Представители реального романа во Франции в XVII столетии… (Борхсениус) — ДО

ПРЕДСТАВИТЕЛИ РЕАЛЬНАГО РОМАНА ВО ФРАНЦІИ въ XVII столѣтіи.

Изслѣдованіе Е. И. Борхсеніусъ.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ. Типографія Н. А. Лебедева, Невскій проси, д. № 8. 1888.

I.

Справедливо говоритъ Фердинандъ Лотейзенъ, въ предисловіи къ своему обширному труду «Geschichte der französischen Literatur in XVII Jahrhundert», что самымъ блестящимъ и долговѣчнымъ памятникомъ величія Франціи въ этомъ вѣкѣ остается ея литература. Время и исторія показали, насколько призрачно было ея политическое могущество, хотя она и заняла первенствующее мѣсто среди европейскихъ государствъ путемъ блестящихъ войнъ, а абсолютизмъ монархической власти сплотилъ и объединилъ всѣ разнородные элементы, составлявшіе тогдашніе классы общества. Нужно правду сказать, что ореолу этой монархической власти много содѣйствовала литература, которая занимала такое видное мѣсто въ жизни современниковъ Людовика XIV-го. Громкія имена представителей этой эпохи покрыли себя неувядаемой славой и даже въ настоящее время не утратили своего значенія, хотя почти два стол. прошло съ тѣхъ поръ. Съ начала и до конца этого замѣчательнаго вѣка мы видимъ въ французскомъ обществѣ необыкновенно сильную работу мысли и фантазіи. Литературой занимаются и интересуются рѣшительно всѣ, начиная съ короля и его двора и кончая бродягами и постоянными посѣтителями кабаковъ. Стремленіе къ ней до такой степени охватило всѣхъ, что оно словно носится въ воздухѣ. Прекрасная почва для развитія талантовъ! Поэтому мы видимъ, что рядомъ съ именами Корнеля, Расина. Мольера, Декарта, Паскаля, Лафонтена и десятковъ другихъ выдающихся писателей, проходить множество другихъ, не пользующихся такой громкой извѣстностью, но тѣмъ не менѣе имѣвшихъ свое очень большое значеніе въ общемъ теченіи литературы. Они стоятъ въ тѣни, работаютъ незамѣтно, становятся иногда въ невидимую, а иногда и въ открытую оппозицію съ современной жизнью и съ литературными идеалами. Часто въ ущербъ собственнымъ интересамъ, они отстаиваютъ свои взгляды и ведутъ за нихъ ожесточенную борьбу, свободно критикуютъ то, что заслуживаетъ критики, хотя-бы признавалось всѣми инымъ. Это новаторы въ литературѣ; они пролегаютъ новые пути и даютъ ей новыя формы и содержаніе. Однимъ словомъ, это представители подпольнаго литературнаго движенія, которое идетъ параллельно съ другимъ теченіемъ, ложно классическимъ, консервативнымъ, съ литературой двора. Эти два теченія находятся въ постоянной борьбѣ, причемъ консервативное находитъ громадную поддержку въ самомъ обществѣ, его литературныхъ вкусахъ, въ традиціяхъ времени и, наконецъ, при дворѣ; тогда какъ противоположное ему, деструктивное или реальное теченіе, по самому характеру своей дѣятельности, является достояніемъ лишь извѣстнаго кружка людей и притомъ преимущественно низшихъ классовъ общества. Однакоже, несмотря на всѣ трудности, мѣшающія ему развиваться правильно, оно мало-по-малу вытѣсняетъ старыя формы — искусственность и фальшь прежнихъ любимыхъ образцовъ, и даже создаетъ самостоятельную литературную форму — genre burlesque, съ одной стороны, а съ другой, реальный романъ — сатирическій, комическій и бытовой.

Сила и живучесть, появившіяся въ представителяхъ этого движенія, показываютъ, что оно было естественно и своевременно; иначе не получило-бы такого блестящаго развитія, достигнувъ въ концѣ вѣка своего апогея въ лицѣ Lesage’а и сдѣлавшись родоначальникомъ современнаго реальнаго французскаго романа, которому служило подготовленіемъ и оказало большія услуги. Кромѣ этого, на важность и своевременность его указываетъ то обстоятельство, что новое литературное движеніе появилось въ концѣ XVI-го и началѣ XVII-го вѣковъ во всей Европѣ, а во Францію проникло даже позднѣе, чѣмъ въ Италію и въ Испанію. Весь предшествовавшій вѣкъ и особенно итальянское Возрожденіе дали такой сильный толчекъ человѣческой мысли (наукѣ и искусству), что понадобилось немало времени, пока мысль и фантазія переработали этотъ громадный новый матеріалъ, и онъ вылился въ дивныхъ картинахъ художниковъ, неподражаемыхъ пѣсняхъ поэтовъ, остроумныхъ новеллахъ. и наконецъ, въ новыхъ путяхъ философской мысли. Все это, вмѣстѣ взятое, не могло не вліять на толпу. Съ возвышеніемъ городовъ и буржуазіи, народъ поднялъ голову не только какъ политическая единица, но и въ область искусства внесъ болѣе свѣжіе и здоровые элементы. Лихорадочная умственная дѣятельность, кипучая жизнь городовъ, ломка и критика стараго, созиданіе новыхъ формъ жизни — до пасторали-ли тутъ?.. Дѣйствительная жизнь съ ея радостями и печалями давала себя чувствовать на каждомъ шагу. Поэтому рыцарскіе романы съ ихъ туманными идеалами и неземными героями и героинями утратили всякое значеніе, а новыя произведенія по своему содержанію подходятъ ближе къ дѣйствительной жизни.

