Ефимова мельница (Андреевская) — ДО

Front matter

В. П. Андреевская,

ЕФИМОВА МЕЛЬНИЦА

РАЗСКАЗЪ

II

Степа, не обращая вниманія на ненастную погоду, шелъ себѣ все впередъ да впередъ по Смоленской дорогѣ. Онъ вспомнилъ, что прошлымъ лѣтомъ въ Ивановское къ старостѣ пріѣзжалъ землякъ-купецъ, веселый такой, добрый, — всѣхъ ребятъ тогда еще пряниками одѣлилъ, а Балеткѣ, старостиной собакѣ, кусокъ бѣлаго каравая бросилъ.... Вспомнилъ, — и рѣшилъ идти къ нему. Онъ, навѣрное, его пріютитъ и щенка не выгонитъ. Про то, что до Смоленска было около пятидесяти верстъ, что на переходъ туда потребуется не одинъ день, и что въ продолженіе этого времени надо кормиться, — ему не приходило даже въ голову до тѣхъ поръ, пока онъ въ концѣ концовъ, послѣ продолжительной ходьбы, началъ чувствовать сначала усталость, а затѣмъ голодъ.

Щенокъ, котораго онъ по-прежнему держалъ за пазухой, очевидно тоже хотѣлъ ѣсть, потому что неспокойно ворочался, взвизгивалъ и захвативъ зубенками холщевую подкладку балахона, принимался теребить ее… А вьюга кругомъ, по прежнему, крутилась и бушевала, наметая по сторонамъ сугробы снѣга.

Темно и страшно было на пустынной дорогѣ, никто не попадался на встрѣчу, никто не обгонялъ.

— Господи, да что же со мною будетъ! громко проговорилъ бѣдный мальчикъ, пугливо озираясь направо и налѣво.

Какъ бы въ отвѣтъ на эти слова, вѣтеръ пронзительно просвисталъ почти надъ самымъ его ухомъ… Поборовъ усталость, онъ ускорилъ шагъ и, выйдя изъ лѣсу на открытую поляну, замѣтилъ вдали огонекъ. Въ первую минуту это сразу ободрило его; онъ твердо шелъ впередъ, но усталость и изнеможеніе, мало по малу снова дали себя чувствовать; ноги подкашивались, голова кружилась, волей неволей приходилось останавливаться, чтобы перевести духъ.

Такимъ образомъ, медленно, шагъ за шагомъ подвигался мальчикъ все ближе къ тому мѣсту, откуда виднѣлся свѣтъ. Достигнувъ, наконецъ, цѣли, совершенно изнеможенный, онъ остановился передъ стоявшимъ нѣсколько въ сторонѣ отъ дороги двухъ-этажнымъ, каменнымъ, помѣщичьимъ домомъ, съ толстыми колоннами, готическими окнами и стеклянными галлереями. Дворъ и прилегавшій къ нему садъ — были обнесены высокимъ каменнымъ заборомъ, а на воротахъ, въ видѣ украшенія, виднѣлись два высѣченныхъ изъ гранита льва. Степа вошелъ въ незакрытую калитку; въ сторонѣ отъ нея, раздался лай сторожевой собаки. Онъ испугался, но когда собака загремѣла цѣпью, давая знать этимъ, что она привязана, сталъ смѣло подбираться къ самому дому. Всѣ окна, выходившія на передній фасадъ, были залиты яркимъ свѣтомъ отъ горѣвшихъ въ комнатахъ свѣчей и канделябръ; сквозь опущенныя кисейныя занавѣси мелькали мужскія и женскія фигуры.... Помѣщикъ справлялъ именины; у него былъ полный домъ гостей, съѣхавшихся чуть ли не со всего околодка. Степа смотрѣлъ на нихъ широко раскрытыми глазами; смотрѣлъ — и въ то же время ничего не видѣлъ… Въ глазахъ у него словно туманъ стоялъ… Въ ушахъ какъ будто отдавались звуки музыки, ему хотѣлось хорошенько прислушаться къ этимъ звукамъ, такой музыки онъ раньше никогда не слыхивалъ… Она казалась ему чарующе прекрасной, но звуки ея тоже какъ будто отлетали куда-то далеко, смѣшиваясь съ пронзительнымъ свистомъ вѣтра… Степа чувствовалъ, что ему начинаетъ дѣлаться еще холоднѣе, что около его ногъ образовалась куча нанесеннаго снѣга, и что, если онъ будетъ дольше стоять неподвижно, то, навѣрно, замерзнетъ.

— «Попрошусь ночевать, — не выгонятъ!» порѣшилъ онъ мысленно и попробовалъ выкарабкаться изъ сугроба, чтобы идти на широкое крыльцо красиваго дома. Но силы ему окончательно измѣнили, онъ съ глухимъ стономъ опустился на пушистый снѣгъ и почти уже началъ терять сознаніе, какъ вдругъ жалобный пискъ щенка, выпавшаго у него изъ-за пазухи, заставилъ его очнуться. Тогда, собравъ послѣднія силы и съ большимъ трудомъ приподнявшись на колѣни, мальчикъ захватилъ окоченѣлыми отъ холода руками горсть снѣга, крѣпко сжалъ его ладонями, чтобы онъ былъ тяжелѣе, и запустилъ имъ въ одно изъ ярко освященныхъ оконъ. — Все это Степа продѣлалъ въ продолженіе какой-нибудь минуты, инстинктивно догадываясь, что надо пользоваться временемъ вернувшагося сознанія, которое, дѣйствительно, сейчасъ же оставило его. Онъ снова закрылъ глаза, передъ которыми не ясно носились синевато-красные круги; ему начало казаться что, подружаясь въ дремоту, онъ съ неудержимой быстротой падаетъ внизъ, въ темное, безпредѣльное пространство… Въ комнатахъ между тѣмъ поднялась суматоха: музыка и танцы прекратились, гости бросились къ окну, самъ хозяинъ дома, князь Иванъ Иларіоновичъ Холмскій, первый выскочилъ на улицу, въ сопровожденіи дворецкаго Дениса и нѣсколькихъ лакеевъ, державшихъ въ рукахъ зажженные фонари. За ними послѣдовали гости — мужчины, а дамы и барышни остались въ комнатахъ, нетерпѣливо ожидая разъясненія такого неожиданнаго, интереснаго случая.

