Пропилеи. Сборник статей по классической древности, издаваемый П. Леонтьевым. Книга IV. Москва. 1854 (Благовещенский) — ДО

ПРОПИЛЕИ. Сборникъ статей по классической древности, издаваемый П. Леонтьевымъ. Книга IV. Москва. 1854.

Статья первая.

Мы еще живо помнимъ тотъ восторгъ, который, нѣсколько лѣтъ назадъ, возбудило въ образованной части нашей публики появленіе перваго тома «Пропилей». Г. Леонтьевъ угадалъ своевременность и потребность у насъ сборника статей по классической древности и тѣмъ оказалъ нашей литературѣ существенную, незабвенную услугу. Прекраснымъ и энергическимъ исполненіемъ этой счастливо-задуманной мысли онъ — скажемъ не обинуясь — принесъ нашей литературѣ несравненно болѣе пользы, чѣмъ всѣ другіе ученые, которые когда-либо были призваны распространять въ нашемъ отечествѣ свѣдѣнія о классической древности. По нашему убѣжденію, дѣятельность самыхъ знаменитыхъ предшественниковъ г. Леонтьева, не исключая самого Маттеи и другихъ ученыхъ, которыми такъ справедливо гордится столѣтній Московскій Университетъ, не имѣла такого плодотворнаго значенія и не принесла той пользы, которую приноситъ и обѣщаетъ приносить въ будущемъ дѣятельность почтеннаго издателя «Пропилей», имѣющаго, кромѣ-того, за собою много и другихъ ученыхъ заслугъ. Дѣятельность предшественниковъ г. Леонтьева ограничивалась тѣснымъ кругомъ университетской аудиторіи и выражалась въ сочиненіяхъ нерѣдко весьма-важныхъ для науки, по писанныхъ большею-частью не порусски и не для Россіи. Значеніе этихъ трудовъ для нашихъ соотечественниковъ даже въ свое время, во всякомъ случаѣ, не превышало того, какое имѣютъ для насъ отдѣльныя сочиненія изъ той громадной массы книгъ по классической филологіи, которая накопилась въ Европѣ со времени возрожденія наукъ. Пользоваться этими книгами можетъ всякій; но, даже при самыхъ благопріятныхъ условіяхъ, по многимъ причинамъ, пользуются ими у насъ, за исключеніемъ нѣсколькихъ спеціалистовъ, которыхъ можно пересчитать по пальцамъ, весьма-немногіе.

Напротивъ, аудиторію сотрудниковъ «Пропилеи», живо и современно заговорившихъ о классической древности на родномъ языкѣ, составляетъ вся обширная Россія, въ разныхъ концахъ которой теперь ужь довольно людей (и это лучше всего доказывается успѣхомъ разбираемаго нами сборника), сочувствующихъ изданію г. Леонтьева. Оставляя въ сторонѣ этихъ образованныхъ читателей, любознательному уму которыхъ «Пропилеи» даютъ здоровую и давно-желанную пищу, мы не можемъ не замѣтить, что это прекрасное изданіе составляетъ рѣшительную потребность для того довольно-многочисленнаго у насъ класса людей, для которыхъ полное, по возможности, ознакомленіе съ классическою филологіею составляетъ нѣкоторымъ образомъ служебную обязанность. Мы разумѣемъ здѣсь гг. учителей нашихъ гимназій, занимающихся преподаваніемъ древнихъ языковъ. При своихъ основательныхъ познаніяхъ въ этихъ языкахъ, они не всегда имѣли достаточно средствъ идти въ своемъ изученіи древняго классическаго міра далѣе грамматики. Нѣтъ сомнѣнія, что Филологическое направленіе, господствовавшее въ нашихъ училищахъ, принесло прекрасные плоды, но въ то же время должно сказать, что систематическое и вполнѣ-современное преподаваніе такъ-называемыхъ реальныхъ наукъ, входящихъ въ составъ древней филологіи, только-что еще начинается въ нашемъ отечествѣ, и въ прежнее время на эту, безспорно, самую важную и привлекательную сторону филологіи у насъ не было обращено надлежащаго вниманія. Все преподаваніе этого предмета ограничивалось у насъ грамматикой и грамматическимъ толкованіемъ древнихъ авторовъ. Вотъ, безъ-сомнѣнія, одна изъ главныхъ причинъ того, что древняя филологія, несмотря на всѣ поощрительныя мѣры, не привилась къ нашей литературѣ и до-сихъ-поръ еще гораздо-менѣе, чѣмъ всякая другая наука, имѣетъ у насъ хорошихъ и вполнѣ-приготовленныхъ дѣятелей. Не удовлетворяясь одною только грамматическою стороною филологіи, люди даровитые по-неволѣ обратились къ другимъ отраслямъ знанія. Много нужно терпѣнія, или, вѣрнѣе, апатіи, чтобъ цѣлую жизнь повторять зады и не переступить за тотъ предѣлъ, до котораго доходитъ хорошій ученикъ гимназіи. Г. Леонтьеву, первому изъ нашихъ ученыхъ принадлежитъ честь осуществленія благой мысли ввести русскаго читателя путемъ широкимъ и привлекательнымъ въ храмъ классической, то-есть, греческой и римской древности, въ тотъ изящный и стройный міръ, въ которомъ человѣкъ впервые начиналъ жить почеловѣчески и наслаждаться жизнью, въ которомъ впервые начинало являться міросозерцаніе собственно-человѣческое и являлось со всею обаятельною свѣжестью первой цвѣтущей молодости.

