Красное солнышко (Андреевская) — ДО

Front matter

Красное солнышко. Разсказъ В. П. Андреевcкой. Изд. Кнебель. М. 1913 г. 81 стр. Ц. не обознач.

Подъ именемъ «Красное солнышко» выведенъ герой повѣсти, двенадцатилѣтній мальчикъ гимназистъ. Онъ — сынъ бѣдной портнихи, которая изъ силъ выбивается, чтобы дать ему образованіе; она и дала ему это названіе за; его мягкій и нѣжный характеръ, за раннее пониманіе тяжкаго положенія матери и стараніе облегчить его: мальчикъ, возвращаясь изъ школы, готовитъ обѣдъ, относитъ работу матери и, наконецъ, старается всѣми силами достать заработокъ, чтобы помогать матери. Наконецъ это ему удается, благодаря его познаніямъ въ плотничьемъ ремеслѣ, которыя онъ пріобрѣлъ еще въ дѣтствѣ, бѣгая къ плотникамъ и присматриваясь къ ихъ работѣ. Въ городъ пріѣзжаетъ циркъ; устанавливаютъ балаганъ и, такъ какъ плотники не умѣютъ исполнить наилучшую постановку стропилъ, дѣвочку Глашу, служащую въ циркѣ, посылаютъ разыскивать опытнаго мастера; она разспрашиваетъ встрѣчныхъ, гдѣ ей найти такого, и ее посылаютъ къ Мишѣ, который уже сталъ извѣстенъ кое кому въ городѣ своими искусными подѣлками. Миша идетъ, удачно исполняетъ работу и получаетъ въ награду четыре рубля, которые онъ употребляетъ на оплату помѣщенія для дрессированныхъ зайчика и голубя, оставленныхъ на его попеченіе уѣхавшимъ товарищемъ. Затѣмъ онъ и его мать знакомятся ближе съ дѣвочкой Глашей, которой очень тяжело у злого хозяина. Далѣе, чтобы исправить Глашину оплошность, изъ-за которой улетѣлъ дрессированный египетскій голубь, Миша выступаетъ въ циркѣ съ своими звѣрками, зарабатываетъ много денегъ. Въ то же время положеніе его матери улучшается; Глашу, вы гнанную хозяиномъ за голубя, семья беретъ къ себѣ; все устраивается, какъ нельзя лучше, но, при разборкѣ балагана, Мишу, распоряжавшагося работой, убиваетъ свалившаяся сверху стропила, и онъ умираетъ, къ великому горю матери и названной сестры.

Вотъ содержаніе повѣсти.

КРАСНОЕ СОЛНЫШКО

РАЗСКАЗЪ ДЛЯ ДѢТЕЙ

В. П. Андреевской.

Второе изданіе.

МОСКВА.

Изданіе I. КНЕБЕЛЬ,

1913

I. Первый заработокъ.

На церковныхъ часахъ небольшого уѣзднаго города Р… пробило три; въ школахъ окончились уроки и толпы дѣтей различнаго возраста стали съ шумомъ расходиться въ разныя стороны. Дѣвочки-гимназистки шли медленнѣе, говорили тише, хотя въ общемъ все-таки порядкомъ шумѣли, а что касается мальчиковъ — то они точно наперегонки быстро сбѣгали съ лѣстницы, толкали другъ друга, дергали за рукава, за ремни ранца и громко разговаривали.

До свиданья!

— Заходи ко мнѣ; вмѣстѣ будемъ готовить уроки.

— Помни, что я сказалъ.

— Хорошо, да, да… — слышалось отовсюду.

Затѣмъ раздавался веселый, беззаботный смѣхъ; все это смѣшивалось въ одинъ общій гулъ, который, въ концѣ концовъ, замиралъ по мѣрѣ того, какъ мальчики расходились. — Послѣднимъ изъ подъѣзда гимназіи вышелъ мальчуганъ лѣтъ двѣнадцати; онъ тоже былъ одѣтъ въ гимназическую форму, тоже за плечами у него былъ ранецъ и съ перваго взгляда онъ, казалось, ничѣмъ не отличался отъ остальной компаніи, но стоило только къ нему повнимательнѣе присмотрѣться, чтобы сразу рѣшить, что этотъ ребенокъ, или — уже знакомъ съ различными житейскими невзгодами, или — боленъ. Щеки его были блѣдны, движенія — вялы, медленны, глаза смотрѣли какъ-то невесело, а объ улыбкѣ не было и помину.

Онъ шелъ тихимъ, мѣрнымъ шагомъ, и не только не старался догнать товарищей, а даже, какъ будто, нарочно старался отстать отъ нихъ. Завернувъ въ ближайшій переулокъ, онъ прошелъ его почти до конца, отворилъ калитку низкаго, двухъ-этажнаго сѣраго домика, вошелъ въ домъ, и съ усталымъ видомъ началъ подниматься по узкой и довольно грязной лѣстницѣ. Лѣстница эта привела къ двери, гдѣ былъ прибитъ клочекъ бѣлой бумаги съ надписью: «шью верхнія дамскія вещи, портниха Кобозева» «Едва ли мама успѣла вернуться — проговорилъ про себя мальчикъ и, засунувъ руку въ отверстіе между стѣной и косякомъ, досталъ оттуда ключъ.