— Ваше сіятельство, сюда идите!.. здѣсь лежитъ человѣкъ… Только, должно быть, онъ уже мертвый, не шевелится… А рядомъ съ нимъ, въ снѣгу, щенокъ барахтается, крикнулъ дворецкій, поровнявшись съ тѣмъ мѣстомъ, гдѣ лежалъ несчастный Степа. Князь и всѣ остальные поспѣшили на зовъ дворецкаго.

— Господа, да это, вѣдь, еще ребенокъ! отозвался князь, стараясь разглядѣть при свѣтѣ фонарей маленькую фигурку мальчика. Отовсюду послышались вопросы восклицанія:

— Что съ нимъ могло случиться?

— Какъ онъ сюда попалъ?

— Замерзъ навѣрно!

— Боже мой, какъ это ужасно!

По счастію, среди гостей оказался домашній докторъ князя, добродушный нѣмецъ Карлъ Карловичъ Фришъ; онъ сталъ немедленно осматривать Степу.

— Ребенокъ еще живъ, его можно спасти, обрадовалъ онъ князя, который поспѣшилъ отдать слугамъ приказаніе нести Степу въ комнаты. Туда же, взявъ на руки тоже почти полузамерзшаго щенка, послѣдовалъ и самъ хозяинъ дома, одновременно съ остальными гостями.

Степу уложили на кровать въ комнатѣ дворецкаго и накрыли толстымъ одѣяломъ; самъ князь и Карлъ Карловичъ не отходили отъ него; послѣдній приложилъ все свое стараніе, чтобы скорѣе привести въ чувство несчастнаго мальчика. Когда же Степа, наконецъ, открылъ глаза и пошевелился, князь и всѣ его гости несказанно обрадовались.

— Теперь я ручаюсь за жизнь этого ребенка, хотя онъ очень слабъ, и ему, навѣрно, придется еще нѣсколько дней пролежать въ кровати, сказалъ добродушный нѣмецъ обращаясь къ князю, и сейчасъ же поспѣшилъ добавить: «его надо напоить теплымъ, чтобы онъ хорошенько согрѣлся».

— Я очень голоденъ, проговорилъ Степа слабымъ, едва слышнымъ голосомъ.

Князь приказалъ принести ужинъ.

— Гдѣ щенокъ? Онъ тоже голоденъ, неужели о немъ забыли? добавилъ мальчикъ.

— Щенокъ твой живъ; я держу его на рукахъ, вотъ онъ, — отозвался князь, опуская щенка на кровать.

Степа улыбнулся и началъ ласкать щенка; въ этотъ моментъ принесли ужинъ. Степа принялся за него съ большимъ удовольствіемъ, равно какъ и его маленькій четвероногій товарищъ. Подкрѣпивъ силы, Степа сразу почувствовалъ себя бодрѣе. Когда же столпившаяся у его кровати часть гостей и самъ князь стали его разспрашивать, какими судьбами онъ очутился одинъ на дорогѣ въ такую позднюю пору, — Степа подробно разсказалъ имъ свою печальную исторію. Потомъ онъ добавилъ, что теперь будетъ пробираться въ Смоленскъ къ земляку Ивановскаго старосты, тамъ станетъ просить пріюта для себя и для собачки, такъ какъ вернуться къ мельнику съ ней онъ не смѣетъ, а бросить ее ни за что не согласится.

— До Смоленска еще далеко; да не за чѣмъ тебѣ идти туда… Оставайся жить у насъ, продолжалъ князь, ласково взглянувъ на Степу.

— А щенокъ? нерѣшительно спросилъ Степа.

— Щенокъ будетъ жить съ тобою.

Степа схватилъ руку добраго князя и съ благодарностію поднесъ ее къ губамъ. Такимъ образомъ, нашъ бѣдный, маленькій сиротка съ этого же вечера, водворился въ домѣ князя Ивана Иларіоновича Холмскаго и, оправившись отъ нездоровья, сталъ исполнять обязанности казачка.

