыми же признаками, находящимися в других памятниках, в которых вместо крестьян стоят другие названия.

Крестьяне в первый раз под собственным своим именем встречаются в уставной грамоте митрополита Киприана, данной в 1391 году Константиновскому монастырю. В грамоте сказано: «И Киприян митрополит так рек игумену и христианом монастырским: ходите вси по моей грамоте, игумен сироты держи и сироты игумена слушайте» (ААЭ. Т. I. № 11). А в грамоте так выражены обязанности крестьян к землевладельцу, к Константиновскому монастырю: лучшие, т. е. зажиточные из крестьян, живущих в селах Константиновского монастыря, должны наряжать монастырь и монастырский двор, по наряду пахать монастырскую землю и убирать хлеб, делать внешние и зимние езы и заколы для рыбной ловли, оплетать сады, прудить пруды, осенью ловить на монастырь бобров, на Пасху и на Петров день приносить игумену подарки, сколько кто хочет, на монастырский праздник приводить из села по яловице, молотить рожь, молоть солод и проч., а в которое село приедет игумен на братчину, то складчинники на братчине дают игуменовым конем по зобне овса.

Потом жалованная грамота Ярославского князя Федора Федоровича Толгскому монастырю, данная в 1400 году, представляет крестьян вольными людьми, могущими переходить от одного землевладельца к другому, живущими на землях монастырских и княжеских волостных, платящими дань и разные пошлины, частию землевладельцам, и подлежащими суду или княжему по общему порядку всех свободных людей, или по привилегии землевладельческому монастырскому (ААЭ. Т. I. № 15). Те же признаки крестьян и с настоящим их именем мы находим в жалованной грамоте князя Юрия Дмитриевича Звенигородского Савино-Сторожевскому монастырю, данной в 1404 году (АИ. Т. I. № 15).

Далее, в жалованной грамоте Ионы митрополита Андрею Афанасьеву, данной в 1450 году, видно, что крестьяне жили не только на монастырских и княжих землях, но и на землях других владельцев и свободно могли переходить с одной земли на другую. В грамоте сказано: «Сел Андрей Афанасьев на своей купле на Голямовской пустоши, в волости пречистые Богородицы и моей, в Романовском; и кого Андрей на ту пустошь к себе перезовет из иных княжений, а не из моей волости, из сел пречистыя Богородицы, и тем людям, пришлым, ненадобе с моими крестьяны с волостными тянути ни в какое дело» (ААЭ. Т. I. № 15).

Наконец, в грамоте В. К. Ивана Васильевича Суздальским и Юрьевским наместникам, данной в 1466—1478 году, указывается на сроки, когда в году крестьяне имели право переходить от одного землевладельца к другому, именно сроком здесь назван Юрьев день осенний, а кто переходит не в этот срок, того возвращали назад, доживать до сроку (ibid. № 83).

Таким образом, в грамотах, в которых упоминается имя крестьян, признаками крестьянства мы находим: свободу крестьян жить на землях казенных волостных, княжих, монастырских и других владельцев, свободу переходить с одной земли на другую в известный срок в году, в Юрьев день, подчинение крестьян общему суду, ежели землевладелец не имел привилегии на право своего суда над крестьянами, обязанность платить казенные подати и отправлять другие повинности государственные, и в то же время платить оброки и отправлять разные земледельческие работы на землевладельца, на земле которого живет крестьянин.