Въ отсутствіе хозяевъ ключъ всегда хранился тамъ: это было условленное мѣсто, такъ какъ, по недостатку средствъ, Марія Ивановна (мать мальчика) прислуги не держала. Громко щелкнулъ замокъ, когда Миша, такъ звали мальчика, вложилъ въ него ключъ, еще громче скрипнула дверь на заржавленныхъ петляхъ, и сейчасъ же сама собою захлопнулась, такъ какъ на ней, въ видѣ блока, висѣлъ тяжелый камень, обшитый въ суровое полотно

— Какъ здѣсь душно! — проговорилъ Миша, — открыть развѣ форточку? Нѣтъ, нельзя, тепло выпустишь… Дрова — денегъ стоятъ…

И онъ началъ молча раздѣваться.

Въ комнатѣ дѣйствительно было душно; она была не велика, и, если можно такъ выразиться, заключала въ себѣ цѣлую квартиру; вдоль одной изъ стѣнъ стояли двѣ кровати — матери и сына; у окна помѣщался столъ, въ углу — посудный шкафъ — это называлось столовой; у противоположной стѣны стоялъ диванъ и два мягкихъ кресла — то была гостинная, и, наконецъ, за занавѣской находилась скрытая отъ взора посѣтителей плита, кухонный столъ и полки съ разной посудой. — Обстановка, конечно, болѣе чѣмъ скромная, но тѣмъ не, менѣе, на ней лежалъ отпечатокъ чистоты и опрятности.

Снявъ съ себя ранецъ, Миша положилъ его на столикъ, который стоялъ между постелями, затѣмъ подошелъ къ плитѣ, развелъ огонь и началъ приготовлять обѣдъ; это была его всегдашняя обязанность, такъ какъ мать, работавшая въ мастерской дамскихъ нарядовъ, обыкновенно возвращалась домой часа черезъ два — три послѣ него, иногда даже позднѣе. Миша же слишкомъ горячо любилъ мать для того, чтобы заставлять ее хлопотать послѣ долгой работы въ мастерской.

Въ шкафу лежала заранѣе купленная провизія; Миша досталъ ее, разложилъ на столѣ и, подвязавъ сверхъ гимназической рубашки кухонный передникъ, живо преобразился въ повара; дѣло кипѣло у него въ рукахъ, и въ скоромъ времени супъ и разварной картофель къ суповому мясу были готовы. Миша отставилъ то и другое къ сторонкѣ, погасилъ огонь и, только что успѣлъ накрыть столъ, какъ услышалъ стукъ хлопнувшейся на дворѣ калитки.

— Мама идетъ! крикнулъ онъ на всю комнату, и со всѣхъ ногъ бросился къ выходной двери.

— Мамочка ты? — Спросилъ онъ, перевѣсившись черезъ перила.

— Я, сынокъ, я! — отозвалась снизу Марія Ивановна.

— О, да ты кажется несешь узелъ?

— Несу; но онъ не тяжелый.

Не успѣла. Марія Ивановна и глазомъ моргнуть, какъ Миша уже очутился около нея, стараясь взять изъ ея рукъ узелъ, который оказался далеко не легкимъ, и въ которомъ находилось дамское драповое пальто, взятое для передѣлки.

— Здравствуй, голубчикъ, — ласково сказала она сыну; — я очень рада, когда ты меня встрѣчаешь, но я не люблю давать тебѣ носить мои вещи; ты и безъ того такой блѣдный, слабенькій… Сначала въ школѣ сидишь за уроками, а потомъ дома работаешь, точно я этого не вижу…

— Перестань, мама! Сегодня, напримѣръ, я въ школѣ почти ничего не дѣлалъ.

— Какимъ образомъ?

— Очень просто; учитель нѣмецкаго языка не пришелъ, и вмѣсто него мы занимались — какъ ты думаешь, чѣмъ?

— Не знаю.

— Гимнастикой.

— Гимнастика — это тоже своего рода работа.

— Но это такъ легко, такъ забавно… Представь, я лазилъ лучше всѣхъ, учитель не могъ мною нахвалиться.

— Вотъ какъ!

— Вотъ видишь, мамочка, какой я молодецъ!

Незамѣтно мать и сынъ добрались до второго этажа, и вошли въ комнату.

— У тебя и обѣдъ, кажется, готовъ, — продолжала Марія Ивановна и, развязавъ узелъ, бережно повѣсила пальто на гвоздь.

— Видишь, мамочка, какой твой поваръ аккуратный.

— Кромѣ того, онъ хорошо стряпаетъ и я ѣмъ его стряпню съ большимъ аппетитомъ.

Миша самодовольно улыбнулся.

— Что это за пальто? — спросилъ онъ послѣ минутнаго молчанія.

— Его надо немного передѣлать; это пустяки, я сдѣлаю въ два-три вечера.

— Значитъ, вмѣсто отдыха, ты опять засядешь за работу?

Марія Ивановна кивнула головой.

— Вѣчно-то ты, моя дорогая, работаешь.. Вѣдь, наконецъ, это уже просто невозможно, просто…

— Везъ работы скучно, — перебила Марія Ивановна, — да и заработокъ нуженъ.

— Вотъ это-то и заставляетъ тебя трудиться; ты одна все дѣлаешь!..

— Какъ одна? А ты развѣ не помощникъ?

— Какой я помощникъ! Хороша отъ меня помощь! — засмѣялся Миша.