Семья князя состояла изъ него самого, малютки сына Мити и старой княгини-матери. Жены у князя не было, онъ овдовѣлъ назадъ тому два года, такъ что Митя не помнилъ своей матери. Все время находился онъ подъ наблюденіемъ бабушки, надменной, горделивой старухи, которую никто не любилъ. Она была сварлива и требовательна ко всѣмъ окружающимъ, начиная съ собственнаго сына. Князь, несмотря на свою горячую любовь и призваніе къ военной службѣ, по ея настоянію, долженъ былъ выйти въ отставку. Уйдя изъ гусарскаго полка, онъ вынужденъ былъ находиться неотлучно при матери въ деревнѣ и заниматься хозяйствомъ. Всѣхъ окружающихъ она заставляла дѣлать только то, что ей нравилось, о противорѣчіи же съ чьей-либо стороны нельзя было и додумать. Когда она узнала, что князь, безъ ея разрѣшенія, оставилъ Степу жить у нихъ, то это ей очень не понравилось, и во всемъ домѣ она оказалась единственною личностью, относившеюся къ Степѣ не только не ласково, а даже враждебно. Она его иногда доводила до слезъ своими намеками на то, что его подобрали на улицѣ, и что за это онъ долженъ безропотно сносить всѣ ея замѣчанія. Невольно стала вспоминаться Степѣ прежняя, тяжелая жизнь у мельника, очень схожая съ. настоящей, и съ каждымъ днемъ становился онъ задумчивѣе. Князь это замѣтилъ и сталъ допытываться о причинѣ такого настроенія, но Степа на всѣ допросы или отмалчивался или отвѣчалъ коротко и неопредѣленно. Съ одной только няней маленькаго князька Мити, — старушкой Мироновной, онъ иногда говорилъ откровенно.

Мироновна сама много терпѣла отъ княгини, но, любя Митю, не жаловалась изъ страха, чтобы княгиня ее не выгнала. Степу же ей стало жаль, и она рѣшилась, ничего ему не говоря, открыть все самому князю.

— Я знаю хорошо тяжелый характеръ матушки, отвѣтилъ князь, — надо постараться куда-нибудь устроить Степу, иначе она ему не дастъ покоя. —

Иванъ Иларіоновичъ, дѣйствительно, спустя двѣ недѣли, нашелъ возможность отправить Степу въ Москву, къ своему родственнику, Московскому генералъ-губернатору графу-Ростопчину, подъ предлогомъ обученія поварскому искусству у замѣчательно искуснаго графскаго повара.

Во избѣжаніе непріятныхъ разговоровъ, князь не сказалъ матери о настоящей причинѣ переселенія Степы, не зналъ ничего о ней и самъ Степа. Имѣя въ виду только угодить князю, онъ работалъ въ поварнѣ прилежно, дѣлалъ быстрые успѣхи и, кромѣ обязательной работы на кухнѣ, при всякомъ удобномъ случаѣ, старался услужить каждому. Благодаря этому, вскорѣ и въ новомъ своемъ мѣстопребываніи, онъ сдѣлался общимъ любимцемъ всего генералъ-губернаторскаго штата.

Время потянулось обычнымъ порядкомъ. Проходили дни, недѣли, мѣсяцы. Холодная зимняя пора миновала, — наступила весна, а за нею и лѣто того грознаго 1812-го года, когда Наполеонъ со своими многочисленными полчищами вторгнулся въ предѣлы нашего отечества.

III

Надъ Москвою стояла тихая, іюльская ночь. Несмотря на позднюю пору, не только въ самомъ городѣ, но и въ примыкавшихъ къ нему окрестностяхъ замѣтно было какое-то необычайное оживленіе… Народъ двигался по направленію къ Дорогомиловской заставѣ и, расположившись плотною стѣною по обѣимъ сторонамъ большой Смоленской дороги, по которой долженъ былъ пріѣхать изъ Вильны Государь Александръ Павловичъ, съ нетерпѣніемъ ожидалъ своего возлюбленнаго Монарха. Любовь къ Царю и Родинѣ крѣпка въ русскомъ народѣ, онъ весь поголовно готовъ былъ умереть за него и за святую Русь… Весь поголовно трепеталъ при одной мысли о возможности того, что «матушка Москва — кормилица» когда-нибудь попадетъ въ руки ненавистныхъ французовъ.

— Не будетъ этого, не будетъ! — настойчиво утверждалъ сѣдой старикъ, потрясая въ воздухѣ сжатыми въ кулаки руками.

Вѣстимо, дѣдушка, не будетъ, успокаивалъ его кто-то.

Можетъ, дѣло-то и безъ войны обойдется! слышался въ толпѣ другой голосъ.

— А звѣзда-то съ длиннымъ хвостомъ зачѣмъ на небѣ появилась? нечто не понимаешь? раздавалось опроверженіе.

— Ну что, звѣзда!…

— Звѣзды съ хвостомъ только передъ войною и показываются…

Въ отвѣтъ на такое замѣчаніе, всѣ стоявшіе по близости, начали единогласно повторять, что, въ случаѣ надобности, готовы драться за батюшку Царя до послѣдней капли крови…

А батюшка Царь, между тѣмъ, подъѣзжалъ уже къ селу Покровскому, гдѣ его ожидала такая же громадная толпа.

Старичекъ-священникъ мѣстной церкви, держа въ рукахъ напрестольный крестъ, вышелъ Государя встрѣтить въ сопровожденіи діакона, несшаго въ рукахъ зажженую восковую свѣчу, пламя которой даже не колыхалось, настолько тиха и безвѣтренна была эта чудная, лѣтняя ночь!

Поровнявшись со священникомъ, Императоръ приказалъ кучеру остановиться, вышелъ изъ коляски, поцѣловалъ святой крестъ и, склонивъ свою вѣнценосную голову, снова сѣлъ въ экипажъ, чтобы ѣхать далѣе. Собравшійся народъ долго провожалъ его восторженными криками, которые точно также повторялись при въѣздѣ его въ Москву. Вѣсть о томъ, что Государь прибылъ и находится въ Кремлѣ, — быстро облетѣла городъ; съ наступленіемъ слѣдующаго дня, обрадованные его пріѣздомъ Москвичи вереницею потянулись по направленію къ Кремлю, гдѣ скоро набралось такое множество народа, что вновь прибывшимъ уже не хватало мѣста. Всѣ тѣснились впередъ, каждому хотѣлось пробраться ближе къ такъ называемому "Красному крыльцу, " которымъ Императоръ долженъ былъ пройти въ Успенскій соборъ. Чтобы лучше Государя увидѣть, многіе забрались въ Кремль чуть ли не съ первыми лучами восходящаго солнца. Въ числѣ этихъ многихъ находился и Степа, отпросившійся у старшаго повара еще наканунѣ.