За исключеніемъ нѣсколькихъ весьма-немногихъ книгъ и статей, въ которыхъ основательно были разсмотрѣны разныя стороны древне-классическаго быта, до самаго появленія «Пропилеи» у насъ не было ничего замѣчательнаго по этой части. Г. Леонтьевъ умѣлъ соединить въ своемъ сборникѣ все лучшее, что можетъ представить въ настоящее время наша литература по части филологіи. Въ вышедшихъ до-сихъ-поръ четырехъ томахъ «Пропилеи» читатели встрѣтятъ довольно именъ ученыхъ, уже прежде упрочившихъ себѣ почетную извѣстность въ нашей литературѣ. Рядомъ съ ними почти въ каждой книгѣ «Пропилей» являются новые дѣятели, изъ которыхъ многіе, можетъ-быть, никогда не взялись бы за перо безъ поощрительнаго содѣйствія г. Леонтьева.

«Пропилеи» обѣщаютъ представить собою современемъ цѣлую энциклопедію реальныхъ наукъ по части древне-классической филологіи. Ужь и теперь читатели этого прекраснаго сборника найдутъ ясный, вполнѣ-удовлетворительный и современный отвѣтъ на многіе вопросы, относящіеся къ этимъ наукамъ. А сколько въ то же время разсѣяно въ четырехъ томахъ этого изданія библіографическихъ замѣтокъ, столь-драгоцѣнныхъ для тѣхъ, которые желали бы спеціально заняться тѣмъ или другимъ вопросомъ и не всегда успѣшно могутъ осмотрѣться въ громадной массѣ филологическихъ книгъ!

Мы бы никогда не кончили, еслибъ вздумали вычислять здѣсь всю пользу, которую принесъ уже и, безъ-сомнѣнія, принесетъ еще въ будущемъ сборникъ г. Леонтьева. Не увлекаясь никакимъ пристрастіемъ и нисколько не преувеличивая дѣла, мы можемъ прямо и смѣло сказать, что такое изданіе, какъ «Пропилеи», сдѣлало бы честь и гораздо-болѣе богатой литературѣ, чѣмъ наша.

Но, отдавая справедливость въ цѣломъ «Пропилеямъ» г. Леонтьева, критика можетъ остаться неудовлетворенною нѣкоторыми частностями. Желая отъ души прочнаго успѣха и постояннаго совершенствованія этому прекрасному изданію, позволимъ себѣ высказать безпристрастно нѣсколько замѣчаній, въ истинѣ и правотѣ которыхъ мы искренне убѣждены. Голословная похвала и простой панегирикъ мало, по нашему убѣжденію, приносятъ пользы. Изданіе г. Леонтьева, разумѣется, не можетъ быть безупречнымъ во всѣхъ отношеніяхъ. Нѣтъ ничего особенно-страннаго въ томъ, что, при юности нашей ученой литературы, мы нерѣдко замѣчаемъ въ дѣятеляхъ ея неправильность пріемовъ, происходящую отъ неяснаго пониманія ея потребностей, отъ шаткости неустановившихся еще воззрѣніи и отъ безсознательнаго слѣдованія чужимъ статьямъ и книгамъ. Указывать на такую ненормальность — прямая обязанность здравой и безпристрастной критики. Она должна ловить не столько отдѣльные ошибки и промахи, неизбѣжные почти при всякомъ трудѣ, сколько указывать на ложное направленіе, на неудачные пріемы автора, на его софизмы и безплодные парадоксы, если таковые окажутся. Внутренняя ихъ пустота не всякому бросается въ глаза и можетъ многихъ увлечь на ложный путь. Мы вообще готовы ратовать противъ стремленія къ оригинальности и парадоксальности особенно еще неопытныхъ и начинающихъ писателей. Наша литература далеко еще не приняла въ себя того богатства, которое представляетъ намъ современная наука. Прежде всего мы должны усвоить себѣ это богатство. Изъ всѣхъ европейскихъ народовъ мы послѣдними являемся, какъ дѣятели въ наукѣ и должны воспользоваться выгодами нашего положенія. Мы имѣемъ передъ собою уже готовые результаты, которыхъ достигла паука на Западѣ, въ періодъ полнаго и всесторонняго своего развитія, и потому освобождены отъ необходимости идти путемъ ошибокъ и догадокъ.

Это, однако, еще не значитъ, чтобъ мы настаивали на рабскомъ слѣдованіи чужимъ статьямъ и книгамъ. Писатель даровитый и добросовѣстный съумѣетъ остаться оригинальнымъ даже и въ такомъ случаѣ, если онъ не дастъ много воли собственному своему воображенію. Онъ не будетъ принимать съ благодарностью первую попавшуюся ему мысль, по съумѣетъ отличить золото отъ мишуры. Въ-особенности эта оригинальность отразится въ самомъ изложеніи предмета, если только этотъ писатель постарается уяснить себѣ свое отношеніе къ русскому читателю и, вмѣстѣ съ тѣмъ, къ требованіямъ нашей литературы. При настоящемъ состояніи нашей Филологической литературы, или, сказать вѣрнѣе, при совершенномъ ея отсутствіи у насъ, ученый, посвящающій свои труды этой отрасли знанія, находится, въ-отношеніи къ своимъ читателямъ, далеко не въ томъ положеніи, въ какомъ авторъ, дѣйствующій во всякой другой литературѣ, уже богатой многими однородными трудами, гдѣ вопросъ, составляющій его тэму, былъ уже много разъ обсуженъ другими писателями. Нашъ ученый въ большей части случаевъ не можетъ опираться на предшествовавшіе труды, и потому изложеніе его должно быть всестороннее и ясное, основанное на добросовѣстномъ изученіи того вопроса, о которомъ онъ сбирается бесѣдовать съ своими читателями. Притомъ наши писатели, назначающіе труды свои не для одного только тѣснаго кружка спеціалистовъ и желающіе, чтобъ сочиненія ихъ не остались неразрѣзанными, должны помнить, что русскій читатель не удовлетворяется ни туманнымъ или сухимъ и педантическимъ изложеніемъ, говорящимъ однѣми цитатами, ни безплоднымъ, но въ то же время упорнымъ и настойчивымъ парадоксомъ, ни пышнымъ наборомъ пустыхъ словъ, въ которыхъ разводится и повторяется на тысячу ладовъ какая-нибудь микроскопическая мысль.