— Если бы не ты, то, вернувшись домой съ работы, мнѣ и поѣсть было бы нечего, или пришлось бы самой готовить/а теперь я сижу барыней.

— Ну что, это пустяки; а вотъ ты, мамочка, скажи откровенно, начинаешь ли мириться съ нашимъ помѣщеніемъ; оно тебѣ въ началѣ такъ не нравилось! — Марія Ивановна махнула рукой.

— Про это говорить не стоитъ, за наши деньги мы не можемъ требовать ничего большаго; лучше разскажи мнѣ ваши гимназическія новости, я такъ люблю ихъ слушать.

— Что тебѣ разсказать?

— Что-нибудь.

— Развѣ про сегодняшній урокъ гимнастики?

— Пожалуй.

— Учитель гимнастики у насъ новый; страшный весельчакъ! онъ каждому даетъ прозвище: кого „курицей“ назоветъ, кого — „кошкой“, кого — „майскимъ жукомъ“, кого — „бѣлкой“, кого — „улиткой“. И такъ это выходитъ у него забавно да мѣтко, что просто прелесть!

— Какое же прозвище онъ тебѣ далъ? Вѣдь ты по части лазанья всегда былъ однимъ изъ первыхъ, даже когда былъ совсѣмъ маленькій.

— Онъ прозвалъ меня „двуногой бѣлкой“, нѣсколько разъ похвалилъ, ставилъ въ примѣръ остальнымъ… Ну, да за. то я и старался… изъ кожи вылѣзалъ…

— Вотъ, этого-то дѣлать и не слѣдовало; у тебя слишкомъ слабая грудь…

И Марія Ивановна ласково взглянула на сына.

— Ты сегодня блѣденъ; вѣрно, нездоровится, — добавила она, присаживаясь къ столу.

— Да, нѣтъ же, мамочка, даю слово, я совсѣмъ здоровъ, а ужъ коли хочешь знать правду, — я, мамочка, очень усталъ! Какъ только ты ушла изъ дома, я сейчасъ же понесъ твою работу въ магазинъ, да не засталъ старшаго приказчика и мнѣ пришлось съ узломъ въ рукахъ дожидаться болѣе ча°са… Домой идти не хотѣлось, далеко, да и узелъ больно тяжелъ, сѣсть — никто не предложилъ… Стоялъ, стоялъ, переминался съ ноги на ногу, до того, что даже дурно сдѣлалось..»

— Бѣдный ты мой мальчикъ! И долго пришлось тебѣ ждать?

— Да, приказчикъ пришелъ часа черезъ полтора, если не позднѣе; сталъ разглядывать твою работу: «тутъ, говоритъ, пуговицы не на мѣстѣ посажены; тутъ надо ушить… тутъ выпустить»… И пошелъ, и пошелъ… вынулъ изъ кармана мѣлъ, помѣтилъ, гдѣ что надо сдѣлать, сунулъ мнѣ въ руки узелъ и вытолкнулъ за дверь… Дѣлать нечего, поплелся я опять домой, и только что успѣлъ придти, какъ смотрю, уже девять… Черезъ полчаса надо въ классъ идти… о томъ, чтобы выпить стаканъ чаю, нечего было и думать… Досталъ я изъ шкафа кусокъ чернаго хлѣба, по дорогѣ съѣлъ его… конечно, этого было мало… больно ужъ проголодался… Оттого-то я и блѣденъ; послѣ обѣда все пройдетъ.

Марія Ивановна внимательно слушала мальчика, и чѣмъ онъ больше говорилъ, тѣмъ лицо ея становилось все печальнѣе и печальнѣе. Тяжело было ей видѣть, какую тяжелую жизнь приходится вести маленькому Мишѣ съ самаго ранняго дѣтства… Не знать тѣхъ радостей, которыя приходятся на долю остальныхъ дѣтей, и преждевременно сталкиваться со всѣми невзгодами!.. При жизни мужа Маріи Ивановны, они никогда не терпѣли нужды, и хотя отецъ Миши былъ простой ремесленникъ, но, тѣмъ не менѣе, зарабатывалъ всегда достаточно, чтобы доставить семьѣ не только все необходимое, а подъчасъ даже и кое-что лишнее… Всегда веселый, всегда какъ бы даже беззаботный, онъ, въ свободные отъ работы часы, или въ минуты досуга, передъ обѣдомъ, любилъ поиграть съ Мишей. Миша въ ту пору былъ со- всѣмъ, совсѣмъ крошечный; посадитъ его, бывало, къ себѣ на плечи, и, съ трубкой въ рукѣ, начинаетъ подплясывать, насвистывая казацкія пѣсни (онъ по происхожденію былъ казакъ). Миша припадетъ бѣлокурой головкой къ его головѣ, слушаетъ, улыбается… — И такъ-то ему весело… такъ-то хорошо… Такъ радостно… Марія Ивановна сидитъ тутъ же за шитьемъ, и, глядя на нихъ, улыбается.

Какъ сонъ, — далекій… пріятный сонъ — сохранилось все это въ памяти Миши… Какая мама тогда была молодая, красивая… а теперь?!

Теперь она всегда такая грустная, а вѣдь времени съ тѣхъ поръ прошло вовсе немного… Какія-нибудь 6—7 лѣтъ, но много горя, да нужды выпало за это время на долю Маріи Ивановны.