Ровно въ 9 часовъ на Ивановской колокольнѣ загудѣлъ большой колоколъ, и среди народа появилась статная фигура Александра I съ его открытымъ, добрымъ лицомъ и кроткой, ласковой улыбкой… Степа не могъ оторвать глазъ отъ этого прекраснаго, выразительнаго лица; ему казалось, что предъ нимъ стоитъ не человѣкъ, а ангелъ… Онъ смотрѣлъ на него съ нѣмымъ благоговѣніемъ, не обращая вниманія ни на что остальное… А кругомъ, по прежнему, раздавались громкіе, восторженные крики народа, которые сливались вмѣстѣ съ оглушительнымъ звономъ колоколовъ, раскатистымъ эхомъ относились куда-Та далеко.

— Всѣ мы, готовы, въ случаѣ надобности, пролить нашу кровь за тебя, батюшка нашъ Царь православный!

— Наша надежда.... Наше счастье! Громко кричали въ толпѣ.

Народный энтузіамъ не имѣлъ предѣловъ, толпа тѣснилась къ своему обожаемому монарху, съ толпою двигался и Степа, который, въ концѣ концовъ, совершенно для себя неожиданно, очутился такъ близко къ Государю, что Государь, проходя мимо и случайно встрѣтившись съ нимъ взоромъ, погладилъ его рукою по обнаженной головѣ. Электрическимъ токомъ прикосновеніе руки Государя пробѣжало по тѣлу Степы. Онъ сразу почувствовалъ въ себѣ такое благоговѣніе, такую безграничную любовь и преданность къ этому ангелу-человѣку, такую готовность служить ему, не щадя собственной жизни, что, не будучи въ состояніи молчать далѣе, крикнулъ за остальными: «ты наша надежда, наше счастіе… всѣ мы готовы умереть за тебя!»

Но Царь уже прошелъ дальше и не могъ разслышать, въ отдѣльности, дѣтскій голосъ, смѣшавшійся сразу съ голосами взрослыхъ. Въ дверяхъ Успенскаго собора Государя встрѣтилъ съ крестомъ Преосвященный Августинъ и привѣтствовалъ рѣчью, закончивъ ее слѣдующими вѣщими словами: «Царю! Господь съ тобою; Онъ гласомъ своимъ повелитъ бурѣ, и станетъ въ тишину, и умолкнутъ воды потопныя. Съ нами Богъ! Разумѣйте языцы и покоряйтеся, яко съ нами Богъ!»

Степа вернулся домой совершенно очарованный; на вопросы графской прислуги, удалось ли ему пробраться въ Кремль и видѣть Царя, онъ охотно разсказывалъ все до мельчайшихъ подробностей, а когда на слѣдующій день узналъ, что къ графу Ростопчину пріѣхалъ князь Иванъ Иларіоновичъ Холмскій, то сталъ убѣдительно упрашивать вошедшаго въ кухню графскаго камердинера, допустить его въ графскія палаты, чтобъ подѣлиться восторгомъ со своимъ благодѣтелемъ.

— Не до тебя ему сейчасъ! засмѣялся камердинеръ, онъ, почитай, только что пріѣхалъ, хочетъ съ графомъ побесѣдовать.... Графъ-то самъ домой на минутку завернулъ переодѣться....

Опять къ Царю поѣдетъ… Коляска уже у крыльца.... Что-то будетъ.... Какихъ вѣстей дождемся! сказалъ онъ въ заключеніе и глубоко вздохнулъ.

— Коли сейчасъ нельзя, такъ хотя потомъ проведите меня къ моему князю, продолжалъ упрашивать Степа.

— Ладно, ладно, проведу, обожди!

— А какъ вы полагаете относительно войны, Савелій Парамоновичъ? обратился къ камердинеру старшій поваръ.

— Полагаю, что война будетъ кровопролитная… Только мнѣ сдается, не долго она протянется.

— Давай Господи, чтобъ вашими устами да медъ пить, Савелій Парамоновичъ!

— Думаю, что мы французу ловушку разставимъ, а онъ въ нее и попадется.

— Давай, давай, Господи! повторилъ поваръ и, приказавъ Степѣ заняться чисткою кореньевъ, началъ тщательно мѣшать что-то въ кастрюлѣ, а камердинеръ удалился въ комнаты.

Повидать его еще разъ въ этотъ день Степѣ не удалось; на слѣдующее утро онъ снова старался искать желанной встрѣчи, но опять безуспѣшно; камердинеръ, какъ на зло, не показывался.... Тогда онъ сталъ просить старшаго повара помочь ему въ его дѣлѣ, и поваръ, наконецъ, уже на третьи сутки, какъ разъ за часъ до отъѣзда князя обратно домой, улучилъ минутку напомнить камердинеру о его обѣщаніи провести поваренка въ комнаты.

— Забылъ я про тебя совсѣмъ, — сознался Савелій и, сдѣлавъ Степѣ знакъ слѣдовать за собой, прошелъ вмѣстѣ съ нимъ сначала въ буфетную. Тамъ взявъ приготовленный экономкой серебряный подносъ, на которомъ стояли двѣ чашки кофе, онъ направился въ графскій кабинетъ, предваривши Степу:

— Я уже докладывалъ его сіятельству, что ты просишь повидать князя Ивана Иларіоновича; они изволили приказать привести тебя. Затѣмъ, прежде чѣмъ открыть дверь кабинета добавилъ: войди, стань у порога и не смѣй ничего говорить, пока тебя не спросятъ.

