Юбилей актрисы (Анненкова-Бернар) — ДО

ЮБИЛЕЙ АКТРИСЫ. Разсказъ.

Театръ! Театръ! Какимъ магическимъ словомъ былъ ты для меня во время оно! Такъ сильно было твое на меня вліяніе, что даже и теперь, когда ты такъ обманулъ меня, такъ жестоко разочаровалъ меня, даже и теперь этотъ, еще пустой, но уже яркоосвѣщенный, амфитеатръ и медленно собирающаяся въ него толпа, нескладные звуки настраиваемыхъ инструментовъ — даже и теперь все это заставляетъ трепетать мое сердце, какъ бы отъ предчувствія какого-то великаго таинства. | Бѣлинскій.

I.

Софья Николаевна, маленькая худощавая старушка, одѣтая очень тщательно, даже щеголевато, поднявшись во второй этажъ по довольно приличной лѣстницѣ, позвонила у большой дубовой двери съ вывѣской, на бѣломъ черными буквами «Меблированныя комнаты».

Софья Николаевна Каневская — актриса, когда-то пользовавшаяся громкой славой и недавно по болѣзни вышедшая въ отставку.

Сегодня канунъ ея пятидесятилѣтняго юбилея.

— Никого не было? — спросила она отворившую дверь горничную.

— И теперя сидятъ… Ольга Петровна съ барышней и баринъ молодой съ ними, да этотъ еще… какъ его… все забываю, какъ звать-то… енералъ…

Софья Николаевна торопливо пробѣжала корридоръ и быстро распахнула дверь своей комнаты.

— Ахъ!.. Ахъ!.. Она!.. Ахъ!.. — раздались возгласы со всѣхъ сторонъ, и старуха почувствовала себя въ горячихъ объятьяхъ своей любимицы — внучки Маруси.

Комната была преобразована: столъ, на которомъ Софья Николаевна всегда пила чай, и другой, гдѣ раскладывала пассьянсъ, были сдвинуты вмѣстѣ, покрыты бѣлой скатертью; посрединѣ стояла большая корзина изъ живыхъ цвѣтовъ, около нея тортъ, бонбоньерка съ конфектами и вышитый коврикъ къ кровати — подарокъ внучки, а кругомъ въ симметричномъ порядкѣ разставлены тарелки съ закусками.

— Ну, и къ чему?.. Къ чему?.. Знаютъ, что не люблю — нѣтъ, затѣяли… И все-то, матушка, твои, вѣрно, выдумки… — ворчливо обратилась, вмѣсто привѣта, Софья Николаевна къ дочери.

— Мы, мама, хотѣли тебѣ сдѣлать сюрпризъ, обрадовать.

— Обрадовали! Къ чему? Ты знаешь — не люблю… Ахъ, батюшки, Ѳедоръ Ѳедоровичъ, благопріятель, здравствуйте! — Софья Николаевна привѣтливо протянула руку генералу. — Спасибо, спасибо, что пришли, вспомнили старуху.

Генералъ почтительно поцѣловалъ поданную руку.

— Хотѣлъ даже рѣчь произнести, — улыбнулся онъ, — такъ торжественно всѣ были настроены, а вы… насъ афраппировали сразу.

— Ужъ простите, батюшка, простите, не могу не оборвать сначала, характеръ такой — бѣда… Ну, и ты прости — не сердись на мать… — добродушно проговорила старуха, цѣлуя Ольгу Петровну. — Егоза, отстань, не прилипай, — ласково отстранила она Марусю. — Фу-у… устала… жарко… силъ нѣтъ… дайте раздѣться-то!..

Маруся стала помогать раздѣваться бабушкѣ.

— А ты, студентъ? Здравствуй… Чего не идешь поздравить бабку-то?.. — кивнула по направленью къ небрежно развалившемуся на стулѣ молодому человѣку Софья Николаевна.

Студентъ слегка пожалъ плечами.

— Вы насъ такъ всѣхъ озадачили — не знаешь, какъ подойти…

— Ну, ладно, нечего критику наводить… Скажите, какой робкій!.. Иди и цѣлуй, не разговаривай — знаешь, я не люблю.

Студентъ не то саркастически, не то снисходительно улыбнулся и подойдя лѣнивыми, медленными шагами къ Софьѣ Николаевнѣ, поцѣловалъ ее въ щеку.

— Такъ-то лучше… А то всѣ вы хороши нынче, молодые-то: матерей знать не хотите, не то, что кого другого. Ахъ, Ѳедоръ Ѳедоровичъ, благопріятель, прости, золото мое!.. — снова ласково протягивая генералу руку, сказала Софья Николаевна. — Вѣдь это скучно, — семейныя сцены, — да я любя — нельзя не распечь — порядокъ… А чай-то, чай-то… Батюшки, что же это?..

— Я распорядилась, сейчасъ подадутъ, — проговорила Ольга Петровна.

— Ну, вотъ, спасибо. Такъ давайте присаживаться, чѣмъ Богъ послалъ. И зачѣмъ только это все… ахъ, зачѣмъ?.. Вотъ не люблю…

— Однако, бабушка, будетъ, а то мы всѣ сейчасъ начнемъ тебя распекать всей компаніей. Это ни на что не похоже: думали удовольствіе сдѣлать, а вотъ изволите видѣть! — бойко заговорила Маруся, придвигая стулья къ столу и сама садясь около бабушки.