Лишившись мужа, она сосредоточила на Мишѣ всю свою любовь, всю привязанность; да, по правдѣ сказать, трудно было и не любить его; онъ совсѣмъ не походилъ на остальныхъ дѣтей его возраста; большинство дѣтей любитъ ломать игрушки, не бережетъ ихъ, для Миши же, напротивъ, не было большаго удовольствія, какъ чинить старыя игрушки, которыя попадали къ нему отъ знакомыхъ дѣтей, и то, что эти дѣти выкидывали, какъ негодное, онъ тщательно подбиралъ, исправлялъ и берегъ, словно драгоцѣнность какую; чѣмъ больше подросталъ мальчикъ, тѣмъ лучше выходила у него такая работа.

Среди знакомыхъ онъ даже пріобрѣлъ нѣкоторую извѣстность. У кого бы что ни поломалось, ни попортилось, каждый шелъ къ нему съ просьбой помочь бѣдѣ… И вотъ онъ сначала примется внимательно разсматривать поломанную вещь со всѣхъ сторонъ, а потомъ объявлялъ, можно ли починить эту вещь, или нѣтъ. А если уже Миша увѣрялъ, что ее никакъ нельзя починить, значитъ, ужъ дѣйствительно ничего нельзя было сдѣлать.

Когда Миша былъ совсѣмъ маленькій, Марія Ивановна, когда ей приходилось уходить на работу, оставляла его одного, и была совершенно покойна, что Миша не выкинетъ никакой глупой шалости, и только заботилась о томъ, чтобы приготовить для него покушать.

Однажды она случайно вернулась домой раньше обыкновеннаго, но Миши не было дома, а весь приготовленный для него обѣдъ стоялъ на столѣ нетронутымъ.

— Господи, помилуй! Гдѣ онъ? что съ нимъ случилось! — воскликнула Марія Ивановна, всплеснувъ руками и, позабывъ о собственной усталости, какъ безумная выбѣжала на лѣстницу спросить сосѣдей, не видалъ ли кто ея мальчика?

— Онъ скоро вернется, — спокойно отвѣчала ей жена башмачника, жившаго на одной площадкѣ съ нею.

— Вы знаете, куда онъ ушелъ?

— Нѣтъ.

— Такъ почему же вы думаете, что онъ скоро воротится?

— Потому, что онъ каждый день уходитъ изъ дому въ это время; иногда раньше, иногда позднѣе, но возвращается всегда въ одни часы.

— Что вы говорите? Неужели! гдѣ же онъ бываетъ?

— А вы развѣ этого не знали?

Марія Николаевна отрицательно покачала головой.

— Ну вотъ, — значитъ, я выдала его секретъ; пожалуй, Миша на меня за это разсердится.

— Не думаю, — продолжала Марія Ивановна, улыбаясь, — я увѣрена, что Миша никогда не сдѣлаетъ ничего дурного, да вотъ, кажется, я какъ разъ слышу его голосъ по лѣстницѣ.

И, отворивъ дверь, она дѣйствительно увидала своего дорогаго, маленькаго Мишуту.

— Мамочка, ты уже дома? Что такъ рано? — спросилъ онъ Марію Ивановну.

— Такъ пришлось, Миша, раньше справилась съ работой, а гдѣ же ты былъ и почему ничего не кушалъ? Твой обѣдъ стоитъ нетронутымъ.

— Я почти каждый день ухожу безъ тебя, только большей частію послѣ обѣда.

— Но куда же, Миша, ты уходишь и зачѣмъ?

— Хожу къ знакомымъ столярамъ, плотникамъ.

Марія Ивановна съ изумленіемъ посмотрѣла на мальчика.

— Зачѣмъ?

— Чтобы присмотрѣться, какъ они работаютъ, и самому научиться такъ же работать; пойдемъ, я покажу тебѣ, какія интересныя штучки изъ дерева они мнѣ надарили .

Взявъ за руку мать, онъ ввелъ ее въ комнату и, вынувъ изъ стоявшей за кроватью корзины множество деревянныхъ обрѣзковъ различной величины и формы, съ сіяющей отъ восторга физіономіей высыпалъ все передъ нею.

— А вотъ тутъ, мамочка, лежатъ у меня начатыя самимъ работы изъ дерева, — добавилъ онъ, доставъ оттуда же другую корзинку, наполненную различными дощечками и чурками, — это будетъ игрушечный шкафъ, игрушечный столикъ, а это — колясочка. Сегодня я цѣлый день сидѣлъ у столяра Максима, все смотрѣлъ, какъ онъ вытачиваетъ фигурки изъ дерева… Скоро я и самъ буду такія же вытачивать…

— И ты до сихъ поръ не обѣдалъ? — перебила Марія Ивановна.

— Максимъ угостилъ меня похлебкой и гречневой кашей, я совершенно сытъ..

Подобные визиты къ различнымъ мастеровымъ стали излюбленнымъ занятіемъ Миши, онъ ко всему присматривался, все изучалъ, обо всемъ разспрашивалъ, и въ концѣ-концовъ научился мастерить все, что только ему хотѣлось, или что ему заказывали.