Отъ этихъ общихъ замѣчаній, вызванныхъ, къ нашему сожалѣнію, нѣкоторыми статьями IV тома «Пропилей», обращаемся къ болѣе-спеціальному его разсмотрѣнію.

Онъ открывается началомъ «Иліады» въ переводѣ Жуковскаго. Уже одно это имя должно обратить на этотъ томъ вниманіе всѣхъ, сколько-нибудь интересующихся новостями русской литературы. Переводъ Гомера («Одиссеи» и части «Иліады») относится къ послѣднему періоду поэтической дѣятельности Жуковскаго. Знаменитый нашъ поэтъ приступилъ къ переводу «Иліады» (какъ мы узнаёмъ изъ предисловія къ этому переводу, доставленнаго издателю «Пропилей» г Б—ымъ), шестидесяти-лѣтнимъ старцемъ, въ то время, какъ онъ уже самъ чувствовалъ, что «не по лѣтамъ ему приниматься за такой долговременный трудъ». Нашъ поэтъ, какъ видно, имѣлъ твердое намѣреніе привести къ концу переводъ «Иліады»; но «сборы въ другую дорогу», по собственному выраженію Жуковскаго, педагогическій курсъ, который онъ готовилъ для своихъ дѣтей, и поэма «Странствующій Жидъ» часто отвлекали его отъ начатаго труда. Жуковскій успѣлъ исполнить только малую часть предлежавшей ему работы, да и ту оставилъ въ видѣ неоконченномъ. Замѣчательно, что поэтъ нашъ началъ свой переводъ съ самой непривлекательной части «Иліады», съ такъ-называемаго «перечня кораблей» (κατἁλογος τῶν νεῶν, пѣснь II, ст. 494), не потому, что этотъ отдѣлъ «Иліады», какъ думаетъ г. Б—въ, показался ему труднѣе остальныхъ, а скорѣе потому, что скучнѣе. Безъ-сомнѣнія, Жуковскому хотѣлось, чтобъ поэтическая его настроенность не была ничѣмъ прерываема при дальнѣйшей его работѣ. Замѣтимъ еще, что при передачѣ «Иліады» на русскій языкъ, Жуковскій пользовался подстрочнымъ нѣмецкимъ переводомъ этого творенія, нарочно-сдѣланнымъ для него профессоромъ Фишингеромъ, который, слѣдовательно, оказалъ нашему поэту такую же услугу, какую прежде, при переводѣ «Одиссеи», оказалъ ему другой ученый — Грасгофъ.

«Въ предлагаемомъ переводѣ (говоритъ г. Б-въ) читатель долженъ видѣть не болѣе, какъ начало большаго труда, которое авторъ едва выправилъ, и которое, слѣдовательно, еще не было приготовлено для печати». Эти слова, подтверждаемыя самымъ предлагаемымъ переводомъ «Иліады», въ которомъ, безъ-сомнѣнія, многое должно было явиться современемъ въ измѣненномъ видѣ, совершенно избавляютъ рецензента отъ обязанности указывать на его недостатки, происходящіе оттого, что переводчикъ не успѣлъ дать окончательной отдѣлки своему произведенію. Этотъ трудъ, какъ и слѣдовало добросовѣстному издателю, принялъ на себя г. Леонтьевъ, указавъ въ переводѣ Жуковскаго на стихи неоконченные или требующіе передѣлки. Нѣтъ сомнѣнія, что «Иліада» Жуковскаго въ оконченномъ своемъ видѣ не уступила бы своимъ изяществомъ его «Одиссеѣ», которая, несмотря на то, что не вездѣ удовлетворяетъ всѣмъ требованіямъ ученой критики, тѣмъ неменѣе является намъ произведеніемъ художественнымъ.

Не безъ причины оставляя въ сторонѣ подробный разборъ отрывка изъ «Иліады», переданнаго Жуковскимъ, мы можемъ здѣсь только пожалѣть о томъ, что онъ не получилъ, въ своей молодости, тщательнаго классическаго образованія и такъ поздно обратился къ изученію греческой поэзіи, которая давно уже манила его къ себѣ, какъ истиннаго художника. Жуковскій свершилъ, повидимому, свое человѣческое и авторское поприще, которому положены извѣстные предѣлы самою природою. Впродолженіе цѣлаго полувѣка онъ сіялъ незакатнымъ свѣтиломъ на горизонтѣ русской поэзіи и, по прекрасному выраженію одного извѣстнаго нашего писателя, много оставилъ намъ «нетлѣнныхъ словъ», равносильныхъ «благимъ дѣламъ». Судьба, такъ безжалостно похитившая у насъ Грибоѣдова, Пушкина, Лермонтова, Гоголя, въ пору высшаго развитія ихъ таланта, по отношенію къ Жуковскому была, повидимому, милостивѣе къ русской литературѣ. Если, однако, мы обратимъ вниманіе на то, сколько еще могъ совершить Жуковскій для ознакомленія русскихъ читателей съ малоизвѣстнымъ у насъ, къ-сожалѣнію, міромъ греческой поэзіи, то невольно скажемъ, что онъ далеко не исполнилъ своего назначенія. Изъ писемъ Жуковскаго видно, до какой степени онъ находился подъ обаяніемъ неувядаемой красоты греческой поэзіи, и мы имѣемъ полное основаніе думать, что, при другихъ условіяхъ, вслѣдъ за переводомъ «Пліады», онъ обратился бы къ трагикамъ и другимъ греческимъ поэтамъ и подарилъ бы нашу литературу такими художественными созданіями, какихъ она, безъ-сомнѣнія, нескоро еще дождется.