— Ты, финта, не кудахтай, поцѣлуй меня! Все хорошо и все прекрасно, и я очень рада и всѣхъ благодарю.

— Вотъ всегда такъ, — продолжала Маруся, — сама всѣхъ разстроитъ сперва, а потомъ «все хорошо и все прекрасно»…

— Ахъ, ты! — Софья Николаевна любовно потрепала по щекѣ внучку. — Тоже распекаетъ… Ну, прости коли такъ — видишь, бабка изъ ума выжила, да и немудрено: ломалась всю жизнь, ломалась…

— Бабушка! — вспыхнула Маруся. — Ты меня выведешь изъ себя. Что ты говоришь и когда!..

— Ну, порохъ, ужъ готова, — засмѣялась старуха. — Развѣ не правда? Вотъ и Ѳедоръ Ѳедоровичъ, милѣйшій нашъ, то же скажетъ — поклонникъ старинный: я ломалась, а онъ въ ладоши билъ.

Генералъ укоризненно покачалъ головой.

— Софья Николаевна, вы всегда того… чудачка были… эксцентричная, — подчеркнулъ, онъ, — но сегодня… не думалъ, право, не думалъ, не предполагалъ.

— Ахъ, батюшка, мало ли что! Вотъ и Гамлетъ говоритъ: «Есть многое, другъ Гораціо, чего не снилось мудрецамъ…» Нѣтъ, я все шучу — просто хотѣлось, чтобы забыли этотъ день… прошелъ бы онъ незамѣтно. А вспомнили… ну, и спасибо, что пришли…

Горничная внесла кипящій самоваръ.

— А-а, вотъ и нашъ домашній запѣвало! Давай, давай его сюда, милушка, умираю просто — пить хочу, замучилась въ церкви. Олечка, — обратилась старуха къ дочери, — родная, бьемъ тебѣ челомъ: утоли нашу жажду — похозяйничай… Вотъ ужъ чего никогда не любила и съ молоду-то, а теперь ужъ и Богъ проститъ.

Ольга Петровна начала разливать чай. Это была полная, немного флегматичная брюнетка съ голубыми глазами и мягкими, красивыми движеніями. Говорила она медленно, точно нехотя роняя слова.

— А мы сегодня были съ Марусей у Александра Сергѣевича… Ахъ, какой милый! Онъ ее прослушалъ, нашелъ способности, только сказалъ: пусть кончитъ гимназію и тогда поступитъ къ нему въ школу, сказалъ…

— Экъ у васъ чѣмъ голова набита, — сердито перебила дочь Софья Николаевна. — Зачѣмъ это ей, къ чему?

— Бабушка ты опять? Сама пятьдесятъ лѣтъ служила искусству…

— Ну, что было, то быльемъ поросло и вспоминать нечего; другія птицы — другія пѣсни. Теперь я бы на мѣстѣ твоей матери…

— Завтра пятьдесятъ лѣтъ, бабушка. Ты не смѣешь! — чуть не со слезами, быстро заговорила Маруся.

— Ну, ну, ладно, ладно, — ласково потрепала по щекѣ внучку старуха. — А какія странныя бываютъ вещи, — задумчиво проговорила она. — Вотъ сегодня, напримѣръ: вѣдь люблю я это свое дѣло — всю жизнь отдала, положила всѣ силы, душу, можно сказать, и вдругъ такое на меня сегодня напало непонятное — удивительно! Стою я въ церкви, молюсь, и стало мнѣ стыдно. Не то что грѣхи вспомнила, ну, какіе грѣхи, человѣческіе: позавидовала кой кому и сподлила подчасъ, безъ этого нельзя — вонъ и пишутъ даже умные люди: «борьба за существованье».... Но вотъ что ужасно — начала я думать: зачѣмъ собственно пришла молиться, о чемъ? Вся-то жизнь передъ глазами раскинулась — и стало стыдно… Дѣло?… Что же я собственно дѣлала? Ломалась…

— Бабушка!

— Ахъ, не серди!… Да, ломалась и больше ничего. Пока въ этой сутолокѣ живешь, все кажется, будто серьезное дѣло дѣлаешь, а какъ выйдешь изъ нея, вотъ какъ я теперь, да при старости лѣтъ — будто и стыдно… Да что это, Оля, копаешься — давай мнѣ скорѣй чаю… И не говорите вы ради Бога объ этомъ, — вдругъ нервно оборвала рѣчь Софья Николаевна, — не мучьте меня!…

Всѣ притихли и, точно сконфуженные, стали молчаливо пить чай.

— А вы знаете?… Левъ Николаевичъ дѣло въ судѣ выигралъ… Присудили ему двадцать тысячъ, — прервалъ наконецъ молчаніе генералъ.

— Ну-у? Слава Богу, — обрадовалась Софья Николаевна. — Славный онъ, голубчикъ, такой… Да-а… Левъ Николаевичъ… тоже поклонникъ былъ ярый. — Она улыбнулась какой-то юной, плутовской улыбкой. — Ярый!… Да вѣдь время-то было какое! Молодость самая зеленая… Какъ не вспомнить! Ахъ, да и люди тогда другіе были, все другое… а теперь…

— Ну, ну, не будемъ, не будемъ, а то опять насъ всѣхъ разносить начнете, — шутилъ генералъ.