То же значение крестьян и те же признаки крестьянства только с большими подробностями мы находим в иных грамотах, старших и современных грамотам, приведенным выше, в которых крестьяне являются под другими названиями древнейшими. Так, например, грамота великого князя Ивана Даниловича Калиты (1338—1340 гг.), грамота Нижегородского князя Александра Ивановича (1410—1417 гг.), грамота великого князя Василья Дмитриевича, данная митрополиту Фотию в 1425 году (АА. Т. I. № 4, 17 и 23), называют крестьян общим именем люди, в которых люди сии, так же как и крестьяне в приведенных выше грамотах, признаются свободными, могущими переходить от одного землевладельца к другому, и тянувшими судом и данью и другими повинностями и проторами к городу, ежели не были освобождены от этого особою грамотою, данною землевладельцу. В других грамотах крестьяне называются сиротами. Таковое название мы встречаем в грамоте Тверских князей, данной Отрочю монастырю (в 1361—1365 гг.), и в приведенной выше грамоте митрополита Киприана, данной Константиновскому монастырю в 1391 году; в этой грамоте, как мы уже видели, встречается в первый раз и название крестьян и исчисление их обязанностей в отношении к монастырю. Эта грамота, таким образом, ясно показывает, что названия сирот и крестьян принадлежали одним и тем же членам Русского общества. То же название сирот и крестьян, принадлежащее одному и тому же классу свободных людей, мы находим в Новгородской грамоте 1411 года: «Даша грамоту, жалованную на Ярославле дворе сиротам Терпилова погоста, давати им поземье посадниче и тысяцкого по старым грамотам по 40 бел, да по 4 сева муки, по 10 хлебов. А кто крестьянин Терпилова погоста в Двинскую слободу выйдет, ино ему мирянину тянути в Двинскую слободу; а который Двинянин слободчик почнет жити на земле Терпилова погоста, и той потянет потугом в Терпилов погост». (АИ. Т. I. № 17).

В других грамотах крестьяне назывались серебрениками, половниками и рядовыми людьми. Так в жалованной грамоте Белозерского князя Михаила Андреевича 1450 года князь пишет своему наместнику: «И ты б монастырских людей серебреников от Юрьева дня до Юрьева дня не принимал, а принимал бы еси серебреники о Юрьеве дни осеннем, и который пойдет о Юрьеве дни монастырских людей в твой путь, и он тогды и деньги заплатить… А которые будут вышли в монастырском серебре в твой путь; и они бы дело доделывали на то серебро, а в серебре бы ввели поруку». Или в другой грамоте, того же года, того же князя ко всем боярам и посельским: «Бил ми челом игумен Кассьян, а сказывает, что у него отказываете людей монастырских серебреников и половников и рядовых людей и юрьевских, а отказываете не о Юрьеве дни» (ААЭ. Т. 1. № 48). Наконец, грамота великого князя Ивана Васильевича на Белозеро, писанная в 1463 году, серебреников прямо называет крестьянами; в грамоте сказано: «Сотнику городскому на Белоозеро и всем христианам, и на городок на Федосьин и в Кистьнему старостам. Били ми челом Кирилова монастыря старци, а сказывают, что деи у них отказываете их людей монастырских серебренников с дворца и с деревень… И который крестьянин скажется в их серебре виноват; и вы бы их серебро заплатили монастырское, да их христианина вывезете вон» (ibid. № 73).

В Псковской судной грамоте мы встречаем изорников, огородников и кочетников, или рыболовов, которые также были люди свободные и могли переходить от одного землевладельца к другому, и переход этот дозволялся только в один срок в году, о Филиппове заговенье; мимо этого срока ни владелец не может отказать им, ни они отойти от землевладельца. В грамоте сказано: «А который государь (господин земли) захочет отрок (отпуск) дати своему изорнику, или огороднику, или кочетнику; ино отрок быти о Филипове заговейне; також захочет изорник отречися села, или огородник, или кочетник; ино потомуж отроку быти; а иному отроку не быти ни от государя, ни от изорника, ни от кочетника, ни от огородника». По Псковским же законам к изорникам, огородникам и кочетникам можно отнести название серебреников и половников: ибо в одной статье Псковской грамоты сказано, что землевладелец на изорнике или огороднике, или кочетнике мог и в закличь искать своей ссуды и серебра и пшеницы и всяких доходов; а другая статья прямо указывает, что хозяин земли, отпуская изорника или огородника, или кочетника, брал у него половину дохода, полученного с земли.

Наконец, переходя к более глубокой древности, мы встречаем в Русской Правде релейных закупов с теми же признаками, с какими уже видели крестьян, сирот, людей, серебреников и проч. По Русской Правде ролейные закупы были также люди свободные, могущие переходить с одной земли на другую, и ежели жили на земле частного землевладельца и получали от него в пособие деньги, рабочий скот и земледельческие орудия, то, оставляя землевладельца, должны были учинить с ним надлежащий расчет и возвратить полученное пособие.