Небольшой отрывокъ «Иліады» въ неоконченномъ переводѣ Жуковскаго не представляетъ намъ достаточнаго повода заговорить о томъ, какъ слѣдуетъ или какъ не слѣдуетъ перелагать Гомера на русскій языкъ. Потому мы вовсе бы не коснулись этого современнаго въ нашей литературѣ вопроса, еслибъ насъ не вызвала къ тому прекрасная и живая статья г. Каткова, помѣщенная въ концѣ IV-го тома «Пропилеи» (стр. 551—562), подъ заглавіемъ: «Нѣсколько словъ о попыткахъ переводить Гомера на простонародный русскій языкъ».

Всѣ, хотя издали слѣдящіе за ходомъ нашей литературы, легко поймутъ, что заставило г. Каткова заняться рѣшеніемъ этого вопроса. Дѣло идетъ о незабытой еще попыткѣ г. Ордынскаго (имя котораго, впрочемъ, ни разу не упоминается авторомъ разбираемой статьи) породнить Гомера съ нашимъ Киршею Даниловымъ и передать «Иліаду» языкомъ русскихъ пѣсенъ и сказокъ. На первый взглядъ такая мысль не лишена логическаго основанія, и еще недавно многимъ казалось, что подобная попытка, при переводѣ «Иліады» и «Одиссеи» на русскій языкъ должна была имѣть успѣхъ и приблизиться къ характеру гомерическихъ рапсодій больше, чѣмъ какая-то чуждая имъ торжественность, которою отличается во многихъ мѣстахъ гнѣдичевъ переводъ «Пліады». Пѣсни Гомера — такъ разсуждали многіе — возникли не въ искусственной литературѣ, но на вольномъ просторѣ народной жизни. Потому переводить ихъ на книжный языкъ значило бы придавать имъ несвойственный характеръ; только языкъ природный, также безъискусственный и незнающій книжныхъ правилъ могъ, казалось, служить для этой цѣли (стр. 557). Въ гомерическихъ пѣсняхъ, продолжали эти защитники ложно-понятой народности, высказывался народъ въ своемъ младенчествѣ. Слово такого народа просто, безхитростно и порусски должно быть передаваемо такимъ же младенческимъ и наивнымъ словомъ. «Но вотъ, вмѣсто разсужденій (говоритъ г. Катковъ) является опытъ, вмѣсто словъ, дѣло, и каждый тотчасъ же чувствуетъ его несостоятельность».

Дѣйствительно, нужно признаться, что добросовѣстная, но неудавшаяся попытка г. Ордынскаго передать «Иліаду» на русскій простонародный языкъ произвела на всѣхъ непріятное впечатлѣніе; но въ то же время это чувство у большей части читателей оставалось смутнымъ и немногіе могли отдать себѣ въ немъ отчетъ. Это-то смутное чувство г. Катковъ взялся уяснить своимъ читателямъ. Строгимъ и зрѣлымъ анализомъ вопроса, о которомъ идетъ рѣчь, онъ приводитъ ихъ къ сознательному пониманію причинъ, по которымъ упомянутый трудъ г. Ордынскаго не могъ имѣть успѣха.

Для того, чтобъ дать нашимъ читателямъ понятіе о живости изложенія, которою отличается статья г. Каткова, приведемъ изъ нея небольшой отрывокъ:

«Вы хотите переводить (говоритъ авторъ) Гомера на русскій языкъ. Въ добрый часъ!.. Но вы разсуждаете такъ: гомерическія пѣсни суть пѣсни народныя, простыя, а потому и порусски слѣдуетъ передавать ихъ языкомъ народнымъ и простымъ. Начавъ разсуждать, не хватайтесь же тотчасъ за дѣло, а продолжайте разсуждать до конца — и посмотрите, что выйдетъ. Простота! Почто такое простота? Есть много простыхъ вещей, какъ есть много, напримѣръ, бѣлыхъ вещей: и спѣтъ бѣлъ, и полотно бѣло, и бумага бѣла, и мало ли что еще бѣло! Но, благодаря бѣлизнѣ, вы не будете же смѣшивать совершенно разнородныхъ вещей. Народность! Но развѣ древне-греческая народность и нынѣ благополучно поживающая русская народность — одно и то же? Петръ есть человѣкъ, и Иванъ есть человѣкъ: слѣдуетъ ли, что Петръ и Иванъ одинъ и тотъ же человѣкъ? Греческая народность сама по себѣ, а русская народность — сама по себѣ, и смѣшать ихъ еще нелѣпѣе, чѣмъ смѣшать Петра съ Иваномъ. Разсуждая такимъ образомъ, вы усомнитесь въ своемъ начинаніи и не будете перелагать греческую народность на русскую. Ужь лучше покажите намъ Гомера въ какомъ нибудь неопредѣленномъ костюмѣ, нежели въ кафтанѣ удалаго русскаго ямщика; пусть ужь лучше старый рапсодъ будетъ представляться намъ неясно, въ туманѣ, чѣмъ жалкимъ образомъ кривляться передъ нами и корчить нашего пріятеля казака Киршу Данилова. Пусть ужь лучше онъ вовсе намъ не показывается, да лишь не показывается въ такомъ видѣ».

Далѣе авторъ, какъ и слѣдуетъ, поддерживаетъ ту мысль, что всякое произведеніе чужой литературы, тѣмъ болѣе литературы изящной, должно быть передаваемо языкомъ литературнымъ, который, принявъ въ себя «всѣ стихіи жизни народа, образованный всѣми впечатлѣніями его духовной производительности, есть самое лучшее выраженіе народности». По рядомъ съ этимъ литературнымъ языкомъ живутъ въ народной рѣчи обыкновенно еще нѣсколько другихъ, слова и складъ которыхъ по какой-нибудь причинѣ еще не вошли въ него, а исключительно принадлежатъ какой-либо мѣстности или общественному разряду, и потому имѣютъ «спеціальное значеніе, именно значеніе той среды, въ которой употребляются». Такія реченія и обороты не могутъ быть употребляемы для выраженія общаго понятія или для перевода съ чужаго языка — не могутъ, потому-что за ними, какъ тѣнь, слѣдитъ ихъ индивидуальное и мѣстное значеніе.