— Да не васъ же… Какъ это, право, понять не хотятъ… Стара стала, милый, нервы… вспоминаешь, ну и раздражаешься…

— Раздражаться не будемъ и вспоминать лучше не будемъ,

— Нѣтъ, а я знаете, что вспомнила? — снова засмѣялась добродушно Софья Николаевна. — «Бойкую барыню»!… Потѣха!… Я первый разъ играла и отъ юнкеровъ стихи получила… даже вашего сочиненія — глупые, Ѳедоръ Ѳедоровичъ, простите, уморительные.

Ѳедоръ Ѳедоровичъ тоже улыбнулся въ отвѣтъ сконфуженной улыбкой.

— Какъ-же, помню, помню… Зато отъ сердца… Молодо и горячо, а ужъ насчетъ ума и литературныхъ достоинствъ хромали стишки, хромали, ваша правда… Мы вамъ овацію тогда какую устроили, а?

— Фуррорную!

— А когда Лизу въ «Горѣ отъ ума» вы играли первый разъ…

— Ахъ, вотъ боялась-то!… А какъ вы тогда неистовствовали, помните?…

— Ну еще бы, да вѣдь послѣ того никто не игралъ такъ: ни этой правды, ни простоты… А «Школа женщинъ»?… А Дорина?

— Да, я любила Дорину, но позвольте: а «Прежде маменька»? А субретка въ «Капралѣ»? Чѣмъ хуже? А «Весною», а…

— Да, да, да… не говорите…

— А Шарлотта въ «Мальвинѣ»?

— Вотъ тоже прелесть… Грація, изящество… Мы вамъ и тогда, въ одинъ изъ спектаклей, блестящую овацію устроили.

— Ахъ, какъ же… Шарумова злилась — она злючка была — Мальвину играла, а я Шарлотту. Ахъ, потѣха…

Софья Николаевна засмѣялась тихимъ, добродушнымъ смѣхомъ.

— Вотъ видишь, бабушка: тебѣ же пріятно было, ты любила свое дѣло прежде, — вмѣшалась въ разговоръ Маруся, — отчего-же теперь?…

— Кто говоритъ, что не люблю! Сердцемъ болѣю — оттого и злюсь… Тоже что вспомнила, съ чѣмъ сравнила? То былъ театръ… театръ — храмъ… и люди, и все другое; а теперь все не то, не то… Нашла тоже что сказать, заволновалась Софья Николаевна. — Вѣдь какія силы — колоссы: Щепкинъ… Господи, еще Мочалова даже застала, Васильевъ Сергѣй Васильевичъ, Полтавцевъ… Эхъ, вѣдь вспомнить — въ восторгъ придешь! Геніи, творцы!…

Ѳедоръ Ѳедоровичъ молча шагалъ по комнатѣ. Черные глаза Маруси загорѣлись восторженнымъ огнемъ, она такъ и впилась въ бабушку. Студентъ, со скучающимъ видомъ, мѣшалъ ложечкой въ стаканѣ; Ольга Петровна съ аппетитомъ ѣла тортъ, повидимому, не обращая большого вниманія на разговоръ окружающихъ.

— Д-д-а, — задумчиво устремивъ въ одну точку глаза, произнесла Софья Николаевна, — есть что вспомнить… А удивительное это дѣло — судьба! Вотъ хоть-бы я: значитъ, такая моя судьба была, и ничего не подѣлаешь. Говорятъ: призванье, призванье… Нѣтъ, главное судьба.

— Но вѣдь не можетъ-же быть, чтобы ты не чувствовала призванья — съ живостью встрепенулась Маруся.

— Какъ сказать?… Ахъ, да нѣтъ… просто Богъ судилъ: такъ, значитъ, надо было. И какъ прослѣдишь жизнь человѣческую — точно все это заранѣе предначертано, назначено… Удивленье! Я, напримѣръ, отца не помню, мать жила экономкой у богатыхъ помѣщиковъ; сама барыня меня очень любила, баловала наравнѣ съ своими дѣтьми… Спектакли дѣтскіе затѣвать была охотница, сама и пьесы сочиняла, больше все французскія, и меня заставляла играть: я маленькая болтала по-французски — дѣти вѣдь переимчивы, что обезьяны — потомъ ужъ все забыла, а съ малолѣтства довольно бойко лепетала.

— Ну, хоть одну пьесу помнишь? — допрашивала Маруся.

Софья Николаевна улыбнулась блаженной улыбкой…

— «Красная шапочка», сказка. Представляли мы въ лицахъ. Я была волкъ… Всѣ умирали со смѣху. Гостей много приглашенныхъ на этотъ вечеръ было… И такъ ясно теперь помню всѣ мои впечатлѣнья, точно вчера.

— А сколько тебѣ лѣтъ было?

— Шесть. Ну, послѣ этого моего фурора матери и посовѣтовали опредѣлить меня въ театральную школу. Привезли малютку Божью въ Москву, а тамъ графиня Озерская большое участье тогда въ моемъ дѣлѣ приняла — хлопотала сама и опредѣлила меня въ школу…

— А потомъ?

— Потомъ… батюшка, царство ему небесное, — Софья Николаевна съ благоговѣньемъ перекрестилась, — Щепкинъ, Михаилъ Семеновичъ… Это былъ человѣкъ! — докончила она взволнованнымъ голосомъ.