Таким образом, крестьяне, сироты, люди, серебреники, рядовые люди и изполовники по Московским, Тверским и Нижегородским грамотам, изорники, огородники и кочетники по Псковской судной грамоте, и ролейные закупы по Русской Правде являются с одинаковыми признаками и, видимо, принадлежат к одному и тому же классу свободных людей, и именно к тому, который впоследствии получил общее название крестьян. Тот же класс по летописям и по другим памятникам носил в древности название смердов, земян, а позднее стал называться черными людьми.

Общественное значение крестьян, под какими бы из вышеприведенных названий они не встречались в памятниках, резко распадается натри времени. Первое время, от начала исторических известий о крестьянах, почти до конца XVI столетия, они пользуются свободою перехода с одной земли на другую, и от одного владельца к другому; последующее затем время, от конца XVI столетия, до второго десятилетия XVIII столетия, по закону они прикреплены к земле, хотя и пользуются во всех других отношениях правами свободных людей, полноправных членов Русского общества; и наконец, в позднейшее время, начиная с первой ревизии, они мало-помалу обращаются в крепостных людей, в полную безгласную собственность своих владельцев. Впрочем, между сими тремя резкими рубежами значение крестьян изменялось не вдруг, и означенные переходы из одного положения в другое, при всей видимой резкости, на деле, в жизни, подготовлялись постепенно и незаметно; так что большею частию прежде нежели закон утверждал то или другое значение крестьянства, это новое значение более или менее уже подготовлялось жизнью, практикой, и закон своим авторитетом освящал только то, что жизнь общества уже приняла прежде появления закона.

КРЕСТЬЯНЕ В ДРЕВНЕЙШИЕ ВРЕМЕНА

По свидетельству всех писателей отечественных и иностранных, Русские издревле были народом земледельческим и оседлым; по словам Нестора, они и дань давали от дыма и рала, т. е. с двора, с оседлости и с сохи, с земледельческого орудия; этот порядок платежа даже сохранялся на Руси до позднейших времен нашей истории. Следовательно, признавая в крестьянах одну характерическую черту — земледелие, мы можем отыскивать их в глубочайшей древности. Еще до прибытия Варяго-Русских князей в Новгород, земледелие было распространено по Русской земле от самых юго-западных ее пределов, до самых северо-восточных; таким образом, издревле, на всем пространстве Русской земли жили земледельцы, пахари, крестьяне. Но крестьяне-пахари не составляли в древности отдельного сословия и не носили какого-либо особого имени; весь народ занимался земледелием, торговлею и другими промыслами; каждый член Русского Общества, смотря по своим средствам и способностям, и соображаясь с временем года и местом жительства, то возделывал землю, то ходил в лес для звериных промыслов, то по рекам и озерам ловил рыбу, то торговал своими или скупленными произведениями. Вся обширная Русская земля со своими лесами, лугами, полями, реками, озерами и болотами была открыта перед Русским человеком; и он или в одиночку, или обществом, составившимся по добровольному согласию, свободно ходил по ней и выбирал любое место и возделывал его как умел и как мог, и селился на выбранном месте или в одиночку одним двором, со своим семейством или обществом, городом, селом. По нашим летописям, и горожане, и сельчане одинаково занимались земледелием и другими промыслами; так, Ольга говорит осажденным Коростенцам: «А вси гради ваши предашася мне, и ялися по дань, и делают нивы своя и земли своя» (Лавр. лет. 25). Жители старого города или села, по мере увеличения народонаселения и, следовательно, по мере оскудения средств продовольствия, присматривали на диком лесу новые удобные места для поселения и садились на них починками, выселками и пригородами, и таким образом, раздвигали общие владения своего племени, и садясь на новых местах, занимались теми же промыслами, какими кто занимался на прежней селитьбе; следовательно, и на новых местах являлись те же земледельцы, крестьяне. Ежели новые места на диком лесе, куда выдвигались колонисты из старых городов и сел, были уже заняты каким-либо чужеплеменным населением, Финским или Латышским, которое нужно было оттеснить и от которого приходилось обороняться, то Русский земледелец, крестьянин принимал на себя характер частию земледельца, частию воина, казака, повольника. Но и здесь еще не было зародыша сословий, казак, повольник, до тех пор только был казаком и повольником, пока было с кем бороться; но прекращалась борьба, туземцы-иноплеменники или удалялись, или сливались с Русскими колонистами; и казак, и повольник обращался в мирного земледельца и промышленника. Особенно, ежели впереди на диком лесу, ближе к оттесненным иноплеменникам, поселялись новые колонии, принимавшие на себя борьбу с иноплеменниками, — то прежние колонисты, таким образом, оставшиеся назади, решительно теряли характер воина, казака, повольника и обращались в мирных земледельцев, промышленников до новой нужды выдвигаться вперед, на дикий лес, лицом к лицу с иноплеменниками.