Въ Италіи лучшіе писатели и крупные таланты, съ Дантомь в" главѣ, создаютъ тотъ чудный, богатый итальянскій языкъ, которымъ написана «Божественная Комедія». Попытки реальнаго романа хотя въ неопредѣленной и первичной формѣ появляются въ Италіи же, въ лицѣ Теофила Фоленго (1491—1544), автора четырехъ произведеній. Изъ нихъ «Opus macaronicum». написанные наполовину латинскими стихами, на половину народнымъ языкомъ, послужили матеріаломъ для Rablais, который много черпалъ изъ нихъ и не разъ цитировалъ въ своихъ произведеніяхъ. Такъ типъ Зингара, встрѣчаемый у Фоленго, однороденъ съ Панургомъ у Rablais, и Санчо-Пансой Сервантеса. У Пудьчи и Аріосто (1414—1533) также ясно замѣтно ироническое отношеніе къ средневѣковымъ героямъ; они не вѣрятъ въ ихъ реальность и, чтобы отмѣнить искусственность, дѣлаютъ попытки къ созданію новыхъ типовъ, какъ сдѣлалъ Пульчи въ своей «Morgante maggiore». Во всякомъ случаѣ, итальянское вліяніе сказалось несравненно слабѣе испанскаго; оба они тѣсно связаны съ политической жизнью Франціи. Съ водвореніемъ принцессъ изъ дома Медичи начинается вкусъ къ итальянской литературѣ и языку, еще раньше, впрочемъ, явившійся во Франціи вслѣдствіе войнъ, веденныхъ на полуостровѣ. Испанское вліяніе особенно сильно проявилось при Людовикѣ XIII, съ принцессами австрійскаго дома. При Richelieu гама Анна Австрійская и всѣ ея приближенные искали и находили поддержку въ Испаніи противъ всесильнаго министра. Во время фронды, враги Мазарини вдались въ Hispanisme и пользовались сочувствіемъ Испаніи и въ ней искали убѣжища въ случаѣ опалы и невозможности оставаться въ предѣлахъ. Франціи. Вмѣстѣ съ политическимъ вліяніемъ, переводы и подражанія наводнили французскую литературу, и въ ней развивается любовь и вкусъ къ этимъ новымъ образцамъ. Между тѣмъ, Испанія первая даетъ намъ яркія, живыя картины народной жизни съ сатирическимъ направленіемъ, полныя юмора и злой насмѣшки надъ высшими классами. Исторіи бродягъ, плутовъ и шарлатановъ, ихъ многочисленныя приключенія, неудачи, столкновенія съ знатными и богатыми людьми, отчего они дѣлаются еще хуже, составляютъ сюжетъ Novellos picares. Рядъ ихъ начинаетъ Донъ-Діего де-Мендоза (1563—1575) романомъ «Lazarilo de Tonnes»..Мальчикъ изъ Саламанки и его жизнь, исполненная несчастій и приключеній, служитъ неистощимой темой для различныхъ варьяцій и подражаній. За Мендозой слѣдуютъ Маттео Аллемано и его извѣстный романъ «Гусманъ Альфарачскій» и Кеведо, имѣвшій особенно большіе вліяніе на французскихъ писателей. Въ 1605 году переводится «La picara Justina» — Плутовка Юстина. Антонія Пересъ и «Diablo conjuelo» — Хромой Бѣсъ. А въ 1607 печатается «Le diable boiteux Le Sage’а». Въ 1617 году появился «Донъ-Кихотъ» Сервантеса, и былъ немедленно переведенъ. Особенно сильно отразилось его вліяніе на Сорелѣ въ «Francion» и преимущественно на его романѣ «Berger Extravagant», который, въ свою очередь, вызвалъ множество подражаній. Испанское вліяніе сказывается сильнѣе всего отъ 1600—1650 г. Нельзя не упомянуть о болѣе раннихъ писателяхъ, творцѣ испанскаго Декамерона и авторѣ восточныхъ сказокъ — графѣ Люконарѣ и cavalier Marini.

Между тѣмъ какъ французское общество зачитывалось переводными романами, національные образцы, даже такіе крупные, какъ напримѣръ Rablais. оставлялись почти безъ всякаго вниманія. Слѣдствіемъ подражательности является водвореніе пастушескаго любовнаго романа, представительница котораго Астрея Дюрфэ пользуется громаднымъ и продолжительнымъ успѣхомъ. Этотъ романъ подражателенъ по формѣ, но по духу — совершенно національное и оригинальное произведеніе, вызвавшее очень много подражаній съ такимъ-же сантиментально-идеальнымъ направленіемъ. Этотъ родъ романовъ не былъ жизненнымъ: онъ ранѣе реальнаго достигаетъ своего высшаго развитія и заканчивается; но заслуга его въ томъ, что онъ далъ новую опредѣленную форму, которую потомъ начали пополнять различнымъ матерьяломъ. Кромѣ того, произведенія этого рода являются звеномъ между греческимъ любовнымъ романомъ, амадисами и пасторалью. Они находятся въ гармоніи съ соціальными и литературными тенденціями своего времени, поэтому имѣютъ такой большой успѣхъ и развиваются совершенно свободно. Сначала возникаетъ политическій романъ, затѣмъ аллегорическій, религіозный и заканчивается любовнымъ и психологическимъ. Представители этого направленія — хотя не особенно даровитые, зато чрезвычайно трудолюбивые люди, написавшіе съ любовью и даже съ энтузіазмомъ безконечные томы длиннѣйшихъ романовъ. Къ 30-мъ годамъ столѣтія продуктивность и жизненность ихъ нѣсколько слабѣетъ. Въ «Cyrus» и въ Princesse de Glaive" идеалистическій романъ достигъ наибольшей высоты и чистоты. Вліяніе идеальнаго романа отразилось больше всего на національной драмѣ, а реальнаго — на комедіи.