— Да, да, — съ живостью подтвердилъ Ѳедоръ Ѳедоровичъ, — ваша правда. Это былъ человѣкъ… Обаянье таланта…

— Ахъ, нѣтъ, — нетерпѣливо перебила Софья Николаевна, — вы не можете все знать, вѣдь вы говорите такъ, вообще, а я… я другое дѣло: онъ былъ моимъ учителемъ, отцомъ, другомъ… Я его знала въ школѣ, знала дома, принята была у него въ семьѣ, какъ родная; такъ я могу говорить…

— Да что-же вы волнуетесь, дорогая моя, — кротко, точно извиняясь, произнесъ генералъ, — я только согласился съ вами.

— Нѣтъ, продолжала восторженно Софья Николаевна, — надо было знать его близко, видѣть въ школѣ, напримѣръ. Любилъ онъ насъ больше, чѣмъ отецъ, берегъ, холилъ, всегда ласковъ, ни одного рѣзкаго слова, и мы, дѣти, такъ и рвались къ нему навстрѣчу. Онъ съ нами, съ малышами, занимался, стихи заставлялъ читать, басни. Урокъ, бывало, наслажденье: вдохновляешься, горишь вся и такъ и смотришь, смотришь ему въ глаза… Глаза у него удивительные были, читаешь въ нихъ какъ въ книгѣ… И если доволенъ, — кажется, рада, бывало, жизнь свою за этотъ мигъ отдать; а увидишь въ нихъ, въ этихъ глазахъ, тамъ далеко, на днѣ гдѣ-то грустное такое, озабоченное выраженье — ну, значитъ, твое дѣло плохо — огорченъ Михаилъ Семеновичъ… А потомъ ужъ взрослая я у него въ домѣ бывала. Молодежи всегда у него собиралось много — онъ страсть какъ молодежь любилъ, и мы его не за старика, а точно за сверстника своего считали: куралесимъ, хохочемъ… и онъ бывало добродушно такъ съ нами тутъ же вмѣстѣ шутитъ, смѣется… Зато другой разъ придешь — грустенъ Михаилъ Семеновичъ, почти ни съ кѣмъ не разговариваетъ, все ходитъ по комнатѣ и декламируетъ себѣ подъ носъ:

«Честь и слава всѣмъ трудамъ,

Слава каждой каплѣ пота,

Честь мозолистымъ рукамъ,

Да спорится въ нихъ работа!».

Это стихи изъ «жакартова станка» — онъ ихъ очень любилъ. А бывало, объ искусствѣ рѣчь зайдетъ — весь преобразится: говоритъ вдохновенно, голосъ дрожитъ, на глазахъ слезы… И на всю-то жизнь такъ и запечатлѣлись его слова въ моемъ сердцѣ… И чѣмъ только онъ не интересовался, чего не зналъ… Большой былъ умъ! Бывало, соберутся у него профессора, литераторы, покойный Грановскій, старикъ Аксаковъ…

Софья Николаевна остановилась. Кто-то постучалъ въ дверь.

— Войдите! — проговорила она, съ неудовольствіемъ прерывая свои воспоминанія.

На порогѣ показался мальчикъ изъ магазина. Онъ держалъ въ рукахъ довольно высокій картонъ.

— Что такое?

— Цвѣты-съ.

Маруся вскочила и съ своимъ обычнымъ проворствомъ, открывъ крышку картона, вынула оттуда чрезвычайно изящный букетъ съ широкой, красной, муаровой лентой; къ лентѣ была приколота маленькая визитная карточка и на ней тонкимъ, размашистымъ почеркомъ написано: «Представительницѣ лучшаго стараго времени. Генералу — отъ рядоваго, Елены Зотовой».

Мальчикъ изъ магазина нерѣшительно и медленно надѣвалъ картузъ на голову, собираясь уйти.

— Ахъ, да, — засуетилась Софья Николаевна, — сейчасъ, голубчикъ, совсѣмъ забыла, вотъ возьми на чай.

Мальчикъ взялъ деньги, нескладно поклонился и вышелъ.

— Ну, показывай, Маруся, что это выдумали всѣ баловать меня сегодня — и не къ лицу будто.

Софья Николаевна надѣла очки.

— Карточка отъ Зотовой. Ахъ, добродѣтельная фея. И вездѣ-то поспѣетъ эта представительница новаго времени… Отзывчивая душа! — язвительно усмѣхнулась старуха.

— Бабушка, это сама Елена Дмитріевна прислала, вотъ прелесть-то! Ахъ, милушка, я ее обожаю! Это такая моя слабость… — весело трещала Маруся.

— Эхъ!… не знаю… или я отстала… или, право, все это не то…

— То-есть, что-же собственно? — недоумѣвая спросилъ Ѳедоръ Ѳедоровичъ. — Это очень мило съ ея стороны… вниманіе…

— Нѣтъ, я не по поводу букета, я собственно о ней самой вспомнила: право, все было прежде какъ-то по иному — никакихъ этакихъ реверансовъ… Кто говоритъ — не ангелы тоже были: и завидовали, и интриговали, да какъ-то все это проще было, по крайней мѣрѣ не рисовались, притворства не было.

— Ты, мама, сегодня такъ настроена — все не по твоему, всѣмъ недовольна, — замѣтила молчавшая до сихъ поръ Ольга Петровна.

— Нѣтъ, милая, — тихо отвѣтила Софья Николаевна, — мнѣ просто грустно. — Двѣ непрошенныя слезинки сверкнули въ ея глазахъ. — А сегодня… ты правду сказала: сегодня день тяжелый. Ѳедоръ Ѳедоровичъ, — она взглянула поверхъ очковъ на генерала, — вамъ это понятно: ровесники вѣдь мы съ вами, да?