Но, естественно, при неравенстве сил и способностей и других условий между людьми в Русском обществе точно так же, как и в других человеческих обществах, рано или поздно должны были выдвинуться из общей массы лучшие люди, т. е. разумнейшие и богатейшие, и, таким образом, составить какое-то особое целое, отдельный класс, отличный от остальной массы общества. И этот отдельный класс лучших людей действительно образовался в Русском обществе еще до прибытия Варяго-Русских князей. Так Нестор, рассказывая о посольствах Древлян к Ольге, два раза упоминает о лучших мужах, — в первом посольстве: «И пославша Древляне лучшие мужи, числом двадесять, в лодьи к Ользе»; или в другом посольстве: «Древляне избраша лучшие мужи, иже держаху Деревскую землю, и послаша по ню» (Лавр, лет., ст. 24). Таким образом, в Русском обществе устроились два класса: лучшие мужи, держащие землю, илюди, граждане, народ, земяне. Так лучшие мужи говорят Ольге: «Посла ны Деревская земля», или при осаде Киева Печенегами в 968 году летописец говорит: «Собрашася людие оные страны Днепра в лодиях» (ibid. С. 28); или при осаде Белгорода Печенегами в 997 году летописец всех Белгородцев без различия называет гражданами: «Горожане же реша, педше к Печенегам, поймете к себе таль наш» (ibid. С. 55).

С прибытием Варяго-Русских князей, а может быть и раньше, из лучших мужей образовались бояре: так в 1018 году, во время сборов Ярослава Новгородского в поход на Святополка, Новгородцы, собиравшие деньги для найма Варягов, уже ясно не составляли сплошной безразличной массы, но делились на простолюдинов и бояр; в летописи сказано: «Начата скот сбирати от мужа по 4 куны, от старост по 10 гривен, а от бояр по 18 гривен» (шщ. С. 62). Это страшное различие в сборе денег по общественной раскладке с одного класса по 18 гривен, а с другого по 4 куны, т. е. во 135 раз меньше, показывает сильное различие и в общественном значении, и в зажиточности того и другого класса. Здесь простолюдин весьма низко упал перед боярином, а боярин напротив страшно возвысился над простолюдином; их уже нельзя сравнивать друг с другом, хотя они и принадлежат к одному обществу, считаются его членами. И, конечно, мужи, внесшие на пособие Ярославу по четыре куны, составляли особое сословие, получившее впоследствии общее название крестьян, людей. Это собственно был низший слой общества в городах и селах, состоящий из людей нешачительых, которые или жили с жеребья земли, принадлежащего общине, или питались трудами рук своих, работали по найму у более зажиточных своих ограждай. Этот класс людей во времена Русской Правды, кажется, носил общее название смердов, как об этом свидетельствуют и Русская Правда, и современные ей летописи. Таким образом, земледелец ко временам Русской Правды кроме прежнего признака земледелия получил еще новый признак, основанный уже не на роде занятия, но на общественных отношениях, признак меньшего, низшего члена Русского общества.