Что-же касается до параллельнаго ему реальнаго теченія, то на немъ отразились всѣ элементы туземнаго вліянія, хотя послѣднее скорѣе было только внѣшнимъ и не захватывало глубоко произведеніи литературы. Богатство содержанія какъ идеальному, такъ и реальному роману давало само французское общество. Въ самомъ дѣлѣ, какую бездну разнообразныхъ оттѣнковъ мы въ немъ встрѣчаемъ! Кажется, ни одинъ вѣкъ не вмѣщаетъ въ себѣ такихъ крайностей, такихъ рѣзкихъ контрастовъ! На ряду съ глубиной и серьезностью мысли, стоитъ само? невозможное легкомысліе. Декартъ, Паскаль, Bossuet и Larochfoucauld, а въ pendant къ нимъ цѣлая литературная богема, писатели libertins по взглядамъ и по жизни; это веселые малые съ легкимъ эпикурейскимъ взглядомъ, съ погоней за наслажденіями во что-бы то ни стало, не думая о завтрашнемъ днѣ, и наконецъ съ узкимъ эгоизмомъ и распущенностью нравовъ: M-me de Sévigné, М-elle de Scudéry и Ninon de Lenclos. Напускное и искреннее благочестіе, даже ханжество, уживаются рядомъ съ свободомысліемъ и атеизмомъ, наивная вѣра въ идеалы и полный скептицизмъ, положительная философія, высокая нравственность и развратъ. Наконецъ — Hôtel de Rambouillet съ его педантизмомъ и безконечными спорами о каждой буквѣ и Cyrano de Bergerac съ широкимъ, небрежнымъ стилемъ, пишущій внѣ всякихъ правилъ грамматики и приличій. И всѣ эти контрасты являются въ такихъ яркихъ опредѣленныхъ образахъ. Это-ли еще не богатый и разнообразный матерьялъ для писателя! И мы дѣйствительно видимъ, что литература и жизнь идутъ рука объ руку. Одна служитъ живымъ и талантливымъ выраженіемъ другой. Въ этомъ-то живомъ источникѣ черпаютъ для себя матерьялъ представители реальнаго романа. Причина, почему испанскій романъ picaresco имѣлъ такое большое вліяніе, заключается также въ національномъ характерѣ французовъ. Ихъ живой и насмѣшливый умъ, склонный осмѣивать все, даже то, что прежде служило предметомъ поклоненія, нашелъ себѣ богатую пищу въ романахъ остроумныхъ испанцевъ. Онъ не только усвоилъ, но развилъ и дополнилъ эту литературную форму. Съ другой стороны, французъ по натурѣ практиченъ и далекъ отъ заоблачныхъ мечтаній, поэтому всѣ его увлеченія являются порывомъ и скоро проходятъ. Дѣйствительная жизнь, во всемъ ея разнообразіи, занимаетъ и поглощаетъ его; онъ пользуется каждымъ удобнымъ случаемъ, чтобы похохотать и поострить, оттого неглубокая сатира и шутовской характеръ реальнаго романа приходятся какъ нельзя болѣе по вкусу большинству и понятны массѣ. Кромѣ того, развитію его благопріятствуетъ соціальный строй: нигдѣ буржуазія не достигаетъ такого значенія и силы, какъ во Франціи, не только тогда, но даже и теперь, а потому сцены изъ мелкой обыденной жизни, составляющія сюжетъ романовъ въ стилѣ picaresco, находятъ самый разнообразный источникъ въ правахъ и бытовой жизни буржуазнаго общества. Благодаря тому, что тогда всѣ интересовались литературой: и образованные люди, и малообразованные, писали и таланты, и бездарности, — въ литературѣ замѣчалось безпрерывное движеніе впередъ, которое, несмотря на ошибки и заблужденія, постепенно вырабатывало прекрасныя произведенія, помогало крѣпнуть и развиваться талантливымъ людямъ. Наконецъ, des chocs des opinions jaillit la vérité, а представители реальнаго теченія находились въ безпрерывной борьбѣ съ защитниками старыхъ традицій, такими-же страстными энтузіастами и защитниками своихъ взглядовъ. Въ началѣ вѣка реальный романъ подаетъ большія надежды, затѣмъ къ 60-мь годамъ замираетъ и уступаетъ мѣсто новеллѣ, комедіи и historiettes, — а въ концѣ вѣка снова оживаетъ и достигаетъ самаго блестящаго развитія. Самымъ существованіемъ своимъ онъ постепенно создаетъ теорію и критику романа. Въ комическихъ и сатирическихъ романахъ мы встрѣчаемъ вѣяніе стараго французскаго духа временъ Rablais, которое связываетъ XVI вѣкъ съ XVIII, Rablais съ Вольтеромъ, Diderot и Mercier, и представляетъ собой отзвукъ старинныхъ fabliaux. Это протестъ зіраваго смысла, хотя грубаго и насмѣшливаго, противъ тонкостей и жеманства, противъ фальшиваго языка и фальшивыхъ чувствъ. Это прототипъ современнаго реальнаго романа, въ которомъ видны наблюдательность и критическій анализъ жизни.

II.

Наиболѣе полными и талантливыми выразителями этого направленія являются Charles Sorel, Paul Scarron и Antoine Fureliére, а до нихъ и параллельно съ ними идетъ цѣлый рядъ менѣе извѣстныхъ писателей, которые не создали чего-либо цѣльнаго и замѣчательнаго, но обладали большей или меньшей степенью таланта и несомнѣнно имѣли, всѣ вмѣстѣ, о генъ большое вліяніе на существованіе и развитіе реальнаго теченія. Большинство изъ нихъ были талантливые, но эксцентричные и легкомысленные люди. Они разбрасывались въ разныя стороны, мельчали и дѣлали гораздо меньше, чѣмъ моглибы сдѣлать. По убѣжденіямъ своимъ «libertins», они вели веселую, безпорядочную жизнь и за бутылкой тратили ни за что физическія и нравственныя силы, а часто и совсѣмъ губили свои таланты.