— Я нахожу, напротивъ, вы должны гордиться, радоваться — удовлетвореніе…

— Чего?

— Какъ чего?! Ну… ну, самолюбія, гордости… Сознанія, наконецъ, что не даромъ прошла жизнь.

— Вотъ вы и сказали, что нужно: прошла, милый, прошла — шестьдесятъ-седьмой стукнулъ… скоро пожалуй и того. конецъ… Пятьдесятъ лѣтъ пронеслись какъ недѣля… пятьдесятъ… Труда? Нѣтъ, право, не знаю, какъ назвать: горячки какой-то — вотъ въ чемъ ужасъ; а вы говорите объ удовлетвореніи… Маруся, родная, дай мнѣ платокъ — не знаю, куда свой задѣвала, — вынь изъ комода, слезы вотъ дурацкія вытереть.

Маруся молча подала платокъ бабушкѣ.

— Ѳедоръ Ѳедоровичъ, современникъ! Не хмурь лобъ-то, — улыбаясь сквозь слезы и перейдя вдругъ на ты, обратилась старуха къ генералу. — Ну, ну, старина, не огорчайся: все придетъ къ концу, и мы съ тобой также сгніемъ въ могилѣ, а на могилахъ у насъ цвѣты вырастутъ, и цвѣты завянутъ, и опять новые вырастутъ… Нѣтъ, впрочемъ, довольно! Что это я за панихиду завела! Ѳедоръ Ѳедоровичъ, милый! У васъ юбилей былъ вѣдь тоже?

— А? Что? — встрепенулся совсѣмъ уже мрачный Ѳедоръ Ѳедоровичъ. — Юбилей? Ну да, да, конечно. Развѣ вы не помните?

— Что же вы чувствовали?

— Что?… Хорошо очень… немножко грустно… минутами тѣ же мысли, что и у васъ… воспоминанія… итоги.. Но въ общемъ хорошо: я такъ былъ радъ вниманію со всѣхъ сторонъ… такъ тронутъ.

— Чѣмъ?

— Вниманіемъ!… Отъ друзей, товарищей, знакомыхъ.

— Такъ, такъ, такъ… И я была тронута, пожалуй: вотъ вы пришли… Ольга тутъ… Хоть и оборвала (все нервы и характеръ такой несдержанный), но тронута была — не утаю… А вотъ это, — она указала на букетъ, — меня злитъ и обидно до слезъ.

— Но почему же, почему?

— Вы говорите: товарищи, не знаю, какъ у другихъ, а въ нашей средѣ это — проклятое слово. Да, не удивляйтесь: проклятое! Ужъ среда, что ли, такая, не знаю, — говорю, что есть. Напримѣръ, юбилей: «Какъ же, надо товарищамъ откликнуться, — иначе, что скажетъ общество? Ну ее, старуху! Собственно говоря хлопоты и скука, но товарищамъ нельзя, надо поддержать»… И все это фальшиво, неискренне, съ напускной торжественностью… издѣвательство какое-то. И къ чему? Забыли бы меня въ моемъ углу, не прошу я о себѣ помнить и не надо мнѣ никого.

— Мнѣ кажется вы… какъ сказать… строги очень, несправедливы.

— Вѣчная исторія борьбы стараго поколѣнія съ современнымъ строемъ. — поправивъ pince-nez, небрежно проронилъ студентъ.

— Ну, ты не язви, — повернула къ нему свое взволнованное лицо Софья Николаевна, — молодъ, зеленъ и не тебѣ судить… Ѳедоръ Ѳедоровичъ, вотъ мы говорили о юбилеяхъ. Не знаю, но мнѣ кажется, всегда въ такихъ случаяхъ бываетъ обыкновенно иное настроеніе: всѣ соберутся, забыто все скверное, и юбиляръ, какъ покойникъ, — хорошій человѣкъ. Ну… обѣдъ, что ли тамъ… ужинъ… пьютъ, говорятъ рѣчи… разойдутся, и всѣмъ весело, и главное, безъ всякаго умиленія. А здѣсь нѣтъ — здѣсь, прежде всего, умиленіе передъ заслугами, которыхъ не признаютъ, передъ талантомъ, который въ душѣ отрицаютъ, потому что каждый вѣритъ только въ свой. Притворныя пожатія рукъ, притворныя сладкія улыбки, или вотъ надписи трогательныя, — она презрительно показала снова на букетъ. — Вѣдь какъ пишетъ, развѣ это не трогательно? А въ душѣ надо мной же смѣется, потому что не признаетъ никого, кромѣ себя: она только талантъ была, есть и будетъ — обожаетъ себя, молится на себя и вретъ, вретъ, вретъ на каждомъ шагу, да еще думаетъ, что ей кто-нибудь вѣритъ… Право!… Всѣхъ за дураковъ считаетъ… вѣдь это возмутительно!

— Ну, бабушка теперь все разносить начнетъ, — проговорила недовольнымъ голосомъ Маруся.

Софья Николаевна пропустила мимо ушей замѣчаніе внучки.