Но деление, выработанное прежней жизнью общества, не остановилось при последующем развитии жизни. В Русской Правде мы уже находим новое деление низшего класса людей, именно в Правде Ярославовых сыновей в низшем классе являются уже старосты и рядовичи. Закон говорит: «А в сельском старосте княжи и в ратайнем 12 гривны, — в рядовичи княже 5 гривен». А в Правде XII столетия встречается известие и о рядовичах боярских: «А в сельском тиуне княже или в ратайнем, то 12 гривен, а за рядовича 5 гривен, такоже и за боярск». Таким образом, по свидетельству закона низший слой общества вновь распался на отделы, — на лучших людей, старост, и на худших, рядовичей; потом и сии отделы распались еще на живущих за князем, и на живущих за боярами; впрочем, это новое распадение не изменило общественного значения низшего класса; и за княжеского и за боярского рядовича, без различия, законом назначена одна пеня пять гривен; следовательно, княжий и боярский рядович были одинаковыми членами Русского общества и имели одно значение. Настоящее указание закона для нас особенно важно своим свидетельством о том, что сельские жители, смерды, крестьяне резко уже отделились от прочих классов общества, имели свое управление, своих старост и притом без различия, жили ли они за князем или за боярами, т. е. владели ли общинною землею или сидели на землях частных землевладельцев. То же особое управление низшего класса, как отдельного сословия, по свидетельству Всеволодовой грамоты, данной Новгородской церкви Иоанна Предтечи на Опоках (1134—1135 гг.), было и между городскими жителями, где низший класс назван черными людьми. В грамоте сказано: «И аз князь великий Всеволод поставил есми св. Ивану три старосты от житьих людей, и от черных тысяцкого, а от купцов два старосты, управливати им всякие дела Иванские» (Доп. к акт. ист. Т. I. № 3). Вообще, в XII столетии низший класс Русского общества, смерды, без различия городские и сельские, образовали сословие тяглых, черных людей, на которых преимущественно лежали общественные повинности и подати. Общественное устройство, не успевая следовать за развитием и частыми изменениями народной жизни, естественно, должно было остановиться на разделении членов общества на тяглых и нетяглых людей; причем на первых пали преимущественно материальные потребности общества, подати и повинности, а на вторых потребности духовные, высшие службы, управление и защита края. Но и высшие классы общества в свою очередь не избавились от податей и повинностей, только сии обязанности на них легли не прямо, а чрез посредство людей низшего класса, которые садились на их землях и жили при их пособии или ссуде; так что, видимо, платили, тянули тягло тяглые люди, в сущности же платеж шел с капиталов, принадлежащих или высшему классу, нетяглым людям, или непосредственно целому обществу. Притом общество не препятствовало и людям низшего класса, тяглым, перечисляться в высший нетяглый класс, ежели кто имел к тому способности и средства.

Русская Правда, признавая всех черных людей за один класс общества без различия — сидели ли они на своих или на общинных землях, или на землях частных владельцев, естественно, должна была обратить особенное внимание на последних, чтобы землевладельцы не присвоили их себе и не исключили из членов общества, не лишили их личности, что было бы с одной стороны, вопиющею несправедливости]", а с другой — лишило бы общество полезных для него членов, отправлявших общественные материальные повинности, тянувших тягло. А посему Русская Правда посвятила им под именем закупов шесть статей, в которых довольно ясно определила их общественное значение и отношения к землевладельцам.

Из статей Русской Правды о закупах мы видим: во-первых, что закупы не были рабы; ибо по закону Русской Правды рабы ни в каком случае не признавались свидетелями на суде, а закупы могли быть приняты свидетелями в малых тяжбах, — «а в мале тяже понужи сложити на закупа» (свидетельство). Следовательно, по Русскому закону в XII столетии признавалась личность закупа, он считался членом Русского общества, хотя и незначительным. За обиду закупа закон назначал пеню, как за свободного человека: «Якоже в свободном платеже и в закупе». Тогда как за обиду раба не было пени, он считался вещью, собственностью господина, а не членом общества. Закуп за побег от господина без рассчету с ним и за воровство, наказывался обращением в полные обельные рабы; следовательно, сам по себе не был рабом, не составлял собственности господина.