Односторонность ихъ выражается въ отсутствіи поэзіи и литературныхъ идеаловъ и принциповъ. Они не вѣрить ни въ красоту души, ни въ возвышенныя чувства; ихъ ядовитая насмѣшка не знаетъ ничего святого. Въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ они напоминаютъ фламандскихъ художниковъ, въ картинахъ которыхъ чрезвычайно яркія краски, множество живыхъ лицъ и людей, смѣшныя неприличныя сцены, и все-таки это не есть настоящая жизнь, а только одна ея внѣшняя и притомъ отрицательная сторона. Здѣсь нѣтъ духовнаго человѣка, во всѣхъ безконечныхъ проявленіяхъ его божественнаго начала. Они нападаютъ на изысканность стиля своихъ противниковъ, а сами пишутъ небрежнымъ языкомъ, безъ всякаго плана и послѣдовательности. Только у немногихъ есть наклонность къ поэзіи, но она выражается своеобразно, грубовато и, во всякомъ случаѣ, ее стараются подавить, развивая всѣ другія стороны таланта въ ущербъ этой.

Между второстепенными представителями реальнаго движенія первое мѣсто безусловно принадлежитъ Cyrano de Bergerac. Онъ жилъ въ первой половинѣ XVII вѣка (1620) и писалъ въ эпоху Richelieu, и особенно при Мазарини, когда фронда возбудила въ литературѣ страстную журнальную полемику. Онъ гасконецъ по рожденію; его безпокойный, насмѣшливый и чрезвычайно живучій темпераментъ отразился на всей его дѣятельности. Онъ типичный выразитель своего времени и особенно того неопредѣленнаго, разнообразнаго, не установившагося движенія, которое переживала литература времени броженія и крайностей. Поэтому и въ его сочиненіяхъ не достаетъ порядка и гармоніи, нѣтъ законченности и отдѣлки. Онъ живетъ бурной безпорядочной жизнью; переходитъ отъ дуэли и шпаги къ литературной работѣ, и затѣмъ опять принимается за дуэль или кутить напропалую въ веселой компаніи подобныхъ ему удальцовъ. Если бы онъ пожилъ дольше, созрѣлъ духовно и разнилъ природный талантъ, то навѣрное занялъ-бы мѣсто среди выдающихся писателей. У него огненный темпераментъ и пылкое, не знающее никакой узды воображеніе; поэтому его произведенія блещутъ яркостью красокъ и жизнью, но это отрывки, эскизы, хотя порою полные истиннаго краснорѣчія, несмотря на недодѣланность и небрежность стиля. Онъ поражаетъ иногда смѣлостью мысли и своею оригинальностью, чего у заурядныхъ писателей нельзя встрѣтить. Наибольшей извѣстностью пользуются его Histoires Comiques". Хотя «Письма» считаются гораздо ниже, но за-то они имѣютъ автобіографическій интересъ и представляютъ собою сборникъ мало-извѣстныхъ историческихъ документовъ.

Первая часть этихъ писемъ состоитъ изъ описаній природы (morceaux descriptifs), маленькихъ поэмъ. Bergerac старается показать, что онъ не признаетъ красотъ природы, и маскируетъ свои внутреннія чувства шутовскимъ оборотомъ рѣчи. Стыдиться пониманія красоты — былъ принципъ людей его школы, хотя тамъ, гдѣ онъ перестаетъ быть шутовскимъ во что-бы то ни стало, у него проявляется такое тонкое пониманіе природы, описанія ея такъ прочувствованы, дышатъ іакои свѣжестью, что онъ, самъ того не сознавая, навѣрное былъ поэтомъ въ душѣ. Въ погонѣ за оригинальностью и новизной онъ шелъ по ложному пути, отрицая прекрасное, если только оно казалось ему старымъ и давно извѣстнымъ.

Его письма противъ колдуновъ («Lettres contre les sorciers») поражаютъ свободомысліемъ и отрицаніемъ всякихъ предразсудковъ, что было необычайной смѣлостью въ то время.

«Нельзя признавать что-либо за истину потому только, что всѣ такъ думаютъ, тогда какъ здравый смыслъ не соглашается и не можетъ признать ее таковою», говоритъ онъ въ одномъ мѣстѣ: — «значитъ всѣ ошибаются потому только, что имъ лѣнь думать и они берутъ на вѣру готовыя чужія мысли». — Эта боязнь идти за толпой по протоптанной дорожкѣ, быть въ числѣ стада барановъ, дѣлаетъ его независимымъ и заставляетъ искать новыхъ путей. Въ этомъ его сила и его слабость. Наибольшій интересъ представляютъ ^lettres satiriques". Въ нихъ особенно сильно проявляется его неукротимое краснорѣчіе, самоувѣренный высокомѣрный тонъ и языкъ острый, какъ лезвее шпаги, которую онъ всегда былъ готовъ пустить въ ходъ. Въ «lettres contre un pédant» Bergerac осмѣиваетъ самый ненавистный ему родъ людей: первый его наставникъ, деревенскій священникъ, внушилъ ему своеи особой непреодолимое отвращеніе къ педантизму. Въ «lettres contre les médecins» Bergerac высказываетъ ту мысль, что врачебная паука состоитъ въ одномъ: отправить человѣка на тотъ свѣтъ по всѣмъ правиламъ, а совсѣмъ не въ томъ, чтобы помогать и облегчать болѣзни. Въ нападкахъ на своихъ литературныхъ враговъ: D’Assoucy, Scarron’а и другихъ Bergerac не знаетъ никакихъ границъ. Приведемъ образчикъ журнальной полемики, которая практиковалась всѣми и представляла самый обычный образецъ литературной вражды. Вотъ что онъ пишетъ по адресу D’Assoucy:

«Un petit homme laid, fort sal et fort puant, же rapprochant beaucoup de la physionomie du singe et du magot; aux dents longues, au nez retroussé impie, libertin, bavard, jasant et frétillant sans intervalle si bien qu’on eût cru volontiers que sa parole était le son produit par le mouvement perpétuel de ses nerfs desséchés, raisonnant comme les cordes d une aigre guitare.... Il était gueux, avare, tricheur au jeu, crible de dettes et toujours affamé». Еще ядовитѣе, если только это возможно, его нападки на Scarron’а, который во время фронды сталъ во главѣ литературныхъ враговъ Мазарини. Большинство примкнуло къ Скаррону, но Bergerac вооружился одинъ противъ всей пишущей братіи. Въ данномъ случаѣ, его симпатіи къ Мазарини можно объяснить только неугомоннымъ духомъ противорѣчія. Онъ. ярый защитникъ свободы мысли, слова и религіи, становится на сторону деспотической монархіи и церковной власти со всѣми ея прерогативами! Его литературная полемика имѣеть историческій интересъ, потому что онъ задѣваетъ всѣхъ участниковъ фронды и разбираетъ ихъ по косточкамъ; кромѣ того, хотя не глубоко, но все-же затрогиваетъ цѣлую массу политическихъ взглядовъ, порожденныхъ фрондой. Онъ споритъ противъ нихъ, да въ сущности и противъ себя, въ консервативномъ духѣ и, увлекаясь, поднимается до истиннаго краснорѣчія. Скаррона онъ не щадитъ ни въ чемъ, даже глумится надъ его болѣзнью, и сравниваетъ бѣднаго калѣку съ лягушкой, квакающей у подножія Парнаса: «Sans mourir il a cessé d'être homme, il n’en est plus que la faèon!..»

За-то въ «lettres amoureuses» Bergerac скученъ и однообразень, въ его хвалебныхъ посланіяхь нѣтъ ни чувства, ни смысла. Они посвящены герцогу d’Arpajon, къ покровительству котораго ему пришлось прибѣгнуть, несмотря на самостоятельный характеръ. Подобная непослѣдовательность была данью вѣку — всѣ такъ дѣлали. «Письма» его были собраны и изданы въ 1653 году, черезъ два года послѣ смерти.

Изъ остальныхъ сочиненій заслуживаетъ вниманія «L’Histoire comique des Etats et Empire de la lune et du soleil». Это одна изъ первыхъ и очень удачныхъ попытокъ написать фантастическое и аллегорическое путешествіе, она служитъ прототипомъ Вольтеровскаго Micromègas’а. Въ этомъ сочиненіи двѣ стороны: одна шуточная и фантастическая, другая серьезная и касается общихъ философскихъ вопросовъ. Прикрываясь шутливой формой, онъ говоритъ о началѣ вещей, о безконечномъ, о безсмертіи души, объ умѣ животныхъ и т. п. На немъ отразилось вліяніе Декарта, хотя по убѣжденіямъ онъ принадлежитъ къ школѣ Гассенди.

Разобравъ нѣсколько подробнѣе этого главнаго представителя литературной богемы, мы можемъ назвать много другихъ менѣе извѣстныхъ, но не безъ пользы потрудившихся для общихъ вопросовъ литературы, напр., Dassoucy, Du Marais, Duverdier, Teophil Viaud, глава «des poètes libertins, libres penseurs et des philosophes des tavernes et des cabarets. Вся мелкая печать видѣла въ немъ свой идеалъ, своего патріарха. Его судили за атеизмъ, и онъ окончилъ свои дни въ заточеніи. Онъ имѣлъ несомнѣнный литературный талантъ, писалъ и прозой и сти хами, хотя рядомъ съ прелестными попадаются совершенію безцвѣтные и никуда негодные.

Saint-Amant — король пьяницъ, никто не могъ его превзойти въ этомъ отношеніи. Въ немъ были задатки истинной поэзіи и онъ любилъ природу, любилъ ее описывать; натура его вся состояла изъ контрастовъ. У него вездѣ свѣтъ и тѣнь, даже въ краскахъ, въ цвѣтахъ, въ живой шутливой выразительности картинъ и въ ихъ тривіальности. Онъ любилъ останавливаться на описаніяхъ уродливаго и безобразнаго.

Къ такому-же типу принадлежалъ и Chapelle, ученикъ и страстный поклонникъ философіи Гассенди, человѣкъ чрезвычайно веселаго и общительнаго характера. Онъ любилъ веселую жизнь литературной богемы, гдѣ и» стоянно кутили, пѣли, дрались, писали и воспѣвали свою беззаботную жизнь, напримѣръ, въ вакхическихъ одахъ Basselin, Valdo Vire, Roger de Collraye и другихъ. Ему нравилась эта жизнь, поддающаяся всѣмъ прихотямъ и превратностямъ судьбы, и ихъ девизъ: «хоть день, да мой.» У него лично не было недостатковъ, присущихъ большинству: дикихъ фантазій, лѣни ума, разнузданнаго воображенія, языческой чувственности и полнаго скептицизма. Напротивъ, онъ писалъ немного, но хорошимъ языкомъ, и былъ тонкій цѣнитель литературы, причемъ никогда не гнался за литературной славой, а писалъ только какъ любитель. Его «Voyage» и «Description de Saint Lazare» въ свое время пользовались большой извѣстностью.