— Вѣдь вотъ что самое ужасное во всемъ этомъ, Ѳедоръ Ѳедоровичъ, — продолжала она, попрежнему преимущественно обращаясь къ генералу: — ужасно, когда отойдешь, какъ я, въ сторону и оглянешься безпристрастно на прошлое, безпристрастно потому, что когда дѣйствуешь, учишь роли, ничего этого не видишь, а когда вотъ какъ я теперь: живетъ себѣ обыкновенная старушка, въ меблированныхъ комнатахъ, скатерти вяжетъ, книжки, газеты почитываетъ, чаекъ пьетъ, въ церковь ходитъ, — да какъ посмотришь изъ этого своего угла на Божій міръ — какая все это безсмысленная толчея. А тамъ, на этихъ подмосткахъ, гдѣ я думала, что дѣлала какое-то дѣло — еще гнуснѣе: такъ, дѣло отъ бездѣлья, а тутъ отдано — шутка ли сказать — полвѣка жизни и сколько горя, сколько слезъ, сколько ночей безсонныхъ!.. Ахъ, когда все это вспомнишь — и тяжко и горько станетъ… Вотъ писатель, художникъ — счастливѣе, право; работаютъ свободно, что хотятъ, какъ хотятъ, а тутъ выучишь глупыя чужія слова — (вѣдь Гоголи, Грибоѣдовы да Островскіе не каждый годъ родятся, батюшка), — и все повторяешь и обманываешь честной народъ — выдаешь за умное да за благородное… Какое же это свободное искусство?… Но одна радость: по крайней мѣрѣ вѣра, любовь была, что-то наивное, искреннее, да и вся обстановка и всѣ люди были тогда, правду сказать, какъ то лучше, чище, оттого и вспомнить все-таки радостно… И молодость была — это главное. Такъ зачѣмъ же тревожить мертвыхъ, бередить старыя раны? Зачѣмъ эти фальшивыя привѣтствія? Не нужно мнѣ ничего, пусть оставятъ меня въ покоѣ…

Въ дверь снова постучали.

— Войдите.

Въ комнату вошли трое: двое мужчинъ и молоденькая блондинка лѣтъ семнадцати. Одинъ изъ вошедшихъ былъ актеръ; бритое лицо его было блѣдно и сильно потрепано; большіе, сѣрые красивые глаза смотрѣли самодовольно, даже нахально, и онъ тщетно силился придать имъ мягкое, симпатичное выраженіе. Спутникъ его, маленькій, юркій человѣкъ съ бѣгающими быстро глазами, улыбающимся лицомъ и кокетливой бородкой — видимо очень довольный своей особой — подошелъ къ Софьѣ Николаевнѣ и низко наклонилъ свою, бобрикомъ стриженую головку.

— Позвольте представиться: Уховецъ, поклонникъ вашего таланта; прошу извинить мою смѣлость, но всѣмъ, кому дорого русское искусство, имя ваше близко, какъ родное… Сергѣй Львовичъ сказалъ мнѣ, что вы такая милая, не примете за дерзость, мой визитъ въ эту пору — намъ хотѣлось привѣтствовать васъ раньше другихъ, и мы рѣшились…

— Благодарю васъ, батюшка, сухо проговорила недовольная этимъ посѣщеніемъ Софья Николаевна, она не любила молодого актера, и неожиданное появленіе его да еще со спутниками непріятно взволновало ее. — Присаживайтесь, чѣмъ Богъ послалъ… Позвольте познакомить: моя дочь, внучка, внукъ… Ѳедоръ Ѳедоровичъ Ковальскій…

— Очень пріятно, — развязно протянулъ руку молодой актеръ, еще не здороваясь съ хозяйкой и не ожидая своей очереди быть представленнымъ: — Силинъ… Я такъ много слышалъ о васъ отъ генерала Николая Петровича Балкова… мы съ нимъ пріятели… чудная личность! Вѣдь вы, господа, вы — послѣдніе могикане, вы — живые памятники нашего великаго прошлаго!… Знаете ли, какъ намъ, молодежи, всѣ вы дороги?! — говорилъ онъ восторженно, съ напускнымъ паѳосомъ, видимо желая казаться молодой, свѣжей натурой; но все это выходило неестественно, натянуто и только нахально.

— Софья Николаевна, — обратился онъ къ хозяйкѣ, — вы великая артистка, но главное — хорошій человѣкъ, и вотъ этому артисткѣ-человѣку я, какъ товарищъ…

Едва замѣтная усмѣшка пробѣжала по губамъ старухи.

— Какіе же мы, батюшка, съ вами товарищи?…

— Я очень хорошо понимаю: разница лѣтъ, — почтительно перебилъ ее Силинъ, — но мы служимъ однимъ богамъ, насъ связываетъ одно общее дѣло, и мнѣ, молодому представителю уже новой эры, вы дороги какъ носительница традицій лучшаго времени и, опять повторяю, какъ артистка и человѣкъ. Вотъ завтра явятся къ вамъ офиціальныя депутаціи, но я, вы знаете, врагъ всего показного, и мнѣ хотѣлось, наканунѣ торжественнаго для васъ дня, принесите свое неподкупное, душевное привѣтствіе! Ну-съ, а теперь позвольте вамъ представить барышню, — онъ подвелъ къ хозяйкѣ стоявшую въ смущеніи у двери молодую дѣвушку: — Вѣра Григорьевна Торбина, большой талантъ, ученица Александра Сергѣевича, а главное, — человѣкъ… человѣчекъ-то ужъ очень хорошій… Приласкайте ее, Софья Николаевна и ободрите.

Барышня, взволнованная и сконфуженная, посмотрѣла какими-то умоляющими глазами. Видъ этого ребенка тронулъ старуху.

— Садитесь, милочка, — проговорила она ласково, — очень рада, садитесь вотъ тутъ, рядкомъ съ Марусей: моя внучка, такой же цыпленокъ неоперившійся, что и вы… Садитесь.