Изъ этого, однако, еще не слѣдуетъ, что между языкомъ литературнымъ и народнымъ существуетъ нѣчто, препятствующе взаимному ихъ родственному сближенію; напротивъ, литературный языкъ, какъ лучшее и полное выраженіе народности, находится и долженъ находиться съ нею въ неразрывной связи; другими словами: литературный языкъ не долженъ чуждаться языка народнаго: онъ даже долженъ быть народнымъ языкомъ, ибо иначе онъ будетъ языкомъ мертвымъ. Живой языкъ не можетъ остановиться въ своемъ развитіи и источникъ, изъ котораго онъ почерпаетъ элементы своего развитія и жизни, есть языкъ народный. «Литература должна питаться всѣми притоками рѣчи своего народа. Всякая форма народной рѣчи можетъ быть принята въ нее, но съ толкомъ, художественнымъ тактомъ и, главное, не безъ нужды. Литературѣ принадлежитъ въ языкѣ все, за исключеніемъ лишь того, что разъ навсегда исключено изъ нея». Этимъ художественнымъ тактомъ, котораго авторъ справедливо требуетъ отъ переводчика Гомера, долженъ быть надѣленъ всякій писатель. Отсутствіе этого такта непріятно поражаетъ читателя, не только въ произведеніяхъ такъ-называемой изящной словесности, во и во всѣхъ прочихъ видахъ литературы.

При переводѣ какого-нибудь произведенія съ одного языка на другой, справедливо замѣчаетъ г. Катковъ, нужно прежде всего заботиться о томъ, чтобъ это произведеніе въ реченіяхъ и формахъ чуждаго языка оставалось тѣмъ же самымъ, чѣмъ было въ реченіяхъ и формахъ роднаго языка. Замѣтимъ, впрочемъ, что исполнить въ точности это требованіе невозможно. Если одна народность, какъ справедливо доказываетъ авторъ, не можетъ замѣнить другую, то изъ этого прежде всего слѣдуетъ, что никакой переводъ не можетъ вполнѣ замѣнить подлинника. Можно передать общее значеніе подлинника, но не частности его, проникнутыя народностью той литературы, которой онъ принадлежитъ. Чѣмъ болѣе внесено въ литературное произведеніе элементовъ народности, тѣмъ неудобнѣе оно для перевода на чужой языкъ. Возьмемъ для примѣра Гоголя, большая часть сочиненій котораго, по означенной причинѣ, никогда не можетъ быть вполнѣ усвоена никакой иностранной литературѣ.

По если одна народность никогда не можетъ вполнѣ замѣнить другой, то тѣмъ менѣе эта послѣдняя можетъ быть замѣнена такъ-называемою простонародностью чуждой ей во всѣхъ отношеніяхъ націи. «Смѣшивать простонародность съ народностью» говоритъ г. Катковъ: «большая ошибка», «Простонародность, по мѣткому его выраженію, есть отсѣдъ народности; она возникаетъ съ осложненіемъ народнаго быта, и есть какъ бы оборотная сторона образованія и развитія». Изъ этого вѣрнаго опредѣленія еще болѣе открывается вся несостоятельность мнѣнія о возможности удачно передать «Иліаду» или «Одиссею» на русскую простонародную рѣчь. Если простонародность возможна только при извѣстной степени образованія, какъ его контрастъ и оборотная сторона, то она, разумѣется, есть нѣчто совершенно-чуждое гомерическому вѣку и его поэзіи. Нельзя же дѣйствительно думать, что въ гомерическій вѣкъ могла существовать въ греческомъ обществѣ простонародность и находить себѣ выраженіе въ языкѣ. Потому попытка передать гомерическія рапсодіи языкомъ русскихъ сказокъ и пѣсенъ необходимо должна была совершенно исказить подлинникъ.

Не можемъ отказать себѣ въ удовольствіи выписать то мѣсто, изъ статьи г. Каткова, въ которомъ онъ еще разъ превосходно опредѣляетъ народность и отношеніе ея къ простонародности:

«По мѣрѣ развитія образованія, внутренній инстинктъ, законъ народнаго слова переселяется въ языкъ литературный. Силы народа идутъ на тѣ созиданія, къ которымъ призываетъ его исторія; народность выражается въ исторической дѣятельности, въ проявленіяхъ существенныхъ и важныхъ для цѣлаго міра, для человѣчества. Великія цѣли знанія, искусства и жизни, овладѣвая дѣятельностью народа, овладѣваютъ мало по малу, по мѣрѣ своей зрѣлости, тайною его слова. Народность восходитъ на степень цивилизаціи и все, упорно коснѣющее за чертою образованія, превращается въ такъ-называемую простонародность. Напрасно приписываютъ простонародной рѣчи, въ этомъ смыслѣ, признакъ живости, которая будто бы, при всей грубости этой рѣчи, составляетъ ея отличіе отъ книжнаго слова; напротивъ, простонародная безграмотная рѣчь внутренно мертва; она плетется и вяжется безъ творческой силы, безъ производительнаго инстинкта и даже безъ смысла. Все то въ народѣ, что отказалось войти въ его цивилизацію, тѣмъ самымъ лишилось силы и очарованія жизни».

Отдѣльные слѣды такой простонародности встрѣчаются во всякой литературѣ, даже въ періодъ высшаго ея развитія. Горацій, цѣлую жизнь свою ратовавшій за изящество, называетъ такія нелитературныя формы рѣчи слѣдами деревни, или деревенщиною (vestigia ruris). Поставить опредѣленную грань между языками народнымъ и простонароднымъ можетъ только писатель-художникъ; только онъ одинъ можетъ открыть себѣ всѣ источники живаго слова и съ пользою прислушиваться къ народной рѣчи. «Истинно-живое слово, гдѣ бы ни было услышано, въ какомъ бы окруженіи ни являлось, будетъ тотчасъ же усвоено художникомъ, и хотя бы ни разу еще не было оно употреблено въ литературной рѣчи, мѣсто ему въ ней готово».