Степа въ точности исполнилъ приказаніе, хотя ему стоило большого труда воздержаться отъ того, чтобы не подбѣжать къ князю, Онъ былъ несказанно радъ видѣть князя, и такъ хотѣлось ему поскорѣе разсказать, какъ онъ былъ въ Кремлѣ, и какъ Государь, проходя мимо и милостиво взглянувъ на него, провелъ рукою по его головѣ.

Въ ту минуту, когда Степа вошелъ въ кабинетъ, князь и графъ сидѣли къ нему спиною. Они разговаривали про то, какъ государственный секретарь Шишковъ читалъ манифестъ объ объявленіи войны Россіи съ Франціей, и про то, что Государь, предоставивъ дворянамъ составить ополченіе, былъ такъ тронутъ ихъ рвеніемъ немедленно приступить къ этому дѣлу. Говорили еще, что Государь почтилъ своимъ высокимъ присутствіемъ собраніе въ Слободскомъ дворцѣ, гдѣ, для обсужденія различныхъ вопросовъ касательно предстоящей войны, были созваны дворяне и купечество, размѣстившіеся отдѣльно, въ двухъ громадныхъ залахъ.

— Да, говорилъ графъ Растопчинъ, моменты, которые мы переживаемъ въ этотъ достопамятный день, — не могутъ никогда изгладиться изъ памяти.... Надо было видѣть выраженіе лицъ всѣхъ присутствовавшихъ въ купеческомъ залѣ, когда въ ней появился самъ Государь… Городской голова палъ передъ нимъ на колѣни и проговорилъ взволнованнымъ голосомъ: "Государь, мы всѣ готовы жертвовать тебѣ жизнію и имуществомъ! А потомъ, вслѣдъ за этими словами, присутствовавшіе, на перерывъ другъ передъ другомъ, бросились къ подписному листу и въ одну минуту покрыли его подписями.

Степа вслушивался въ разговоръ съ напряженнымъ вниманіемъ; многаго онъ, конечно, не могъ вполнѣ уяснить себѣ, многое для него даже было совершенно непонятно, но въ общемъ, главную сущность дѣла онъ все таки понялъ… Понялъ, что скоро будетъ война съ французами, понялъ, что русскій народъ боготворитъ своего Царя, и съ радостію готовъ отдать на защиту его и дорогой родины и жизнь свою и свое имущество… Онъ заинтересовался разговоромъ графа съ княземъ, ему хотѣлось послушать ихъ, но князь скоро всталъ съ мѣста и началъ прощаться.

— И такъ, значитъ, ты вновь поступаешь на военную службу? спросилъ графъ, пожимая его руку.

— Да, да, конечно; благодарю тебя отъ всего сердца, что ты мнѣ помогъ ускорить это дѣло, отозвался князь.

— Не наживу ли я, только, себѣ за это врага, въ лицѣ твоей матушки?

— Какъ женщина и любящая мать, она въ первую минуту, конечно, заволнуется, но потомъ, навѣрное, пойметъ меня, и даже отнесется сочувственно, продолжалъ князь, всегда старавшійся сказать что-либо въ оправданіе старой княгини.

— Скоро думаешь отправиться въ дѣйствующую армію?

— Первымъ дѣломъ, я займусь тѣмъ, чтобы выставить ополченцевъ изъ всѣхъ нашихъ вотчинъ, потомъ объявлю матушкѣ о своемъ рѣшеніи, и немедленно отправлюсь на войну.

— Батюшка — князь, Иванъ Иларіоновичъ, отецъ милостивый! возьмите меня съ собою! — раздался вдругъ голосъ Степы, неожиданно выступившаго впередъ и упавшаго на колѣни.

Князь приподнялъ его съ полу, нагнулся къ нему и проговорилъ почти шопотомъ: зачѣмъ ты хочешь уйти отсюда, развѣ тебѣ здѣсь не хорошо, развѣ тебя обижаютъ?

— Нѣтъ, Иванъ Иларіоновичъ, здѣсь меня никто не обижаетъ — жить мнѣ очень хорошо, но съ той минуты, какъ я увидѣлъ нашего кормильца-Царя, мнѣ ни что на умъ не идетъ, кромѣ того, чтобъ душу свою за него положить…

И Степа подробно передалъ о своемъ посѣщеніи Кремля, въ день присутствія тамъ Государя.

Князь и графъ Растопчинъ были очень тронуты разсказомъ мальчика и его непреклоннымъ желаніемъ идти на войну, но ихъ смущалъ слишкомъ юный его возрастъ, о чемъ они перекинулись замѣчаніями на французскомъ языкѣ, чтобы онъ ихъ не понялъ…

— Возьмите, возьмите меня съ собой на войну! продолжалъ упрашивать Степа.

— Хорошо, Степа, я исполню твое желаніе, сказалъ князь, не хотѣвшій огорчить его, ты поѣдешь со мной на войну, но, до тѣхъ поръ, пока я буду занятъ моими ополченцами, останься здѣсь.

— Я самъ хотѣлъ просить васъ объ этомъ, князь милостивый, вскричалъ обрадованный мальчикъ, котораго невольно тревожила мысль, что, въ ожиданіи поѣздки на войну, ему придется жить на глазахъ старой княгини.