Барышня зардѣлась еще больше, улыбнулась счастливой, дѣтской улыбкой и робко сѣла на указанный ей стулъ.

— Вы ученица Александра Сергѣевича?

— Да, — едва слышно прошептала барышня и, не зная, какъ справиться съ своимъ смущеніемъ, стала поправлять дрожащими руками шляпку на головѣ.

— Давно?

— Н-нѣтъ… давно… т. е. первый годъ. Я изъ провинціи… я прежде…

— Вѣра Григорьевна — маленькій герой, фанатикъ, — вмѣшался Силинъ, — она почти убѣжала отъ родителей, чтобы посвятить себя сценѣ.

Барышня опустила внизъ свои большіе, красивые глаза.

Софья Николаевна укоризненно покачала головой:

— Ай-ай-ай, крошечка! Какъ же это вы? Зачѣмъ?

— Призванье, — прерывающимся голосомъ проговорила Торбина, — призванье… Я… я играла еще въ гимназіи.. «На хлѣбъ и на воду»… у насъ спектакль былъ… благотворительный… всѣ нашли у меня талантъ… посовѣтовали на сцену… Потомъ… потомъ я пошла къ Лукиной… у насъ въ театрѣ была примадонна… прочла стихи, и она тоже меня очень похвалила… А еще Ястребъ-Орлеанскій, драматическій герой, посовѣтовалъ мнѣ написать письмо сюда Зотовой… я написала… и вдругъ отъ нея телеграмма: «Благословляю васъ на трудный подвигъ. Пріѣзжайте». Мама плакала — не пускала… Папа тоже.. Потомъ согласились, на дорогу денегъ дали… а тутъ у меня тетя, и мнѣ обѣщаютъ стипендію…

— Ну, а у Зотовой вы тоже были?

— Была, — сконфуженно произнесла Торбина, — два раза… не приняли… а въ театрѣ подойти не смѣла…

— Ай-ай-ай! — снова покачала головой Софья Николаевна. — Какъ же это вы?

— Я ничего не боюсь, — продолжала съ увлеченіемъ, уже переставшая смущаться Торбина. — Когда есть призваніе, чего же бояться?… Я буду бороться… Конечно, мнѣ трудно, очень трудно пока… у тети денегъ нѣтъ… мама, папа у меня тоже небогатые, высылать не могутъ, но я надѣюсь на стипендію, а когда кончу, буду получать большое жалованіе, и тогда сразу поправятся дѣла.

— А вы увѣрены, что сейчасъ же получите большое жалованье? — насмѣшливо спросилъ студентъ.

Барышня снова смутилась.

— Я не знаю… но говорятъ… вотъ Сергѣй Львовичъ, — она указала на актера, — тоже говоритъ; не нужно только на казенную, а на частную… Вотъ въ прошломъ году кончила у Александра Сергѣевича — Сабинская… такъ она служитъ уже большое жалованье получаетъ, и Сергѣй Львовичъ…

— Позвольте, — съ легкимъ раздраженіемъ перебилъ ее Силинъ, — я не говорилъ вамъ такой нелѣпости: сразу большое жалованье. Напротивъ, я совѣтовалъ какъ можно больше терпѣнья. Работайте, у васъ призванье, огонекъ, работайте упорно, вѣрьте въ святость дѣла, въ принципы искусства… Смѣло идите навстрѣчу борьбѣ… развивайте собственное… собственное… самосознаніе… самочувствіе… Это лучшіе импульсы, чтобы идти впередъ. Тогда явятся результаты и вы выбьетесь на дорогу… Только надо быть прежде всего оригинальной въ пріемахъ… Сабинская — это особая статья и вамъ далеко не примѣръ.

Барышня съ испугомъ слушала эту горячую, но довольно безтолковую тираду, и готова была расплакаться. Софья Николаевна нахмурила брови, присутствіе и тонъ непрошеннаго гостя раздражали ее.

— Милая вы моя дѣвочка, — она ласково взяла за руку молодую дѣвушку, — послушайте старуху: вонъ у меня такой же несмышленокъ сидитъ, — указала она головой на Марусю, — такъ вотъ слушайте: пришли вы меня поздравить — спасибо — я цѣню и чувствую… Можетъ-быть, вамъ сказали, что я васъ ободрю и похвалю — это напрасно. Вотъ мой совѣтъ: идите домой, пишите письмо къ отцу, къ матери, чтобы высылали вамъ на дорогу, и поѣзжайте съ Богомъ обратно.

Молодая дѣвушка смотрѣла большими, изумленными глазами; въ нихъ былъ и испугъ, и нѣмая мольба.

— Бабушка! — вскипѣла Маруся, вскакивая съ мѣста. — Это ни на что не похоже. Ну, ты можешь меня, меня — я все равно не посмотрю, но здѣсь… Какое ты имѣешь право разбивать, уничтожать…

— Мы къ вамъ пришли за живымъ словомъ ободренія и призыва, — вмѣшался Силинъ. — Какъ въ первыя времена христіанства убѣжденные призывали къ борьбѣ съ невѣжествомъ и тьмой, какъ въ періодъ паденія римской имперіи .