Марія Ивановна не могла нарадоваться на своего сынишку, и въ свободное отъ работы время любила разсматривать его произведенія. Чего-чего только у него не было! И игрушечная кузница, устроенная въ старомъ сигарномъ ящикѣ, и цѣлый рядъ домиковъ изъ пустыхъ спичечныхъ коробокъ, которыя онъ ставилъ на дощечки, склеивалъ, прорѣзывалъ перочиннымъ ножемъ двери, окна, придѣлывалъ балконы, крышу, трубы, а на одномъ изъ такихъ домиковъ даже пристроилъ флагъ, такъ какъ этотъ домикъ предназначался для богатаго графа, вырѣзаннаго изъ бумаги и разрисованнаго разноцвѣтными карандашами. Графа онъ прилѣпилъ къ балкону и передъ нимъ поставилъ маленькій бумажный столикъ.

Чѣмъ старше становился Миша, тѣмъ замысловатѣе становились и его работы; одинъ разъ ему удалось какимъ-то способомъ раздобыть старый, поломанный велосипедъ, въ сущности никуда уже негодный, — и что же? потрудившись надъ нимъ, положимъ, около трехъ мѣсяцевъ, онъ все-таки исправилъ его настолько, что можно было на немъ кататься; всѣ эти работы не мѣшали ему заниматься и уроками, когда онъ подросъ настолько, что мать отдала его сначала въ городскую школу, а потомъ въ гимназію, гдѣ онъ скоро сдѣлался общимъ любимцемъ не только товарищей, но и учителей.

Присѣвъ къ обѣденному столу, мать и сынъ нѣсколько времени кушали молча; Марія Ивановна искоса поглядывала на возвращенную ей изъ магазина работу и, видимо, казалась опечаленною. Миша это замѣтилъ.

— Мамочка, ты, кажется, огорчена тѣмъ, что мастеръ прислалъ назадъ работу? — заговорилъ, наконецъ, Миша, ласкаясь къ матери.

— Конечно, это не можетъ быть пріятно, тѣмъ болѣе, что это несправедливо; я давно уже замѣтила, что старшій приказчикъ магазина ко мнѣ придирается… Онъ хочетъ пристроить на мое мѣсто свою родственницу и употребляетъ всѣ усилія къ тому, чтобы вынудить хозяина отказать мнѣ.

— Но неужели хозяинъ послушаетъ его? — возразилъ Миша.

— Богъ знаетъ, дружокъ; все возможно.

Съ этими словами она встала изъ-за стола и снова собралась уходить на работу до вечера, а Миша, проводивъ ее, принялся прибирать и перемывать посуду; затѣмъ, когда то и другое было сдѣлано, онъ досталъ свои плотничьи инструменты и началъ сколачивать взятый для починки у сосѣда ящикъ, за что ему обѣщали маленькое вознагражденіе.

Усиленно работая руками, мальчуганъ въ то же время работалъ и головой; видя, что мать постоянно трудится, чтобы заработать на необходимые ежедневные расходы, онъ рѣшилъ, со своей стороны, помочь ей. Но какъ? Какимъ способомъ? Съ чего начать? — спрашивалъ онъ самъ себя, и, опустивъ молотокъ, задумался.

— О чемъ ты такъ задумался? — раздался вдругъ позади его дѣтскій голосъ. Онъ обернулся и увидалъ на порогѣ одного изъ своихъ школьныхъ товарищей, Леву Дворжицкаго.

— Здравствуй! — сказалъ онъ, протягивая ему руку.

— Что ты сидишь, точно въ воду опущенный? — спросилъ Лева.

Миша смутился, но скоро оправился и отвѣчалъ уже совершенно покойно:

— Да вотъ не знаю, какъ крышку къ ящику придѣлать, чтобы удобнѣе открывалась.

— Ну, это меня мало интересуетъ, да я и не имѣю ни малѣйшаго понятія о плотничьемъ мастерствѣ; лучше слушай, что я сейчасъ тебѣ скажу.

Миша опустилъ на полъ гвоздь, который только что собирался вколотить въ ящикъ, и вопросительно взглянулъ на товарища.

— Отецъ съ матерью рѣшили отправить меня въ Москву къ дѣдушкѣ… — заговорилъ между тѣмъ Лева слегка дрожащимъ отъ волненія голосомъ, — дѣдушка помѣститъ меня въ гимназію… Я буду жить у него… Это все, конечно, очень хорошо и пріятно, дѣдушка меня любитъ, я его тоже, но на кого я оставлю моего зайчика «Орлика» и голубка «Красавчика»? Мама говоритъ, что ей нѣтъ времени за ними ухаживать, а отца я даже и просить объ этомъ не смѣю, онъ не любитъ животныхъ и послѣ моего отъѣзда, навѣрное, въ одинъ прекрасный день, зайку убьютъ и зажарятъ, а голубка скормятъ кошкамъ! Это ужасно… ужасно!..

— Конечно, ужасно, — повторилъ Миша, самъ готовый расплакаться, — что же ты думаешь дѣлать?

— Я пришелъ просить тебя, голубчикъ Миша, не возьмешь ли ты ихъ къ себѣ, хотя на время, а тамъ, когда я пріѣду на Рождество, то, можетъ быть, возьму ихъ съ собой, если дѣдушка согласится: онъ, говорятъ, большой охотникъ до звѣрей вообще, а ужъ коли звѣрей любитъ, то и голубю въ пріютѣ не откажетъ, тѣмъ болѣе, что, какъ я слышалъ, квартира у него большая; возьми, голубчикъ. Миша; прокормить ихъ недорого; голубку размочишь корочку хлѣба въ водѣ, — вотъ ему на день и достаточно, а зайкѣ обрѣзки моркови, картофеля, да нѣсколько капустныхъ листовъ.