Во-вторых, закупы, как свободные члены Русского общества, имели по закону право защищать себя от обид судом, даже против своего господина; в Правде сказано: «Ежели закуп бежит к князю или судиям обиды деля своего господина, то про то не работят его, но дати ему правду». Господин, осмелившийся продать закупа или заложить в рабы, не только лишался своих прав на закупа, но даже терял право и на те деньги, по которым закуп вступил к нему в закупы, и сверх того должен был заплатить закупу за обиду 12 гривен, самую большую неуголовную пеню по Русской Правде: «Продаст ли господин закупа обель, то наймиту свобода во всех кунах, а господину за обиду платити 12 гривен продаж».

В-третьих, по Русской Правде закупы релейные, пахатные, т. е. те, которые впоследствии получили название крестьян, не ясно отличены от закупов неролейных, называвшихся после кабальными холопами. И, кажется,, в самой жизни Русского общества, в XII веке, еще не было строгого различия между сими двумя разрядами закупов; ибо ролейные и неролейные закупы получали от господ деньги, за которые обязывались работать на господина, и даже назывались просто наймитами, и, кажется, отличались от простых наемных работников только тем, что брали деньги наперед, как бы взаймы, тогда как наемные работники получали плату по окончании работы. Тем не менее, хотя еще не строгое, но уже существовало различие между закупом релейным и неролейным, иначе же не было бы различия и в названиях. Русская Правда представляет только в зародыше, впоследствии далеко расшедшиеся, два разряда закупов, — крестьян и кабальных холопов, т. е. свободных членов Русского общества, по собственной воле шедших в работу к другим членам общества и тем самым вступавших в разряд полусвободных людей. Главное различие между ролейным закупом, как можно судить по неясным указаниям Русской Правды, кажется, состояло в том, что ролейные закупы садились на чужой земле и обрабатывали ее частию на господина, частию на себя; закупы же неролейные работали при Доме господина, находились при личных услугах, как должники, получившие наперед деньги под залог личной свободы. В этом, по крайней мере, впоследствии состояло главное различие сих двух разрядов закупства.

В-четвертых, Русская Правда указывает, что закупы могли отходить от своего господина, выплативши занятые деньги или сделавши с ним рассчет в обязательствах, какие были между ними и хозяином. В Правде сказано: «Идет ли закуп искать кун (денег для уплаты долга господину), а явлено ходит; то про то не работят его, но дати ему правду». Вероятно, релейный закуп, крестьянин, сидевший на чужой земле, мог свободно переходить от одного землевладельца к другому. Впрочем, ролейные закупы времен Русской Правды редко были в таком положении, чтобы свободно могли пользоваться правами перехода, предоставленными законом; они, кажется, садились на господской земле всегда при господской ссуде; следовательно, не иначе могли отойти от господина, как выплативши наперед ссуду. Русская Правда, говоря о релейном закупе, упоминает о плуге, бороне и рабочем скоте, которые землевладелец давал закупу для обрабатывания земли, и даже указывает, что закуп должен был загонять рабочий скот на господский двор в хлев и запирать, где прикажет господин. Следовательно, в ролейные закупы поступали только такие бедняки, которые не имели ни своих орудий земледелия, ни рабочего скота, ни хлеба на прокорм и семена и все это получали от господина, на земле которого садились и который держал их, как полусвободных наймитов, закабаленных ссудою.

В-пятых, из Русской Правды мы видим, что ролейные закупы, каждая семья, жили своим мелким хозяйством и, кроме работ на господина, работали на себя господским же рабочим скотом и орудиями и на господской земле. Правда упоминает, что ежели релейный закуп погубит господский скот на своей работе (орудья своя дея); то за это должен заплатить господину. В другом месте Русской Правды еще яснее указывается на отдельное хозяйство релейного закупа. Она прямо говорит, что ежели господин преобидит закупа, не отдаст столько уродившегося хлеба, сколько следовало по условию, или убавит долю земли, следующую на хозяйство закупа, то все это должен возвратить и сверх того за обиду заплатить 60 кун.* Следовательно, по Русской Правде ролейные закупы жили на двух главных условиях: они или получали плату хлебом, т. е. условленную часть урожая, как впоследствии исполовники, или господин давал закупу долю земли для собственного хозяйства закупа с тем, чтобы он другую долю земли обрабатывал на господина.