Кромѣ этой группы второстепенныхъ писателей, мы встрѣчаемъ еще другую, которую Boileau опредѣлилъ названіемъ Je poète crotté". Къ ней принадлежатъ нищенствующіе писаки, часто живущіе безъ крова и безъ хлѣба, ведущіе чисто цыганскую жизнь: сегодня здѣсь, завтра тамъ. Они готовы написать все, что угодно, лишь-бы перехватить деньжонокъ и поѣсть. Съ этой цѣлью они писали преимущественно посвященія и хвалебные стихи лицамъ, отъ которыхъ надѣялись получить милостыню. Типъ подобнаго нищенствующаго поэта описываетъ Фюретьеръ въ послѣднихъ главахъ своего «МѣщанскагоРомана», приводя подлинникъ переписки умершаго писателя Митофи лакта. Изъ такихъ риѳмоплетовъ наиболѣе извѣстенъ Marc de Maillet (1652), личность съ большимъ самомнѣніемъ и претензіями на талантъ, а главное — съ большимъ аппетитомъ. Стихи его шероховаты, написаны дурно и темны по смыслу. Болѣе другихъ ему удавались эпиграммы. Его жизнь, мизерная, полная тривіальныхъ приключеній, отразилась цѣликомъ на его сочиненіяхъ. Произведенія его и литературной богемы вообще тѣсно связаны съ жизнью des cabarets littéraires du XVII siècle. Вино было главной и необходимой потребностью ихъ Существованія; подъ вліяніемъ его они слагали свои веселыя и грустныя пѣсни. Французы всегда любили уличную жизнь, толпу; поэтому въ этихъ застольныхъ пирушкахъ участвовали, кромѣ писателей, люди всѣхъ положеній, политическихъ партій и оттѣнковъ. Даже аристократы, придворные и государственные люди, преимущественно, впрочемъ, недовольные и тяготившіеся этикетомъ двора, охотно посѣщали эти веселыя сборища. Тутъ на свободѣ они могли обмѣниваться взглядами, читать свои стихи и спорить въ табачномъ дыму при звонѣ бокаловъ. Эти такъ называемые «cabarets» замѣняли современныя кафё, отличались богатствомъ убранства и имѣли свои оттѣнки и свой политическій характеръ. Особенно большой извѣстностью пользовались въ свое время La croix de Larraine, куда собирались всѣ такъ или иначе заинтересованные вопросами литературы и политики и подонки богемы и аристократіи, Le Cabaret du mouton blanc a la Pomme de Pin и многіе другіе.

III.

На такой-то литературной почвѣ возникъ и началъ развиваться реальный романъ въ тѣсномъ смыслѣ этого слова. Сначала печатаются отрывки «Комическаго Романа» Теофиля Віо и затѣмъ появляется La Vraie «Histoire comique de Framcion» Charlesbi Sorel’я въ 1622 г. — если не самое лучшее, за-то наиболѣе популярное изъ всѣхъ произведеній этого рода.

Charles Sorel родился въ Парижѣ въ 1597 году, а умеръ въ 1674. Онъ принадлежалъ къ буржуазной семьѣ, но получилъ отличное образованіе и воспитаніе. Въ немъ было два человѣка: одинъ серьезный ученый, исторіографъ Франціи, труженикъ, написавшій много серьезныхъ сочиненій; другой — авторъ романа «Francion», склонный къ буфонадѣ, къ циничнымъ и грубымъ выходкамъ, безпощадно ругающій своихъ литературныхъ враговъ. Нужно отдать ему справедливость, что, несмотря на свое тщеславіе и многія другія несимпатичныя черты, онъ не заискивалъ покровительствъ знатныхъ лицъ, и никому не кадилъ изъ-за личныхъ выгодъ. "Francion вышелъ одновременно съ Астреей «Duifé» и служитъ такимъ образомъ доказательствомъ существованія двухъ параллельныхъ теченій, діаметрально противоположныхъ по духу. Оба эти произведенія имѣли громадный, неслыханный успѣхъ у публики. Франсіонъ выдержалъ 60 изданій. Сорель почему-то не хотѣлъ открыто признавать себя его авторомъ, хотя всѣ отлично это знали и безъ огласки имени. Причина успѣха этого романа зависитъ не отъ особенныхъ его достоинствъ, но отъ различныхъ постороннихъ условій.

Sorel написалъ его, во-первыхъ, съ цѣлью оживить память о Rablais, котораго онъ былъ восторженнымъ поклонникомъ и принималъ этого писателя за идеалъ; во-вторыхъ, съ цѣлью противопоставить свой романъ слезливымъ и сантиментальнымъ любовнымъ романамъ, съ Астреей во главѣ, которые наводнили тогдашнюю литературу. Онъ объявляетъ непримиримую войну господствовавшему вкусу, покровительствуемому дворомъ. «Francion» по содержанію «roman de moeurs» — нравоописательный романъ; хотя въ немъ также есть интрига, но она сшита бѣлыми нитками. Сорель предвидѣлъ, что одни наблюденія, критика и насмѣшки не привлекутъ вниманія публики и не сдѣлаютъ его популярнымъ — ошибка въ которую за то впалъ Фюретьерь и многіе другіе, — и не ошибся въ разсчетѣ. «Francion» пользовался громаднымъ успѣхомъ именно потому, что это настоящій романъ въ стилѣ picaresco, на немъ сильно отразилось испанское вліяніе, особенно Донъ-Кихота Сервантаса. Если-бы «Francion» пользовался успѣхомъ вслѣдствіе реализма, то въ обществѣ замѣчалась-бы тенденція къ реальному, но мы этого не видимъ. Цѣлая группа писателей и даже Фюретьеръ не имѣютъ успѣха и читаются неохотно. Приходится прійти къ тому заключенію, что болѣе всего нравились грубому и неразвитому вкусу публики смѣшныя приключенія и сальные анекдоты, на которые имъ, но примѣру Rablais, такъ щедръ и которые дѣйствуютъ на грубые инстинкты толпы. Теперь «Франсіонъ» полезенъ для изученія различныхъ сторонъ интимной жизни парижанъ: моды, обычаевъ, смѣтныхъ увлеченій и нѣкоторыхъ бытовыхъ особенностей. Въ романѣ нѣтъ опредѣленнаго плана и руководящей мысли; приключенія героя служатъ искусственнымъ звеномъ, соединяющимъ въ одно цѣлое разбросанныя сцены и характеры. Одна картина чередуется съ другой, какъ въ калейдоскопѣ. Авторъ приводитъ читателя въ книжныя лавки, школы, таверны, въ замки бароновъ, въ города и деревни, и знакомитъ его съ массой лицъ: тутъ и шарлатаны, придворные люди, плуты, воры, педанты, законники, кутилы, писатели. Весь этотъ сбродъ, правду говоря, часто возмущаетъ нравственное чувство читателя. Герой — молодой праздношатающійся человѣкъ, сомнительной нравственности, хотя по рожденію принадлежитъ къ старинной дворянской фамиліи Онъ рано остается одинокимъ, пріѣзжаетъ въ Парижъ и здѣсь попадаетъ въ кругъ литературной богемы, преимущественно въ подонки ея. Сорель не стѣсняясь подробно описываетъ плебейскій міръ, котораго касаться такъ тщательно избѣгали его противники. Затѣмъ Франсіонъ путешествуетъ въ провинціи и попадаетъ въ замокъ къ богатому барону. Онъ разсказываетъ ему свое дѣтство, бѣгство изъ школы и скитанія въ Парижѣ, знакомство съ однимъ высокопоставленнымъ лицомъ, въ которомъ можно узнать сходство съ герцогомъ Орлеанскимъ. Изъ замка барона Франсіонъ отправляется путешествовать въ Италію и, подъ видомъ чудеснаго доктора, дурачитъ людей. Въ Римѣ онъ знакомится съ молоденькой вдовой, женится на ней, они вмѣстѣ пріѣзжаютъ въ Парижъ, гдѣ и оканчиваютъ дни свои мирными буржуа.