— Ну, батюшка, довольно! — остановила его Софья Николаевна. — Говоришь красно, но не въ этомъ дѣло: и безъ тебя знаютъ о временахъ христіанства и о римской имперіи, всѣ мы тутъ люди грамотные, ничего себѣ, слава Богу… Мы говоримъ о нашемъ жалкомъ, бѣдномъ русскомъ театрѣ — современномъ, ничтожномъ, и громкія слова сюда какъ-то не идутъ.

— Но почему же жалкомъ? Почему ничтожномъ? Если сплотиться всѣмъ воедино, горячо служить дѣлу, бороться, съ гордостью нести знамя искусства…

— Ну, и несите, кто вамъ мѣшаетъ, а я нахожу, что по нынѣшнимъ временамъ это не знамя, а пыльная тряпка какая-то и ничего общаго съ искусствомъ не имѣетъ, и всякій честный, уважающій себя человѣкъ долженъ не поощрять вотъ такихъ несмышленковъ, какъ эта милая барышня, а открыть ей глаза и сказать: уйди! жалко молодыя, свѣжія силы! Вѣдь на что-нибудь пригодятся онѣ — на дѣйствительную пользу. Помилуйте! Теперь женщинѣ сколько дорогъ открыто, за что же ее обрекать на безсмысленное толченье воды въ ступѣ, на безплодную трату силъ?

— Но почему же безсмысленное, почему безплодную?

— Положимъ, театръ упалъ, кто говоритъ, — вставилъ свое слово Ѳедоръ Ѳедоровичъ, — кто помнитъ старое — неудовлетворенъ, но мнѣ кажется, если есть талантъ…

— Ахъ, батюшка мой, — съ живостью обернулась въ его сторону Софья Николаевна, — не надо теперь таланта, тутъ ему дѣлать нечего… Вы говорите: упалъ театръ, — и вы, и другой, и третій… и всѣ говорятъ и пишутъ: упалъ, а ничего не подѣлаешь… Кто виноватъ: общество ли, время? Можетъ-быть, этого театра, такого, каковъ онъ есть, совсѣмъ не нужно, можетъ-быть обновленье необходимо — вонъ говорятъ всѣ: народный нуженъ. Можетъ-быть, и правда: настанетъ часъ, и онъ самъ собой создастся, сильный, новый, необходимый обществу и государству, а теперь у насъ театръ безъ субсидіи нигдѣ существовать не можетъ. Какое же это дѣло? Полезное общественное учрежденіе?..

— Но если любишь больше жизни, если готова пожертвовать всѣми силами и бороться! — воскликнула почти съ отчаяніемъ Торбина.

— Съ кѣмъ, съ чѣмъ бороться, милушка? Какая тутъ борьба? Попадете туда и сгинете, вотъ вамъ и борьба ваша… Э, да много теперь разнаго народу за совѣтомъ ко мнѣ приходитъ, и, всѣ на сцену, вотъ какъ вы — повальная болѣзнь какая-то! Придетъ за совѣтомъ (все равно не послушаетъ) самоувѣренная, расфранченная — трещитъ, трещитъ: видѣлъ ее такой-то, хвалилъ такой-то, и протекція-то у нея большая, и поступитъ она безъ дебюта, прямо на первыя роли… Ну, это еще безвредная, — такъ, шальная какая-нибудь бабенка: либо денегъ много — хочетъ позабавиться, либо съ мужемъ разошлась и не знаетъ куда дѣваться… Но есть и другія — вотъ то опасныя: трещать она не будетъ, говоритъ серьезно, будто скромно — это убѣжденная, отмѣченная, значитъ, Богомъ, — вотъ тутъ ужъ, батюшка, и времена христіанства, и римская имперія — все есть. Девизъ у этой скромницы: цѣль оправдываетъ средства. Тутъ Рашель, Ристори, Сара Бернаръ только вспомогательныя ступени для новаго будущаго свѣтила. Вотъ такимъ я прямо говорю: идите! Ихъ время, ихъ царство… Такой и бороться нечего ко двору!

— А въ ваше хваленое время такихъ развѣ не было?

— Нѣтъ, батюшка, въ наше время съ девизами ничего подѣлать было нельзя, талантъ нуженъ былъ, батюшка, талантъ. Кто знаетъ, можетъ, были въ душѣ и подлыя, и завистливыя, но безъ таланта — ни-ни. Эти самыя традиціи, за которыя вы пришли меня привѣтствовать, такъ вотъ эти-то традиціи ходу не дали-бъ.

— И теперь безъ таланта не пробьешься.

— Нѣтъ, ужъ извините… Вотъ что я вамъ скажу: было неважно, все шло къ упадку и къ упадку, но за послѣднее время не знаю, что и творится… Поѣхала какъ-то въ театръ, захотѣлось взглянуть, давно не была. Пріѣхала, сижу, смотрю — ничего не понимаю: все новые какіе-то, незнакомые, да словно я на любительскомъ спектаклѣ, право! Ни стать, ни сѣсть, ни говорить путемъ не умѣютъ. Я и спрашиваю — подошелъ тутъ ко мнѣ актерикъ, изъ маленькихъ: «Что это, батюшка, объясни, сдѣлай милость: кто эта рыженькая и зачѣмъ ей такую отвѣтственную роль дали?» — «Ученица Александра Сергѣевича, любимая», отвѣчаетъ онъ таинственно. «А эта вонъ, долговязая — понять нельзя, что говоритъ?» — «Влюбленъ въ нее Матвѣй Павловичъ…» Тьфу ты пропасть! Я разозлилась и ушла. Смотрѣть противно. Вотъ вамъ и боритесь!