— Не въ томъ дѣло, Лёва, я знаю, что прокормить ихъ пустяки, да, кромѣ того, я такъ люблю животныхъ, что съ удовольствіемъ готовъ самъ просидѣть полуголодный, лишь бы они были сыты, но… куда, ихъ помѣстить? вѣдь здѣсь въ комнатѣ уже положительно нѣтъ мѣста.

— Понятно, здѣсь въ комнатѣ нечего и думать помѣстить ихъ.

— А то куда же? У васъ они живутъ въ сѣняхъ, а у насъ сѣни общія, наружная лѣстница никогда не запирается; еще, пожалуй, украдутъ или попадутъ въ руки уличнымъ мальчишкамъ, пока меня нѣтъ дома.

— Правда, — согласился Лёва и, печально склонивъ голову, задумался.

Нѣсколько минутъ продолжалось молчаніе.

— Развѣ вотъ что, — воскликнулъ вдругъ Миша, — нельзя ли устроить ихъ на чердакѣ? тамъ, кажется, есть такой укромный уголокъ, куда никто не ходитъ. Для голубя я смастерю что-нибудь въ родѣ клѣтки, чтобы кошки не могли до него добраться, а зайчику устрою шалашикъ изъ какого-нибудь стараго ящика, тамъ на чердакѣ ихъ много валяется; вѣдь имъ не будетъ холодно, не правда ли?

— Нисколько; въ сѣняхъ, гдѣ они теперь помѣщаются, холоднѣе.

— Тогда и толковать нечего; пойдемъ сейчасъ же на чердакъ, посмотримъ, удобно ли имъ будетъ, и если да, то съ завтрашняго же дня, вернувшись изъ гимназіи, я примусь за устройство помѣщенія моимъ будущимъ квартирантамъ.

— О, ты навѣрное сумѣешь устроить ихъ прекрасно!

— Сумѣю или нѣтъ, не знаю; но во всякомъ случаѣ постараюсь.

Лёва вмѣсто отвѣта бросился цѣловать товарища, и затѣмъ они оба побѣжали на чердакъ, гдѣ вопросъ о водвореніи зайчика и голубя скоро былъ окончательно рѣшенъ.

— Миша, а главное то мы съ тобой и забыли! — воскликнулъ вдругъ Лёва дрожащимъ отъ волненія голосомъ, когда они вернулись обратно въ комнату и Миша снова взялся за молотокъ, чтобы вколачивать гвозди въ ящикъ, который теперь спѣшилъ скорѣе окончить, думая немедленно приступить къ устройству помѣщенія для неожиданныхъ жильцовъ.

— Что же могли мы забыть? — отозвался Миша.

— Спросить разрѣшенія твоей матери.

— Нѣтъ, Лёва, объ этомъ я подумалъ бы прежде всего, если бъ заранѣе не былъ увѣренъ въ ея согласіи; мама любитъ животныхъ и будетъ баловать ихъ не меньше меня, если еще не больше.

— Ну, тогда, значитъ, все хорошо.

— Кромѣ того, еще одно обстоятельство.

— Относительно чего?

— Относительно ихъ же.

— А что?

— Ты знаешь, они оба — и зайка и голубь у меня вѣдь не простые, а дрессированные; съ ними надо хоть полчаса въ день позаняться, иначе они все перезабудутъ… а у тебя каждая минута на счету..

— Это ничего; на все хватитъ времени, разъ желаніе есть. Собирайся съ Богомъ въ путь-дорогу, поступай въ московскую гимназію, и будь совершенно покоенъ за судьбу твоихъ маленькихъ друзей; я на этихъ же дняхъ зайду къ тебѣ посмотрѣть, какъ ты ихъ дрессируешь, чтобы потомъ точно также дрессировать ихъ самому.

Лёва еще разъ поблагодарилъ Мишу и ушелъ домой, совершенно успокоившись, что его питомцы остаются въ вѣрныхъ рукахъ; что касается Миши, то онъ съ восторгомъ думалъ о томъ, какое развлеченіе будутъ доставлять ему его новые жильцы, и ждалъ съ нетерпѣніемъ возвращенія матери, чтобы скорѣе ей обо всемъ сообщить, заранѣе зная, что она согласится.

День, между тѣмъ, давно склонился къ вечеру; Миша зажегъ небольшую, жестяную лампочку, и еще усерднѣе принялся вколачивать гвозди въ крышку ящика; ему хотѣлось во что бы то ни стало скорѣе кончить ее, чтобы засѣсть за приготовленіе уроковъ и съ завтрашняго дня, по приходѣ изъ школы, начать новую, интересную работу. Стѣнные часы пробили девять; съ послѣднимъ ударомъ ихъ онъ вбилъ послѣдній гвоздь.

— Ура! — радостно воскликнулъ мальчикъ и потащилъ ящикъ къ сосѣду, откуда, нѣсколько минутъ спустя, вернулся вполнѣ довольный, держа въ рукахъ два двугривенныхъ — это былъ его первый заработокъ… О, съ какимъ удовольствіемъ подкидывалъ онъ на ладони эти два двугривенныхъ и съ какою гордостію передалъ ихъ потомъ матери!