______________________

В Русской Правде сказано: «Аже господин приобидит закупа, а уведет копу его или отарицю; то ему все воротити, а за обиду платити ему 60 кун». Здесь копа значит плата закупу, состоящая из известной доли урожая; это название до сего времени известно в Польском языке под Kopczyzna; а в Малороссийском языке сохранилось и самое слово копа в значении нашей полтины и даже в смысле меры хлеба, равняющейся шестидесяти снопам. Списки Русской Правды XV и XVI столетий прямо переводят древнее выражение уведет копу, другим выражением увередит цену (убавит цену). А старица, по толкованию Болтина, значит участок земли, который давался землевладельцем закупу во временное владение, т. е. такой участок, который впоследствии назывался крестьянскою пашнею. Насколько верны сии толкования филологически, я не утверждаю; но они вполне согласны с духом Русской Правды.

______________________

Значительным пополнением к статьям Русской Правды о закупах служит вкладная грамота XII столетия, данная Варлаамом Хутынским Спасскому монастырю (Доп. к акт. ист. Т. I. № 5), и известие Новгородской летописи под 1229 годом о распоряжениях Черниговского князя Михаила Всеволодовича относительно платежа даней смердами (Новг. лет., с. 44). В первом памятнике вкладчик Варлаам Хутынский исчисляет все пожертвование и землю, и огород, и ловища рыбные и гоголиные, и разные деревни с нивами, пожнями, челядью и скотиною, т. е. все, что он мог жертвовать, что составляло его собственность, и ни слова не говорит о крестьянах или релейных закупах, живших в его деревнях. Из этого ясно, что крестьяне в то время имели характер наймитов, ныне жили на одной земле, а на другой год свободно переходили на другую землю; а посему об них, как не связанных с поземельною собственностию, землевладелец и не упоминает. Во втором памятнике сказано: «И вда (князь Михаил Всеволодович) свободу смердам на 5 лет даний не платити, кто сбежал на чужую землю, а сим повеле, кто зде живет, како уставили преднии князи, тако платить дань». Здесь летопись прямо говорит, что по уставам древних князей смерды, крестьяне, платили дань с той земли, на которой жили во время сбора дани, а не с той, на которой жили прежде, следовательно, признает свободный переход крестьян с одной земли на другую.*

______________________

Что же касается до освобождения смердов, перешедших на чужую землю, от платежа даней на пять лет, то это была частная временная мера. Перед прибытием Михаила в Новгород в последние пять лет, начиная с 1223 года, Новгородцы раздираемые партиями, сменявшими одна другую, до того перемешались в своих частных владениях, что тяжбам не было никакого исхода, особенно в отношении к крестьянам, которых, основываясь на праве свободного перехода, перезывали, а может быть, и силою переводили богатые представители то той, то другой торжествующей партии; а между тем казенные подати, при запутанности общественных дел, взыскивались с крестьян и по-прежнему месту их жительства. Посему князь, желая прекратить тяжбы, решил не взыскивать с перешедших смердов даней за последние пять лет.