Показавъ всю странность и незаконность попытки передать Гомера на простонародный русскій языкъ, г. Катковъ естественно долженъ былъ обратиться къ вопросу: какъ же слѣдуетъ переводить «Иліаду» и «Одиссею»? какому способу перевода должно отдать преимущество? Авторъ, по нашему мнѣнію, совершенно-справедливо уклонился отъ прямаго отвѣта на этотъ вопросъ. Никакія правила, никакая теорія не образуютъ переводчика-художника, если этотъ переводчикъ не надѣленъ отъ природы художественнымъ тактомъ. Жуковскому, при его незнаніи греческаго языка, красоты и складъ гомерическаго эпоса, даже сквозь безобразную груду словъ, въ подстрочномъ переводѣ Грасгофа и Фишингера, свѣтились гораздо-ярче, чѣмъ многимъ другимъ переводчикамъ Гомера, въ потѣ лица и во всеоружіи грамматикъ и лексиконовъ трудившимся надъ подлинникомъ «Иліады» и «Одиссеи». Для вполнѣ-удовлетворительнаго перевода греческихъ и всякихъ другихъ поэтовъ недостаточно грамматическое пониманіе подлинника: необходимо его художественное пониманіе. Лучшимъ переводчикомъ древнихъ классиковъ, конечно будетъ тотъ, кто соединитъ въ себѣ эти два условія. Но скоро ли мы дождемся такого переводчика?…

Уклоняясь отъ желанія руководить своими совѣтами будущихъ русскихъ переводчиковъ Гомера, авторъ, однако, находитъ, что славянская примѣсь при передачѣ гомерическаго эпоса на русскій языкъ нисколько не исказитъ подлинника и не повредитъ дѣлу. Онъ находитъ, Что славянизмы въ гнѣдичевомъ переводѣ («Иліады»), нерѣдко производятъ весьма-счастливый Эффектъ. Мы и въ томъ вполнѣ согласны съ г. Катковымъ, хотя и не можемъ не замѣтить, что эта мысль находится какъ-бы въ противорѣчіи съ тѣмъ, что было высказано имъ въ другомъ мѣстѣ статьи. Славянизмы, какъ отжившія формы языка, еще болѣе, чѣмъ слова, принадлежащія исключительно какой-либо мѣстности или общественному разряду, имѣютъ у насъ спеціальное значеніе, именно, значеніе той среды, въ которой употребляются. Авторъ говоритъ: «Гомерическія пѣсни должны были во многомъ имѣть для грека образованной эпохи характеръ архаическій, старинный, отчасти именно такой, какой имѣетъ для васъ языкъ славянскій». Въ этихъ словахъ г. Каткова мы видимъ требованіе, чтобъ въ переводѣ гомерическихъ пѣсенъ отражался не первобытный ихъ характеръ, а тотъ, въ какомъ онѣ являлись позднѣйшимъ грекамъ — мысль едва-ли справедливая. Кромѣ-того, мы могли бы отвѣтить на нее словами самого же автора, примѣнивъ ихъ къ настоящему случаю, именно: греческая старина сама-по-себѣ, а русская сама-по-себѣ; тѣмъ болѣе та сторона этой древности, о которой идетъ рѣчь. Мы остановились на этомъ противорѣчіи съ цѣлью подтвердить еще разъ высказанную нами выше мысль о томъ, что если не всегда, то относительно многихъ литературныхъ произведеній никакой переводъ не можетъ вполнѣ замѣнить подлинника.

Впрочемъ, это единственная недомолвка, въ которой можно упрекнуть автора. Небольшая, но прекрасная статья его вообще отличается строгою послѣдовательностью мысли и ясностью изложенія. Это одна изъ тѣхъ руководительныхъ статей, въ которыхъ, при быстрой смѣнѣ и шаткости эстетическихъ воззрѣній, такъ нуждается русская литература.

Вслѣдъ за знаменитымъ именемъ Жуковскаго, читатель IV-го тома «Пропилей» встрѣтитъ почтенное, хотя и не столь народное имя русскаго ученаго, также преждевременно погибшаго для нашей литературы: мы говоримъ о Д. Л. Крюковѣ. Нелишнимъ считаемъ сообщить здѣсь предварительно нѣсколько біографическихъ подробностей объ этомъ замѣчательномъ человѣкѣ. Дмитрій Львовичъ Крюковъ, докторъ философіи, бывшій ординарнымъ профессоромъ римской словесности въ Московскомъ Университетѣ, родился въ Казани въ 1809 году. Отецъ его, преподаватель рисованія въ Казанскомъ Университетѣ, несмотря на свое ограниченное состояніе, рѣшился воспитывать своего сына дома и далъ ему возможность пользоваться уроками лучшихъ казанскихъ преподавателей. Въ 1824году Крюковъ вступилъ въ Казанскій Университетъ по Словесному Отдѣленію и, по окончаніи курса, въ 1827 г., удостоенъ степени кандидата. Въ это время Крюковъ своими дарованіями и успѣхами въ наукахъ обратилъ на себя вниманіе начальства, такъ-что когда, въ 1828 г., Казанскій Университетъ долженъ былъ представить нѣсколько молодыхъ людей изъ числа лучшихъ своихъ воспитанниковъ для поступленія въ новоучреждавшійся тогда Профессорскій Институтъ, то выборъ палъ, между другими, и на Крюкова. Въ Дерптѣ, подъ руководствомъ Моргенштерна, Франке и Нейе, Крюковъ до того усовершенствовалъ себя въ знаніи древнихъ языковъ, что могъ, въ 1832 г., выдержать экзаменъ на степень доктора философіи, написавъ и защитивъ при этомъ случаѣ диссертацію: In Taciti Agricolam observations. Въ слѣдующемъ году, вмѣстѣ съ другими стипендіатами перваго Профессорскаго Института, Крюковъ былъ отправленъ за границу, гдѣ посѣщалъ лекціи въ Берлинскомъ Университетѣ. Графъ Сергѣй Григорьевичъ Строгановъ, зоркому вниманію котораго и горячему сочувствію къ дѣлу русскаго просвѣщенія, Московскій Университетъ обязанъ самою цвѣтущею порою своего существованія и самыми даровитыми своими профессорами, обратилъ свое вниманіе на молодаго Крюкова, по возвращеніи его изъ-за границы. Графъ предложилъ ему каѳедру римской словесности и древностей въ Московскомъ Университетѣ, которую Крюковъ и занималъ до самой своей смерти. Онъ скончался въ Москвѣ 5-го марта 1845 г., имѣя 35 лѣтъ отъ-роду. Крюковъ (говоритъ его біографъ) имѣлъ необыкновенное вліяніе на своихъ слушателей, но ранняя смерть этого ученаго не позволила ему занять своими сочиненіями то мѣсто въ наукѣ, которое соотвѣтствовало бы его необыкновеннымъ дарованіямъ.