IV

5-го Августа, какъ разъ наканунѣ праздника Преображенія Господня, Наполеонъ подступилъ къ Смоленску, куда къ этому же времени прибыло немало и нашего русскаго войска, расположившагося не только поблизости города, но даже на всѣхъ почти его улицахъ.

Пальба съ обѣихъ сторонъ началась съ самаго ранняго утра; отъ множества брошенныхъ непріятелями въ городъ бомбъ и ядеръ, городъ загорался по разнымъ направленіямъ. Дома, сады, церкви — все дѣлалось жертвою пламени. Густой пороховой дымъ застилалъ дневной свѣтъ, жители въ ужасѣ прятались по подваламъ или убѣгали спасаться въ сосѣдніе лѣса. Крики, вопли и стоны раненыхъ надрывали душу. Около Благовѣщенской церкви, гдѣ хранилась чудотворная икона Смоленской Божіей Матери, стоялъ Гусарскій полкъ, тотъ самый, въ которомъ теперь уже находился князь Иванъ Иларіоновичъ Холмскій, и при немъ его маленькій казачекъ, Степа.

Гусары съ нетерпѣніемъ ожидали своей очереди вступить въ битву съ французами.

— А не отстоять намъ, кажется, Смоленска, печально проговорилъ одинъ изъ гусарскихъ офицеровъ, подъѣзжая верхомъ на лошади къ князю.

— Почему вы такъ думаете? спросилъ послѣдній.

— Потому, что перевѣсъ на сторонѣ французовъ.

— Это ничего не значитъ; на войнѣ счастье часто бываетъ измѣнчиво.

— Положимъ, такъ… Но все таки, самъ не знаю почему, чуетъ мое сердце, что намъ не устоять, продолжалъ молодой офицеръ, но пока что.... Тутъ рѣчь его оборвалась, рядомъ съ нимъ упала непріятельская. бомба, зашипѣла, зарыла землю, и въ мигъ разорвалась съ страшнымъ трескомъ на нѣсколько частей.

— Вы ранены? тревожно обратился князь къ товарищу, замѣтивъ, что по рукаву его струится кровь.

Шаховской, (такъ была фамилія молодого офицера,) уже не могъ отвѣтить; блѣднѣя и кусая губы отъ боли, онъ едва держался на сѣдлѣ.

Князь, съ помощью Степы, снялъ его съ лошади, уложилъ на случайно проѣзжавшую мимо телѣгу и повезъ къ одному знакомому священнику, жившему на окраинѣ города. Степа, конечно, тоже послѣдовалъ за нимъ. Едва успѣли они тронуться съ мѣста, какъ услыхали по близости церковное пѣніе и увидѣли, что изъ Благовѣщенской церкви вынесли чудотворную икону Смоленской Божіей Матери, которую, въ сопровожденіи крестнаго хода, понесли по направленію къ арміи; народъ, остававшійся еще въ Смоленскѣ, слѣдовалъ за святою иконою, провожая свою заступницу съ громкими рыданіями.

Священникъ кропилъ святою водой стоявшихъ по улицамъ солдатъ; на городской площади процессія остановилась, — начался молебенъ… Непріятельскія пушки грохотали попрежнему, всѣ присутствующіе пали ницъ. Князь принужденъ былъ тоже остановиться… Но вотъ молебенъ кончился; чудотворная икона, поддерживаемая на носилкахъ, плавно покачиваясь въ воздухѣ, двинулись вмѣстѣ съ толпою впередъ; за нею двинулся и князь; съ большимъ трудомъ пробираясь по заставленнымъ войсками улицамъ, онъ, наконецъ, довезъ своего раненаго товарища до скромнаго домика знакомаго священника, отца Павла, — жившаго, какъ уже сказано, почти совсѣмъ на окраинѣ.

— Батюшка, вы не покинете Смоленскъ? спросилъ князь священника, когда послѣдній, увидавъ изъ окна подъѣхавшую къ его дому телѣгу въ сопровожденіи князя верхомъ на лошади, вышелъ къ нему навстрѣчу.

— Нѣтъ, я не боюсь враговъ, имъ у меня взять нечего, да и церковь моя не богата, поживы они нигдѣ у насъ не найдутъ; а вы почему меня объ этомъ спрашиваете? отозвался священникъ, съ участіемъ взглянувъ на лежавшаго въ телѣгѣ раненаго офицера.

— Зная вашу добрую душу, я хочу просить васъ пріютить у себя моего раненаго товарища; онъ раненъ въ плечо, положеніе его не опасно, но требуетъ ухода… Его негдѣ оставить, на улицахъ Смоленска, Богъ знаетъ, что творится!

— Будьте покойны, Иванъ Иларіоновичъ, я употреблю всѣ мѣры, чтобы помочь вашему товарищу и скорѣе поставить его на ноги; я кое-что маракую въ лѣченьѣ, а мой маленькій убогій домикъ, какъ я уже сказалъ вамъ, для Французовъ не приманка, если они даже и займутъ Смоленскъ. Оставляйте совершенно спокойно вашего раненаго у меня, только скажите мнѣ, какъ его имя и отчество.

— Николай Николаевичъ Шаховской, поспѣшилъ отвѣтить князь.

— А это кто? добавилъ отецъ Павелъ, указывая на Степу.

— Это мой казачекъ, Степа; я его тоже оставлю у васъ, пока не разыщу денщика раненаго моего товарища; когда денщикъ придетъ, казачка отпустите; вѣдь ты знаешь мѣсто, гдѣ стоитъ нашъ гусарскій полкъ, найдешь меня? добавилъ князь, обратившись къ Степѣ.