II. Красавчикъ и Орликъ.

На слѣдующій день Миша проснулся ранѣе обыкновеннаго, во-первыхъ, потому, что какъ-то не спалось, а, во-вторыхъ, я главное потому, что не успѣлъ наканунѣ справиться съ уроками; слишкомъ уже утомила его продолжительная работа надъ ящикомъ. Марія Ивановна. еще спала. Тихонько вставъ, онъ посмотрѣлъ на ея утомленное, блѣдное, со впалыми глазами лицо.

Тоскливо заныло его сердечко… Жаль ему стало бѣдную маму, вся жизнь которой проходила въ постоянномъ, непосильномъ трудѣ… Вотъ онъ вчера одинъ день посидѣлъ, не разгибая спины, и то усталъ, а она, несчастная, всегда такъ, изо-дня въ день, и вчера, и сегодня, и завтра, и послѣ завтра.

«Нѣтъ,, я долженъ, найти себѣ какую-нибудь работу, — думалъ онъ. — Я долженъ о ней заботиться… Кромѣ меня, у мамы вѣдь никого нѣтъ… Еслибы папа былъ живъ, развѣ стала бы она такъ работать? Конечно, нѣтъ! Я обязанъ замѣнитъ его… Вѣдь я мужчина!.. Господи! Скорѣе бы мнѣ стать большимъ!» — проговорилъ онъ почти вслухъ, но настолько, однако, тихо, что Марія Ивановна ничего не слыхала.

Тихонько, крадучись, какъ воръ, пробрался онъ къ столу; досталъ чернила, перо и тетрадку, и сѣлъ рѣшать задачи. Такъ какъ послѣ сна голова его была свѣжа, и онъ больше не чувствовалъ усталости, то онъ быстро рѣшилъ ее, успѣвъ даже, прежде чѣмъ итти въ гимназію, приготовить для матери кофе и сбѣгать въ булочную за сухарями. Когда онъ вернулся изъ булочной, Марія Ивановна уже встала.

— Ну, что, мамочка, какъ дѣла? — спросилъ онъ ее, поздоровавшись съ нею, — говорилъ тебѣ приказчикъ что-нибудь. о возвращенной работѣ?

— Конечно, говорилъ, — отвѣчала Марія Ивановна.

— Сердился?

— Сказалъ, что еще одно замѣчаніе съ его стороны, и я могу придти за расчетомъ… А онъ дѣлаетъ мнѣ несправедливо замѣчанія и находитъ ошибки тамъ, гдѣ ихъ вовсе нѣтъ.

— Хоть бы мнѣ-то скорѣе подрасти, а то тебѣ приходится еще обо мнѣ заботиться.

— Перестань, Миша; перестань говорить пустяки! Развѣ можетъ матери быть тяжело заботиться о родномъ сынѣ, да еще такомъ хорошемъ, какъ ты?..

— Да вѣдь меня, и одѣть надо, и накормить, и въ гимназію деньги внести, и книги покупать…

— И еще что?.. И еще что? — шутливо продолжала Марія Ивановна, закрывая ротъ мальчика ладонью.

Миша засмѣялся, на лету поймалъ руку матери, крѣпко поцѣловалъ и, взглянувъ на часы, началъ собираться уходить въ гимназію.

— Провизію для обѣда сама купишь? — спросилъ онъ Марію Ивановну, остановившись въ дверяхъ уже совсѣмъ одѣтый.

— Сама; я знаю, что у моего повара на это времени не хватитъ, хотя закупки у насъ небольшія; а ты когда думаешь сходить къ Лёвѣ познакомиться съ его звѣрками?

— Послѣ обѣда, иначе нельзя; поваръ долженъ обѣдъ готовить.

— Но, можетъ быть, мы сегодня пообѣдаемъ такъ, въ сухомятку: чаемъ, колбасой, вареными яйцами?..

— Почему? — удивился Миша.

— Я знаю, что тебѣ очень хочется скорѣе побывать у Лёвы, а тутъ надо возиться съ обѣдомъ.

— Это ничего не значитъ. Я не хочу, чтобы ты осталась полуголодная… Нѣтъ, уже этого не было и не будетъ, — добавилъ онъ, и сейчасъ же скрылся за дверью.

Марія Ивановна молча посмотрѣла ему въ слѣдъ; на глазахъ ея навернулись слезы.

— Въ тягость! Еще онъ говоритъ; да развѣ такое красное солнышко можетъ быть въ тягость! — промолвила она вслухъ, — развѣ безъ него я могла бы и жить… и работать!.. Послѣ смерти моего мужа я живу только для него; я люблю его больше всего на свѣтѣ… Живу имъ… Онъ мое — красное солнышко… Моя радость, моя надежда… Мое счастіе!

Съ этими словами Марія Ивановна тоже начала собираться; вышла на лѣстницу, заперла дверь, положила ключъ на обычное мѣсто и торопливо направилась въ магазинъ верхняго дамскаго платья, гдѣ какъ мы уже знаемъ, ей приходилось просиживать за работой съ утра до ночи.

Миша, между тѣмъ, давно уже успѣлъ придти въ гимназію. Первый встрѣтившійся тамъ ему товарищъ былъ Лёва, который, очевидно, сторожилъ его.

— Ну, что? — тревожно спросилъ онъ его въ полъ-голоса, такъ, чтобы другіе не слышали. — Что сказала твоя матъ относительно зайки и голубя?