Главный ученый трудъ покойнаго Крюкова былъ изданъ имъ на нѣмецкомъ языкѣ въ Лейпцигѣ, въ 1842 г., подъ псевдонимомъ доктора Пеллегрино. Теперь это сочиненіе является въ сборникѣ г. Леонтьева подъ заглавіемъ: «Мысли о первоначальномъ различіи римскихъ патриціевъ и плебеевъ въ религіозномъ отношеніи». Оно служитъ доказательствомъ замѣчательной эрудиціи покойнаго Крюкова, но въ то же время — скажемъ прямо, не увлекаясь излишнимъ въ настоящемъ случаѣ пристрастіемъ къ личности автора — поражаетъ читателя своими странностями и не выдерживаетъ строгой критики. При помѣщеніи этой статьи въ своемъ сборникѣ, г. Леонтьевъ, очевидно, не столько имѣлъ въ виду пользу или удовольствіе читателей «Пропилей», сколько уваженіе къ памяти г. Крюкова, бывшаго своего наставника. Строгій и вполнѣ-безпристрастный разборъ этой статьи необходимъ, по нашему мнѣнію, тѣмъ болѣе, что она легко можетъ увлечь на ложный путь своими парадоксами людей неопытныхъ. Но предварительно позволимъ себѣ еще нѣсколько замѣчаній, непрямо-относящихся къ дѣлу.

«Когда я, сынъ Италіи (говоритъ про себя въ одномъ мѣстѣ своихъ сатиръ Горацій, Сат. I, X, ст. 31), кропалъ еще греческіе стишки, то Квиринъ (Ромулъ), явившись мнѣ послѣ полуночи, когда сны такъ правдивы, отклонилъ меня отъ этого занятія слѣдующими словами: желаніе твое умножать собою огромную толпу греческихъ поэтовъ такъ же нелѣпо, какъ мысль носить дрова въ лѣсъ».

Эти слова умнаго Горація невольно приходятъ мнѣ на память всякій разъ, когда я беру въ руки сочиненіе русскаго ученаго, написанное не порусски. И чѣмъ болѣе авторъ является даровитымъ и ученымъ, тѣмъ болѣе становится жаль, что онъ не принялъ къ сердцу пользы и нуждъ нашей бѣдной русской литературы и вздумалъ «носить дрова въ лѣсъ». Позволяю себѣ повторить здѣсь то, что уже прежде высказано было мною на ту же тэму въ одномъ изъ нашихъ повременныхъ изданій. «Древне-классическая филологія имѣетъ еще очень-мало хорошихъ представителей въ нашей литературѣ. Потому всякій, хорошо-приготовленный писатель, который посвятитъ себя этой отрасли знанія, принесетъ, сравнительно, гораздо-болѣе пользы и оставитъ по себѣ лучшую память, нежели тотъ изъ русскихъ ученыхъ, который захочетъ произведеніями своими умножать огромныя средства чужеземной учености, гдѣ и безъ того ужь можно собрать цѣлыя библіотеки спеціальныхъ изслѣдованій по каждому болѣе или менѣе занимательному вопросу изъ области классической древности. По нашему мнѣнію, въ настоящее время русскій ученый тогда только можетъ имѣть разумное основаніе писать на какомъ-нибудь иностранномъ языкѣ, когда онъ надѣется своими трудами подвинуть впередъ какую-нибудь отрасль знанія, или сказать новое слово въ наукѣ; а въ противномъ случаѣ ему предстоитъ, хотя болѣе-скромное, во въ то же время гораздо-болѣе полезное и благодарное поприще трудиться для пользы своей отечественной словесности». Читатель видитъ изъ этихъ словъ, что мы нисколько не возстаемъ безусловно противъ желанія нашихъ ученыхъ писать не порусски. Въ извѣстныхъ случаяхъ мы готовы признать даже необходимость предпочесть своему родному языку языкъ иностранный. Такъ, напримѣръ, мы искренно желаемъ, чтобъ г. Леонтьевъ скорѣе исполнилъ обѣщаніе, высказанное имъ въ разбираемомъ томѣ «Пропилей», издать на латинскомъ языкѣ свое изслѣдованіе о древностяхъ Танаиса, потому-что оно представляетъ для науки нѣсколько новыхъ данныхъ, которыя, безъ-сомнѣнія, обратятъ на себя вниманіе западныхъ археологовъ. Можетъ показаться на первый взглядъ, что приведенныя нами выше слова не идутъ и къ сочиненію г. Крюкова, потому-что оно также говоритъ новое слово въ паукѣ, но дѣло въ томъ, что это новое слово является намъ въ разбираемомъ сочиненіи очень-неудачнымъ и, какъ мы увидимъ, ничѣмъ неоправданнымъ парадоксомъ. Разумѣется, что такого рода сочиненія не составляютъ большаго пріобрѣтенія и для русской ученой литературы.