— Да, конечно, найду, отвѣтилъ Степа и, вмѣстѣ съ батюшкой и княземъ, внесъ въ комнату потерявшаго сознаніе Шаховского.

— Прощайте, батюшка, благословите меня, я долженъ спѣшить въ бой, сказалъ князь, опускаясь на колѣни передъ отцомъ Павломъ.

— Да хранитъ васъ Господь! отвѣчалъ священникъ и, перекрестивъ князя, принялся съ помощью Степы раздѣвать раненаго, чтобы немедленно сдѣлать перевязку.

Князь вышелъ во дворъ, гдѣ у воротъ была привязана его лошадь, расплатился съ мужичкомъ, на телѣгѣ котораго привезъ товарища, вскочилъ на сѣдло, и вихремъ помчался обратно по направленію къ Благовѣщенскому собору.

Шаховской въ это время очнулся.

— Гдѣ я, кто со мною? спросилъ онъ слабымъ голосомъ, оглядывая незнакомую комнату.

Отецъ Павелъ въ короткихъ словахъ пояснилъ ему все.

— И Степа здѣсь? добавилъ раненый, съ улыбкой взглянувъ на княжескаго казачка.

— Пока не придетъ вашъ денщикъ, мы со Степой будемъ ухаживать за вами, сказалъ отецъ Павелъ, а вы, пожалуйста, лежите спокойно и старайтесь меньше говорить.

Добрый священникъ въ продолженіе цѣлаго дня, по очереди со Степой, дежурилъ у постели Шаховского, который въ общемъ чувствовалъ себя лучше.

Оглушительные выстрѣлы Французской арміи продолжали по прежнему громить городъ до глубокой ночи; пожаръ усиливался, Смоленскъ пылалъ со всѣхъ сторонъ, и обезумѣвшіе отъ ужаса жители, не рѣшавшіеся раньше бѣжать и предпочитавшіе лучше спрятаться въ подвалахъ, теперь бѣжали уже почти всѣ, поголовно.

Денщикъ Шаховского пришелъ только послѣ-полуночи; онъ принесъ грустную новость, что счастье все на сторонѣ Французовъ, и что наши русскія войска получили приказаніе отступать на Московскую дорогу.

— Значитъ, и гусары уйдутъ изъ Смоленска? встревожился Степа.

— Конечно, отвѣчалъ денщикъ, можетъ быть, даже и ушли.

— Какъ же я-то? вскричалъ Степа почти со слезами, и принялся просить Шаховского сейчасъ же отпустить его на розыски гусаръ. — Можетъ быть, они еще не выступили, или, во всякомъ случаѣ, не успѣли отойти далеко, — я ихъ догоню.

— Иди съ Богомъ, ты мнѣ больше не нуженъ, отвѣчалъ Шаховской, но только, смотри, самъ не потеряйся въ этой сутолокѣ ночью, не лучше ли подождать до разсвѣта?

Священникъ тоже старался доказать Степѣ, что ему будетъ очень трудно путаться ночью среди пожарища, но Степа не слушалъ никого.

Схвативъ висѣвшій на стѣнѣ казакинъ, онъ поспѣшно надѣлъ его на себя, простился съ отцомъ Павломъ и съ Шаховскимъ, кивнулъ головой денщику и, не теряя ни минуты, вышелъ на улицу.

Чѣмъ дальше отходилъ онъ отъ дома священника, тѣмъ больше охватывалъ его страхъ отъ всѣхъ тѣхъ криковъ и шума, которые раздавались кругомъ, отъ грома орудій, отъ вида пожарища… Онъ рѣшилъ. вернуться назадъ и не уходить изъ дома раньше разсвѣта, какъ ему совѣтовали отецъ Павелъ и Шаховской, но, находясь подъ вліяніемъ испуга и волненія, повернулъ по ошибкѣ не туда, куда слѣдовало, и, заворачивая изъ улицы въ улицу, окончательно сбился съ пути. Народа ему попадалось на встрѣчу очень много; но каждому было самому до себя, никто не обращалъ вниманія на его разспросы. Всѣ куда-то стремились, куда-то бѣжали.

— Спасайтесь, православные, спасайтесь, кто можетъ! Спасайтесь отъ лютыхъ враговъ… Перебьютъ они, окаянные, всѣхъ насъ, христіанъ православныхъ! выкрикивалъ сѣдой старикъ-странникъ, съ котомкою за спиной и съ длиннымъ посохомъ въ рукѣ.

Степа узналъ въ немъ знакомаго всему Смоленску юродиваго Гришу, слова котораго всегда считались вѣщими, и, какъ бы невольно повинуясь его приказанію, ничего не думая, ничего не соображая, примкнулъ къ поровнявшейся съ нимъ въ эту минуту группѣ убѣгавшихъ изъ Смоленска жителей.

Что касается нашего войска, то, по приказанію главнокомандующаго, оно дѣйствительно уже выступило на Московскую дорогу, а Наполеонъ со своими полчищами, на слѣдующее утро, т. е. 6-го Августа, въ день праздника Спаса Преображенія, — вступилъ въ Смоленскъ, представлявшій собою груду развалинъ и пепла. Онъ смотрѣлъ сумрачно на опустѣвшій и пылавшій городъ, гдѣ надѣялся найти и съѣстные припасы и удобное помѣщеніе; но надежда его не осуществилась. Изъ 2050 домовъ Смоленска, въ немъ не уцѣлѣло и половины, ни о какихъ запасахъ нечего было и думать, а изъ жителей осталось на мѣстѣ самое ничтожное количество… При видѣ всего этого, Французы разсвирѣпѣли и съ бѣшенствомъ стали разрушать огнемъ и мечомъ все, что подвертывалось подъ руку… Нося имя Христіанъ, они теперь, словно позабывъ объ этомъ, разбойнически врывались въ уцѣлѣвшія отъ пожара церкви, расхищали церковную утварь, а у священнослужителей и причетниковъ силою выпытывали, гдѣ спрятаны деньги и драгоцѣнности.