— Да, вѣдь, я тебѣ еще вчера говорилъ, что мама, конечно, согласится… Она сегодня даже предлагала остаться безъ обѣда, чтобы я могъ пораньше придти къ тебѣ, да я самъ не согласился; она такъ много работаетъ не только, днемъ, а иногда и ночью, что ей необходимо поддерживать силы, если не сномъ, то хотя пищей.

— Добрая, хорошая Марія Ивановна, дай ей Богъ здоровья за то, что она такъ хорошо относится къ моимъ звѣркамъ! Я ихъ очень, очень люблю и ни за что бы съ ними не разстался, если бы не былъ увѣренъ, что они остаются въ хорошихъ рукахъ; но знаешь, что, Миша? Отецъ очень торопится отправить меня въ Москву; въ концѣ будущей недѣли я долженъ обязательно принести къ тебѣ твоихъ жильцовъ.

— Очень радъ.

— А помѣщеніе успѣешь имъ приготовить?

— Успѣю; и если удастся выполнить все, какъ задумалъ, то, кажется, выйдетъ не дурно. Однако, мы съ тобой заболтались; смотри-ка, всѣ уже пошли въ классы.

— Да, правда; пойдемъ скорѣе, пожалуй, учитель замѣтитъ и еще оставитъ въ гимназіи до вечера въ наказаніе.

— Это уже будетъ совсѣмъ плохо.

— Особенно теперь; пойдемъ же, пойдемъ скорѣе.

Взявшись за руки, мальчуганы чуть не бѣгомъ ворвались въ классъ, куда, секунду спустя послѣ ихъ прихода, пришелъ и учитель.

Миша на этотъ разъ ожидалъ съ нетерпѣніемъ конца классовъ; да оно и неудивительно: ему столько дѣла предстояло сегодня: во-первыхъ, по обыкновенію, заняться стряпнею, во-вторыхъ, прибравъ посуду послѣ обѣда, сбѣгать къ Лёвѣ, познакомиться съ зайкой и голубемъ; въ-третьихъ, приготовить уроки къ завтрашнему дню и, въ-четвертыхъ, если еще не приступить къ постройкѣ, то, по-крайней мѣрѣ, подыскать необходимый матеріалъ для постройки, который онъ на дняхъ случайно видѣлъ на чердакѣ.

Но вотъ, наконецъ, пробило три часа, раздался звонокъ, и шумная толпа гимназистовъ разомъ хлынула изъ дверей. Миша, какъ всегда, старался выйти послѣднимъ, чтобы не участвовать въ общей сутолокѣ; придя домой, онъ даже приготовленіемъ обѣда занимался разсѣянно и чуть-было не насыпалъ въ супъ вмѣсто соли мелкаго сахара; раньше стряпня забавляла его, сегодня же, наоборотъ, казалась очень скучной. За то съ какою радостію и какъ поспѣшно побѣжалъ онъ къ Лёвѣ, когда всѣ домашнія дѣла оказались оконченными.

Лёва жилъ довольно далеко, почти на противоположномъ концѣ города, но Мйша, увлекшись своими думами, не замѣчалъ разстоянія и мчался съ быстротою молніи.

— Здравствуй, Лёва, — окликнулъ онъ товарища вбѣжавъ къ нему въ комнату.

— Здравствуй! Что ты такъ запыхался?

— Слишкомъ быстро шелъ.

— А я давно тебя поджидаю.

— Нельзя было раньше; дома дѣла задержали… Только сейчасъ успѣлъ все кончить.

— Знаю… знаю: ты вѣдь и поваръ, и судомойка, и столяръ, и маляръ.

Миша улыбнулся.

— Однимъ словомъ, на всѣ руки, — продолжалъ Лёва.

— Ну, пойдемъ однако, къ моимъ любимцамъ, они уже насъ дожидаются.

И онъ ввелъ Мишу въ небольшой чуланчикъ, гдѣ, прижавшись въ уголкѣ и граціозно вставъ на заднія лапки, стоялъ прелестный, бѣленькій зайчикъ, съ блѣдно-розовымъ носикомъ и такой же какъ бы подкладкой подъ пушистыми бѣлыми ушками.

— Орликъ, сюда! — подозвалъ его Лёва.

Зайка моментально всталъ на всѣ четыре лапки и въ два прыжка приблизился къ Лёвѣ.

— Подъ козырекъ! — скомандовалъ Лёва.

Зайка снова всталъ на заднія лапки, вытянулся въ струнку и одну изъ переднихъ приложилъ къ уху.

— Довольно; теперь покажи намъ, какъ старыя бабы ходятъ въ лѣсъ за ягодами!

Съ этими словами Лёва перекинулъ ему черезъ плечо корзиночку; зайчикъ согнулъ спину, медленно заходилъ взадъ и впередъ, и отъ времени до времени наклонялся къ полу, какъ бы что-то поднимая.

Миша, глядя на всѣ эти продѣлки, положительно пришелъ въ восторгъ.

— Что, хорошо? — спросилъ Лёва.

— Восхитительно; какъ только удалось тебѣ его выучить?

— Терпѣніемъ взялъ, ласкою; увѣряю тебя, ни разу не билъ… Вотъ потому-то и боюсь, чтобы онъ всего не перезабылъ; какъ ни говори, а для того, чтобы выучить, труда приложено не мало… Ну-ка, попробуй при мнѣ продѣлать то же самое, а я сяду въ сторонѣ.