Прежде всего насъ удивило въ сочиненіи г. Крюкова то, что, предлагая новую теорію для объясненія борьбы между патриціями и плебеями, онъ не почелъ нужнымъ показать несостоятельность господствующаго въ наше время взгляда на этотъ вопросъ и тѣмъ оправдать необходимость или, по-крайней-мѣрѣ, логическую законность собственнаго своего труда. Онъ даже не упоминаетъ о предшествовавшихъ попыткахъ уяснить этотъ вопросъ и прямо приступаетъ къ дѣлу. Для насъ непонятно, что, прилежно собравъ, въ самомъ началѣ своего труда (Примѣч. I) различныя, большею-частью никуда негодныя объясненія древнихъ писателей о происхожденіи патриціевъ и плебеевъ и придавая безусловную вѣру этимъ свидѣтельствамъ, нашъ авторъ не обратилъ никакого вниманія на изслѣдованія новѣйшихъ ученыхъ относительно этого предмета. Теперь всѣ, кажется, уже давно согласны въ томъ, что современная наука далеко опередила слабыя усилія греческихъ и римскихъ изыскателей уяснить древнѣйшій періодъ римской исторіи. Кто же въ наше время вѣритъ Діонисію Галикарнасскому, Плутарху и другимъ подобнымъ писателямъ, по словамъ которыхъ Ромулъ отдѣлилъ въ своемъ государствѣ знатныхъ отъ незнатныхъ, и что такимъ образомъ возникли патриціи и плебеи? Вопросъ о происхожденіи этихъ двухъ враждебныхъ одно другому сословій есть именно одинъ изъ блистательныхъ результатовъ, добытыхъ критическимъ умомъ Нибура. Не воля одного лица, и притомъ нисколько-неисторическаго, а самый ходъ римской исторіи вызвалъ къ жизни и борьбѣ эти два сословія. Плебеи, какъ теперь несомнѣнно доказано, образовались мало-по-малу изъ покоренныхъ народовъ, часть которыхъ цари имѣли обыкновеніе переселять въ Римъ. Такъ, напримѣръ, Туллъ Гистилій переселилъ въ Римъ жителей города Alba Longa. Подобнымъ же образомъ и Анкъ Марцій увеличилъ народонаселеніе своего города. Всѣ такіе переселенцы хотя и входили въ составъ римскаго народа, но не получали правъ гражданства. Они не были принимаемы въ трибы и въ куріи, не имѣли первоначально никакого голоса въ народныхъ собраніяхъ, не принимали никакого участія въ государственномъ управленіи и до самаго закона канулеева (до 309 года города) не имѣли connubium, то-есть права родниться посредствомъ браковъ съ настоящими, первоначальными гражданами Рима. Это запрещеніе ясно было высказано въ XII-ти таблицахъ. Такимъ образомъ эти переселенцы должны были образовать собою особенное сословіе людей свободныхъ и лично-независимыхъ, но въ то же время неимѣвшихъ почти никакихъ политическихъ правъ. И эти люди образовали собою отдѣльный классъ римскаго народа, названный plebs, а съ другой стороны, въ противоположность ему, изъ римскихъ гражданъ, раздѣленныхъ на трибы и куріи, возникло высшее государственное сословіе патриціевъ. Изъ сказаннаго видно, что плебеи составились не изъ оборванной, голодной толпы, какъ полагали древніе историки; напротивъ, между ними было много людей, которые отличались богатствомъ, происхожденіемъ и въ былое время играли у себя на родинѣ значительную роль. Несмотря на то, въ Римѣ они не получили никакихъ политическихъ правъ, и патриціи старались держать ихъ отъ себя какъ можно дальше. Вообще они смотрѣли на плебеевъ, какъ на побѣжденныхъ и своихъ подданныхъ. Таково было первоначально отношеніе этихъ двухъ классовъ римскаго народа. Но мало-по-малу сословіе плебеевъ окрѣпло, почувствовало свое значеніе, и тогда это отношеніе должно было показаться ему неестественнымъ и обиднымъ. Плебеи потребовали себѣ тѣхъ же правъ, которыми пользовались патриціи; возникла политическая борьба, и изъ римской исторіи извѣстно, съ какимъ успѣхомъ плебеи уничтожали, одну за другою, преграды, противопоставленныя имъ ихъ соперниками.

Мы изложили, по-возможности кратко, вопросъ о причинахъ борьбы между патриціями и плебеями. Если изъ массы сказокъ, называемой древнѣйшимъ періодомъ исторіи Рима, можно добыть какіе-нибудь проблески исторической истины, то именно этотъ вопросъ, по своей ясности, занимаетъ между ними первое мѣсто. Но покойный Крюковъ, неизвѣстно почему, не удовольствовался этимъ простымъ и, какъ намъ кажется, совершенно-правильнымъ рѣшеніемъ вопроса. По мнѣнію его, совершенно-излишнему и ничѣмъ неподтверждаемому, причина борьбы между патриціями и плебеями. была нисколько не политическая, а религіозная. Мнѣніе это находится, какъ мы видимъ, въ совершенномъ противорѣчіи съ общепринятымъ взглядомъ въ наукѣ. Посмотримъ теперь на тѣ доводы, которыми нашъ авторъ старается оправдать свой парадоксъ. Главныя положенія, на основаніи которыхъ г. Крюковъ рѣшился построить свою теорію, находятся въ небольшомъ введеніи, предпосланномъ его сочиненію. Уже здѣсь рѣзко высказывается полное отсутствіе критики, вообще составляющее характеръ разбираемой нами статьи.