Въ основѣ этого романа лежать истинныя приключенія и не трудно узнать нѣкоторыхъ живыхъ, даже историческихъ лицъ. Тогда была мода писать портреты, маскируя ихъ вы мышленными именами и обстановкой. Напримѣръ, въ школьномъ педантѣ, Гортензіусѣ, который въ своей наивной гордости все время говоритъ аллегоріями и дурнымъ вычурнымъ языкомъ, Сорель хотѣлъ представить въ смѣшномъ видѣ своего современника, извѣстнаго прозаика Jean Balsac’а (1594—1654), имѣвшаго громадное и благотворное вліяніе на чистоту языка и нравственность прозаическихъ сочиненій, и большого поклонника классическихъ образцовъ. Въ свое время его считали великимъ авторитетомъ. Особенно достается отъ Сореля мелкимъ поэтамъ, страдающимъ стихоманіей, съ ихъ страстью писать хвалебныя оды, а также педантамъ, готовымъ зарѣзаться въ спорѣ изъ-за какой нибудь буквы и считающимъ себя способными пересоздать французскую орѳографію. Стиль самого Сореля тяжелъ, небреженъ, необработанъ и совершенно лишенъ красокъ и живыхъ образовъ. Въ этомъ писателѣ мы видимъ не только полное отсутствіе поэзіи, но глумленіе и отрицаніе ея, въ чемъ-бы только она ни проявлялась. При этомъ всѣ дѣйствующія лица — развратные, или дурные, испорченные люди, изображенные слишкомъ неестественно и грубо. Сорель мало талантливъ, въ немъ есть задатки творчества, но нѣтъ достаточно силъ развить ихъ при всемъ желаніи и трудолюбіи. Нѣкоторые писатели пользовались имъ какъ матерьяломъ, напримѣръ, Мольеръ взялъ для своего Гарпагона нѣкоторыя черты того-же педанта Гортензіуса, который проектировалъ планъ путешествія на луну. Идеей этого послѣдняго воспользовался Cirano de Bergerac въ своемъ путешествіи на луну. Несмотря на весь свой цинизмъ, Сорель остается благочестивымъ католикомъ, нигдѣ не затрогиваетъ религіозныхъ вопросовъ, и даже порицаетъ Marot и Маргариту Наваррскую, за то, что они помѣщаютъ въ своихъ сказкахъ и новеллахъ духовныхъ лицъ. Однакожъ, цѣль его поразить своихъ противниковъ не была достигнута сразу; Астреей и рыцарскими романами зачитывались по-прежнему, и Сорель выходилъ изъ себя. Тогда все, что онъ писалъ до тѣхъ поръ, кажется ему недостаточно сильнымъ, и онъ печатаетъ свой второй романъ «Le Berger Extravagant», слабое подражаніе «Донъ-Кихоту» Сервантеса Герой Сореля, Lysis, сходитъ съ ума, начитавшись рыцарскихъ романовъ, и отправляется искать такую страну, гдѣ все было-бы такъ-же идеально хорошо, какъ въ золотомъ вѣкѣ. Разсудокъ его дотого слабъ, что во время своихъ странствованій онъ вдругъ вообразилъ себя деревомъ и залѣзъ въ дупло старой ивы, причемъ на всѣ убѣжденія возвратиться къ людямъ онъ отвѣчаетъ очень удачно выхваченными фразами изъ рыцарскихъ романовъ. Всѣ эти приключенія въ концѣ концовъ такъ мало вѣроятны, что даже не возбуждаютъ смѣха.

За выходомъ каждой книги слѣдуетъ разборъ и комментаріи къ ней самаго автора, написанныя Сорелемъ съ такой тщательностью, точно дѣло идетъ объ Иліадѣ Гомера. Онъ подробно разъясняетъ свои взгляды и старается щегольнуть начитанностью и познаніями, въ чемъ нельзя ему отказать. Во всякомъ случаѣ, вторымъ романомъ онъ больше достигъ своей цѣли, сдѣлавъ смѣшными поклонниковъ Астреи.