______________________

Таким образом, мы имеем прямые и официальные свидетельства, что в XII столетии уже были на Руси релейные закупы или крестьяне, живущие на чужих землях, с обязанностью платить за землю работою, или с правом за обработку чужой земли получать условленную плату хлебом и другими произведениями. Этот факт, не подлежащий сомнению, факт исторический. Но факты исторические не являются без причин, они вырабатываются жизнью общества. Теперь рождается вопрос, — откуда явились в Русском обществе крестьяне, живущие на чужих землях, какие были обстоятельства, способствовавшие Русской жизни выработать это историческое явление? Ответ: обстоятельства, вызвавшие на Руси явление крестьян, живущих на чужих землях, с одной стороны, заключались в бедности крестьян, а с другой — в расположении к земледелию. Конечно, в древней России земли было очень много, несравненно больше тогдашних потребностей, и каждый желающий мог свободно занимать огромные пространства диких полей и лесов, никому не принадлежащих, что, конечно, и делали те, у кого были средства; так, вероятно, первоначально и образовались поземельные владения частных собственников и земли, принадлежащие городским и сельским общинам, «общество и правительство рады были, кем бы ни занимались земли, только бы обрабатывались и не лежали впусте; ибо, по мере занятия земель частыми лицами и общинами, распространялись и самые владения целого общества и впоследствии государства, а с тем вместе распространялась и Русская цивилизация; земля из дикой, бесполезной и никому не принадлежащей делалась обработанною, приносящею доход и составляющею собственность Русского человека, положившего на нее свой труд и капитал. Самое владение землею долго называлось посильем, и определялось и ограничивалось только мерою труда и средств владельца, как говорилось и писалось: „Куда топор, коса и соха ходила“, т. е. сколь далеко хватали средства и труд владельца, столь далеко простиралось и владение; за чертою труда прекращалось владение, и лежащая далее земля или принадлежала другому землевладельцу, положившему на нее свой труд, или никому не принадлежала и считалась дикою. Таковое обилие земли и такая свобода занимать ее, сколько сил хватает, по-видимому, отстраняли необходимость селиться на чужих землях; каждому, конечно, выгоднее было иметь свою землю, на которой он был полным хозяином, владельцем ни от кого не зависящим. Но на деле это-то обилие земли и было одною из причин селиться на чужих землях.

Земля, особенно в Русском климате и при первобытном состоянии Русского общества, представляла сырой бесплодный материал, не могущий прокормить своего владельца, ежели он не употребит на нее труда и капитала. Дикую землю прежде всего нужно было расчистить, а потом возделать и обсеять, чтобы она дала плод; а для возделания нужны рабочий скот и орудия, а для засеяния готовые семена и сверх того нужно иметь готовый хлеб, которым бы кормиться, пока земля принесет свой плод, а всего этого нельзя приобрести, не имевши скопленного капитала. Кроме того, при большем развитии Русского общества для удовлетворения общественных потребностей обработанная земля облагалась податью, на уплату которой нужен был также капитал, а капитала-то у бедняков и не было. Посему и при обилии земли и при свободе занимать ее сколько угодно, бедняки волей-неволей должны были садиться на чужой земле, у богатых собственников, которые вместе с участком земли давали бедняку рабочий скот, земледельческие орудия, двор со всеми принадлежностями, хлеб на семена и для прокормления до новой жатвы, и даже средства для уплаты податей. Разумеется, все это давалось на условиях выгодных для землевладельца: бедняк должен был обрабатывать и хозяйскую пашню, и исполнять другие требования хозяина, может быть, и довольно тяжелые; но все это для бедняка было легче голодной смерти в диком лесу, который хотя бы он и назвал своим, но которого не мог возделать по неимению средств.

Свободное занятие и разработка земли, у кого сколько сил достанет, не замедлили повести к понятию о поземельной собственности. Земля, раз обработанная, расчищенная, переставала быть дикою, никому не принадлежащею землею; ее уже считал своею тот, кто первый ее обработал, кто первый положил на нее свой труд и капитал, и все бесспорно признавали за ним это право; он владел своею землею до тех пор, пока сам не бросал ее или не передавал другому, и ежели умирал, не отказавшись при жизни от права на обработанную им землю, то она, как собственность, переходила к его наследникам, и никто посторонний уже не мог занять этой земли без согласия хозяина или его наследников. Земля эта уже ограничивалася межами, и межи сии, без хозяйского согласия, уже никто не мог нарушить, или, в противном случае, подвергался наказанию по закону. Лучшим доказательством сему служит Русская Правда; она еще в той части своей, которая издана сыновьями Ярослава, следовательно в XI веке, говорит уже о межах: „А межу переорет, либо перетнет, то за обиду 12 гривен“. То же повторяется с большими подробностями и в Правде XII столетия, где сказано: „Аже межу перетнет бортную, или релейную разорет, или дворную тыном перегородит межу, то 12 гривен продажи. Аже дуб подотнет знаменный или межный, то 12 гривен продажи“. Ясно, что в XI и XII столетиях на Руси уже были поземельные владения, которые разграничивались межами, за нарушение которых закон назначал самую значительную пеню, большую из всех, кроме уголовных.