Такимъ образомъ продолжалось нѣсколько дней; наконецъ, 11 числа, Наполеонъ покинулъ Смоленскъ и двинулъ свою армію по направленію къ Москвѣ. Онъ полагалъ, что путь туда для него теперь открытъ, и, такъ сказать, освѣщалъ себѣ этотъ путь пожарами.

Города, мѣстечки, села, мимо которыхъ проходили французы, все гибло отъ пламени.

Время нашествія французовъ напоминало Россіи тяжелую эпоху нашествія Батыя и призывало русскій народъ ко всеобщему вооруженію. Какъ только французы вступили въ Смоленскую губернію, такъ жители ея возстали и вооружились, чѣмъ попало… Изъ крестьянъ и горожанъ составлялись пѣшіе и конные отряды, среди которыхъ можно было встрѣтить и сѣдого старика, и подростка — мальчика, и даже бабу съ рогатиной или топоромъ. Такихъ отрядовъ было много, они большею частію укрывались въ лѣсахъ, и оттуда, подкарауливъ небольшой отъ арміи отставшій отрядъ непріятелей, накидывались на него неожиданно; въ одинъ изъ подобныхъ крестьянскихъ отрядовъ попалъ и Степа, который послѣ своего побѣга изъ Смоленска, не найдя гусарскаго полка, гдѣ служилъ его князь, — очень радъ былъ возможности, хотя чѣмъ-либо, быть полезнымъ дорогой родинѣ.

V

Съ отъѣздомъ князя Ивана Иларіоновича на войну, старая княгиня сдѣлалась еще раздражительнѣе. Она не могла примириться съ мыслью, что Ивану Иларіоновичу, въ концѣ концовъ, все-таки удалось поставить на своемъ, то есть, вопреки ея эгоистическому желанію, уйти на войну. Долго и давно она боролась съ желаніемъ сына быть военнымъ, но бороться долѣе, при настоящемъ положеніи дѣла, уже признавала неудобнымъ. Она срывала свой гнѣвъ на всѣхъ, — главнымъ же образомъ, конечно, страдала прислуга, не исключая даже старой Мироновны. Крѣпостная Мироновна вынянчила самого князя, а теперь няньчила его маленькаго Митю, единственное существо въ мірѣ, которое оставляла княгиня въ покоѣ, навѣрно, потому что онъ былъ ужъ очень маленькимъ. Войдя однажды въ комнату малютки, она застала его въ слезахъ. Оказалось, что ребенокъ уронилъ любимую фарфоровую лошадку и разбилъ ее. Мироновна стояла около, стараясь его успокоить, но, чѣмъ больше она его уговаривала, тѣмъ больше онъ кричалъ.

Княгиня накинулась на Мироновну, упрекая ее въ недосмотрѣ. Развѣ ты не знала, какъ Митя любитъ эту лошадку? ты не должна была допускать, чтобы ребенокъ ее разбилъ! Мироновна едва открыла ротъ, чтобы сказать что-то въ свое оправданіе, какъ княгиня перебила ее, угрожая, что отставитъ ее отъ должности няни. Старушка сначала расплакалась, а потомъ, потерявъ терпѣніе, начала возражать. Неизвѣстно, чѣмъ бы все кончилось, но тутъ вдругъ, совершенно для обѣихъ ихъ неожиданно, — дверь, ведущая въ сосѣднюю комнату, растворилась, и на порогѣ появился дворецкій, блѣдный, взволнованный.

— Что случилось? Не съ княземъ ли какое несчастье? Не пожаръ ли? — закидала его вопросами старая княгиня.

— Нѣтъ, ваше сіятельство, не то… А вотъ сейчасъ въ деревнѣ сказывали…

— Да что такое, говори толкомъ!

— Бѣда… ваше сіятельство.

— Какая?

— Французы за 20 верстъ отъ насъ, идутъ они въ Москву.

— Отъ кого ты слышалъ? Можетъ быть, это неправда?

— Правда, ваше сіятельство, сущая правда; приказчикъ Максимъ вчера, какъ вамъ извѣстно, по дѣламъ въ Москву отправился, отъѣхалъ верстъ тридцать, да и долженъ былъ назадъ воротиться… Французовъ, говорятъ, на дорогѣ видимо-невидимо… въ Москву тоже пробираются, да по пути все жгутъ, грабятъ и разоряютъ…

Княгиня всплеснула руками.

— Я полагаю, ваше сіятельство, въ Москву-то ихъ не допустятъ, заискивающимъ тономъ проговорила Мироновна. — Не прикажете ли послать за самимъ приказчикомъ? онъ разскажетъ все обстоятельно.

— Пошли, — отвѣчала княгиня, взглянувъ въ сторону старушки уже спокойно, и, когда послѣдняя вышла, обратилась къ дворецкому. — Надо немедленно укладывать серебро, посуду, платье, бѣлье, и вообще всѣ цѣнныя вещи… Я уѣду въ мою Саратовскую вотчину; тамъ мы будемъ вполнѣ безопасны; ты, конечно, поѣдешь со мною, Мироновна тоже, а что касается остальной дворни, то скажу потомъ, кого беру, кого оставлю.