Теперь Сорель забытъ, и это неудивительно. Можно сказать, что его успѣхъ въ свое время подтверждаетъ ту мысль, что самое популярное не есть самое талантливое и достойное, но цѣль, съ которой написаны его сочиненія, и его литературную борьбу нельзя не оцѣнить «Berger Extravagant» вызвалъ нѣсколько подражаній, еще болѣе слабыхъ и блѣдныхъ, напримѣръ, «Gascon extravagant», Clervill’я или «Chevalier Hypocondriaque» Du Verdier. Герои этихъ романовъ люди слабые волей и умомъ. Они не могутъ справиться съ впечатлѣніями отъ чтенія рыцарскихъ романовъ; сходятъ съ ума, впадаютъ въ крайности и дѣлаютъ нелѣпости.

Изъ сочиненій Сореля пользуются извѣстностью «Poly andre», «Histoire comique» (1648), затѣмъ «La description de l’Ile de portraiture», — сатира на обычай писать портреты съ живыхъ людей и помѣщать ихъ подъ вымышленными именами въ романахъ, хотя самъ Сорель первый дѣлалъ то-же самое въ «Francion'ѣ».

Наиболѣе полнымъ и талантливымъ выразителемъ «комическаго романа» является несомнѣнно Поль Скарронъ (1610—1660). Онъ представляетъ средину между Сорелемъ и Фюретьеромъ, которые, увлекаясь литературной борьбой съ идеалистическимъ направленіемъ, впадали въ противоположную крайность и описывали міръ, если не исключительно съ дурной стороны, то во всякомъ случаѣ лишеннымъ идеала. За тѣмъ, Скарронъ является основателемъ новаго литературнаго рода: «genre burlesque»: «Nommer Scarron, c’est nommer le burlesque il en’est le type et le classique». Такъ опредѣляли Скаррона его современники. Слово «burlesque» выражаетъ самую рѣзкую противоположность господствовавшему литературному вкусу, и Скарронъ дѣйствительно является его авторомъ и самымъ полнымъ и талантливымъ выразителемъ. Со смертью его онъ теряетъ свой смыслъ.

«Burlesque» происходитъ отъ итальянскаго слова «burla» — шутка, фарсъ. Во Франціи это слово очень скоро получило право гражданства, Sarrasin первый употребилъ его Точно опредѣлить его значеніе довольно трудно. Это не «bouffon», не heroi-comique и не пародія, съ которой часто его смѣшиваютъ. Bouffon имѣетъ болѣе общее и широкое значеніе: это сочиненія, написанныя въ шутовскомъ тонѣ, не стѣсняющіяся выраженіемъ, чтобы возбудить смѣхъ ради смѣха, даже безъ достаточной для него причины, поэтому они большей частью тривіальны и грубы; тогда какъ burlesque носитъ на себѣ прежде всего отпечатокъ индивидуальности автора, потому что «le revers de la vérité а cent mille figures». Burlesque выбираетъ драматическій сюжетъ и излагаетъ его въ грубо-комической формѣ. Великіе люди остаются только по имени, но низводятся до вульгарнаго. Victor Fournel такъ опредѣляетъ слово burlesque: «La transformation des caractères et des sentiments nobles en figures et en passions vulgaires».

При Людовикѣ XIII на литературѣ лежитъ отпечатокъ того страннаго и безпорядочнаго начала, по которому ее всю можно отнести къ разряду burlesque. Даже если по содержанію эти произведенія серьезнаго характера, то все-же языкъ, стиль, переполненный pointes и concetti, странными метафорами и эпитетами, остается burlesque, и авторы, сами того не замѣчая, впадаютъ въ эту ошибку. Скарронъ и его послѣдователи думали, что борятся съ аффектаціей, а между тѣмъ сами становились представителями испорченнаго вкуса и держались только своей противоестественностью, заставляя толпу смѣяться, отрицая старое. Они ничего не создали положительнаго и только Скарронъ составляетъ исключеніе, благодаря своему таланту. Мода на burlesque продолжалась съ разными перипетіями лѣтъ 20, особенно сильно она держалась отъ 1640 по 1660 годъ, когда со смертью Скаррона burlesque теряетъ свой смыслъ, точно пожаръ отъ соломы, который вспыхнулъ необычайно ярко и погасъ. Burlesque отчасти было вызвано и поддерживалось фрондой. Во время ожесточенной политической борьбы между Мазарини и его врагами, журнальной полемикой руководили политическіе дѣятели и старались пріобрѣсти популярность путемъ печати. Во главѣ враговъ Мазарини сталъ Скарронъ и всѣ его приверженцы, такъ что «Gazette burlesque» и «Mazarinade» являются орудіями фрондеровъ. Въ своихъ статьяхъ они далеко заходятъ за предѣлы шутки и приличія. Даже по характеру своему эти два движенія аналогичны. Въ одномъ случаѣ, — въ политикѣ, возмущеніе извѣстнаго кружка недовольныхъ правительствомъ, не имѣвшее подъ собой никакихъ прочныхъ основъ и не вызвавшее никакихъ крупныхъ послѣдствій; въ сферѣ-же творчества — протестъ противъ условности и педантизма не такой сознательный, но почти такой-же безплодный. Одно время на бюрлескоманіи всѣ помѣшались. Образовалось даже особенное стихосложеніе "vers burlesque, восьмисложное, удобное для передачи содержанія этого рода Писали vers burlesque рѣшительно всѣ: писатели, политическіе дѣятели, актеры, наконецъ даже лакеи и горничныя. «Virgil Travesti» Скаррона вызвалъ массу подражаній. Больше всѣхъ достается Виргинію, Гомеру и другимъ классическимъ писателямъ. Boileau, глубоко возмущенный этимъ полнымъ отрицаніемъ литературныхъ правилъ и глумленіемъ надъ тѣмъ, что прежде представляло предметъ всеобщаго уваженія и поклоненія, пишетъ, между прочимъ, въ 1-ой книгѣ L’art poétique: