Проповеди и рассуждения

ПРЕДИСЛОВИЕ.

I

Мейстер Экхарт встретил прекрасного нагого мальчика и спросил его, откуда он идет. Тот сказал: "Я прихожу от Бога". - Где ты оставил Его? - "В добродетельных сердцах". - Куда ты идешь? - "К Богу". - Где ты найдешь Его? - "Там, где оставлю все творения". - Кто ты? - "Царь". - Где твое царство? - "В моем сердце". - Смотри, чтобы никто не поделил с тобой твоей власти. - "Я так и делаю". Мейстер Экхарт повел его в свою келью и сказал ему: - Возьми себе любую одежду. - "Тогда я не был бы царем" - и исчез. Это был Сам Бог, Который так пошутил с ним.

В этой сказочке, которую рассказал о себе Мейстер Экхарт сам, сказано о нем главное. Так душа его, встречая Неведомое, пыталась облечь его, и отбрасывала одну за другой отвергнутые царственным Гостем одежды, и смолкала перед безусловной наготой неизреченного. "Никогда во времени не назвал Бог имени Своего", - говорит Экхарт. Только там, где нет ни "теперь", ни "никогда", где угасают все лики и различия, "в глубоком молчании произносит Бог Свое Слово".

Жизнь Экхарта была слушанием этого Слова, исповеданием Его. Вот почему, будучи личностью весьма яркой и самобытной, о личном он молчит, и мы не знаем душевной жизни величайшего мыслителя и деятеля того, великого религиозным творчеством, века. А современные ему писатели Доминиканского Ордена (к которому он принадлежал) избегают упоминать его имя как осужденного инквизицией.

Экхарт родился в Тюрингии в 1260 году.

Это было время перелома в жизни христианства. С одной стороны ключи древнего ясновидения были как бы окончательно запечатлены, и на окаменевших преданиях воздвиглось и укрепилось здание схоластической мысли, с другой - в людях проснулась надежда на новое откровение, жажда непосредственного проявления духа Христова, как силы живой и неизменно творческой в мире. Экхарт начинает новую эру религиозной жизни. Он старается освободить души от всего застывающего, условного. Он призывает людей раскрыть сердца духовному миру, не искать "Живого между умершими".

Экхарт происходил из рыцарского рода Хохгеймов. Рыцарство его сказалось во всем духе его учения, в образах его речи. "Добрый рыцарь не жалуется на свои раны, взирая на короля, который ранен вместе с ним", говорит он о мужестве, с которым надо переносить страдания, разделяя их со Христом. И дальше о страдании: "Я знал одного князя, который, когда принимал кого-нибудь в свою свиту, высылал его ночью и ехал сам ему навстречу и сражался с ним. И случилось ему раз чуть-чуть не быть убитому тем, кого он хотел испытать. И с той поры ценил и любил он того слугу особенно". Таким рыцарем у Бога был Мейстер Экхарт. Богоборец и сын, он знал и проповедовал Новый Завет с Богом, основанный на свободе. Смелость его не походит на дерзость вольноотпущенника и раба.

Область духа, где человек причастен Творцу, где "он видит себя самого тем, кто создал вот этого человека", называет Экхарт неприступным замком души. В те времена строй земной жизни больше, чем теперь, был отражением строя духовного. Формы больше соответствовали сущностям. Все было символом. И рожденный рыцарем Мейстер Экхарт, покинув все мирское, оставался рыцарем в духе. Его мужественный, ратный дух владел словом, как мечом.

Лучшие люди того времени видели в святом Франциске Ассизском и в святом Доминике Божьих посланцев, которые пришли в мир, чтобы собрать заблудившийся христианский народ и вернуть ему Бога. Оба ордена действовали с изумительным самоотречением и вдохновением. Доминиканцы дали лучшие школы и лучших теологов того века. В романских странах их рвение было направлено главным образом на развитие схоластики, прославление господствующей церкви и на борьбу с еретиками; в странах германских, где пробуждался дух юного, полного творческих сил народа, - рвение это выразилось иным образом: в подвиге сокровенном. Нарождались мистика и углубленное христианское учение, творцы которого вскоре сами были признаны инквизицией за еретиков.

Надо думать, что Экхарт поступил в Эрфуртский Доминиканский Орден уже лет пятнадцати, где после двух подготовительных лет он три года проходил так называемое Studium logicale: грамматику, риторику и диалектику; затем два года Studium naturale: арифметику, математику, астрономию и музыку. После этого начиналось изучение теологии, которое продолжалось три года; первый год был посвящен Studium biblicum, два последние - догматике; они назывались Studium provinciale. Во времена Экхарта в Германии существовала лишь одна такая школа в Страсбурге. Духовное образование для большинства этим и заканчивалось. Они принимали священнический сан и начинали свое служение. Тех же, которые отличались особым дарованием и могли стать хорошими проповедниками, посылали в высшую школу Ордена. В то время таких школ было пять. Первое место после Парижской занимала Кёльнская, и там пробыл Экхарт три года. Там прошел он круг идей великих схоластов - Альберта Великого и ученика его Фомы Аквинского.

В девяностых годах Экхарт занимает должность приора Эрфурта и викария Тюрингии.

В продолжение всей свой жизни он постоянно занимает ответственные должности в церковном управлении, что свидетельствует о ясном взгляде на жизнь, о способностях в практической деятельности великого мистика.

К тому времени относятся его "речи о различиях", свободный род поучения во время трапезы монахов. В этой самой ранней из дошедших до нас проповедей выражается уже главная мысль Экхарта о нищете духом, которую он понимал шире и духовнее, чем религиозные люди его времени, последователи Франциска Ассизского. Экхарт далек от той наивности и от того порою мелочного, душного, буквального разумения вещей, которое было свойственно людям средневековья. Все застывающее хоть на секунду в формуле стремится разбить его живой дух. И нищету понимает он как полное совлечение с себя всего отъединенного, отдание своего "я", уничтожение его в слиянии с единой, центральной мировой волей. Он говорит в этой проповеди об отличии вещей существенных от несущественных, и замечательно тут его свободное, идущее вразрез с настроением того времени отношение ко всяким сверхъестественным явлениям и видениям, которые часто тогда проявлялись в охваченном религиозным движением народе и занимали умы. "Это хорошо, - говорит он, - и все же это не самое лучшее; даже тогда, когда это не воображение, а истинное переживание, вызванное истинной любовью к Богу; все же это не высочайшее ее проявление".

В 1300 году Орден посылает Экхарта на три года в Париж, духовный центр Западной Европы, где он занимает в университете должность lector biblicum. Это смутные для парижского университета годы борьбы между папой Бонифацием VIII и королем Филиппом IV, сторону которого принимает и часть французского духовенства. В 1302 году Экхарт получает звание магистра, но на третий год не остается; по причинам ли этих смут или же отозванный в Германию, где церковные реформы требовали напряжения всех сил. К парижскому пребыванию относятся не дошедшие до нас его комментарии к "Сентенциям" Петра Ломбардского, которые тогда служили основанием для преподавания догматики. На родине Экхарт становится главой Саксонского Ордена и власть его в течение восьми лет простирается от Тюрингии до Немецкого моря, от Нидерландов до Лифляндии. 51 мужской и 9 женских монастырей ему подведомственны. Жить же, вероятно, продолжает он в Эрфурте. Но вот в 1307 году Эрхарта обвиняют в том, что он поощряет ересь свободного духа, и он принужден оставить свою должность. На общем собрании в Страсбурге в 1307 году ему, видимо, удалось оправдаться, потому что в этот же год он назначен в Богемию, где преобразует богемские монастыри, замещая генерала Ордена. Ему оказано полное доверие и дана неограниченная власть. Влияние его велико и здесь: "Солнце, сияющее в Кёльне, сияет и в городе Праге", говорит в анонимном диалоге того времени "Das ist Meister Eckart Bewirtung" нищий за трапезой.

В 1311 году Экхарта избирают главой немецкой провинции (Верхней Германии и Рейнских стран до Кёльна), но Орден снова посылает его в Париж, где он занимает кафедру в высшей школе. В это время Мейстер Экхарт встречает в Париже представителей вырождающейся мертвой схоластики, которая нашла себе приют во Францисканском Ордене. Они заняты политикой и светскими проблемами. Мейстер Экхарт выступает против них как провозвестник живой религии будущего. Чем независимее и свободнее утверждает он свое учение, тем враждебнее по отношению к нему становится традиционная мысль.

С 1312 по 1320 год Экхарт занимает кафедру Страсбургской богословской школы Ордена.

Это была пора, когда молодая Германия и особенно прирейнские страны вступали в новую, самобытную жизнь. Союз городов укрепил чувство личной независимости; борьба между королем и папой освободила народную мысль. Расцветает новое искусство. Краски его ярки, формы исполнены сильного душевного движения; реализм чувственный органически сочетается с реализмом мистическим. Все напряжено от избытка духовных сил: от этого образы часто так нелепы, нескладны, подчас смешны и в то же время полны такой подлинной силы, силы земли и неба. Как отрок, вышедший из детства и становящийся мужем, теряет детскую прелесть свою и нелепо проявляет свое пробуждающееся "я", так и дух того народа, освобождаясь от оков старой, застывшей в формах культуры, начинал новую индивидуальную жизнь. И индивидуальная свобода эта была сперва в ущерб внешней красоте, достоянию и дару старой женственной культуры. Мужественный дух Германский по-новому глубоко почувствовал землю, захватил глубоко борозду, и мы видим, как возникают в искусстве и в жизни новые образы, как бы под напором сильного тока духовной жизни, точно вихрь поднял их из глубины. И все они говорят об одном, полны и преисполнены одного. Камни соборов исповедуют ту же мысль, что и Экхарт.

Этот дух проявляется в свободных религиозных общинах в мистических учениях. Народ сознает себя. Живая христианская мысль касается душ. Душа узнает в себе Христа.

Мейстер Экхарт был средоточием, где скрещивались духовные лучи того времени и вспыхивали огнем.

Он был величайшим богословом и проповедником Германии, но и в других странах, куда не доходил его голос, учение его распространялось через переписанные латинские и немецкие проповеди. Не только в своем Ордене и в школах проповедовал Экхарт, но все сословие призывал он к участию в высокой религиозной жизни. В женских монастырях, в домах бегинок, среди мирян звучали его немецкие проповеди. Он создал новый язык, ибо первым заговорил на родном языке о глубинах мистической и философской мысли.

Правда, и до него встречаем мы подобные попытки в сочинениях Метхильды Магдебургской и в песне о триединстве, но все это ничтожно по сравнению с творчеством Экхарта. Пластичность, простота и ясность языка достигли у него такой законченности, что в этом направлении мистики последующих времен уже не могли дать ничего нового. С бесстрашной простотой подходит он в упор к предметам самым тонким и трудным. Смело создает он слова, передающие отвлеченнейшие понятия; не боится привести тут же сравнение из повседневной жизни; делает слушателей как бы свидетелями внутреннего роста мысли своей. Вопрошает, отвечает, и строгая логика его исполнена живого огня. Он всегда неожидан; чувствуется, с какой страстью хочет он сделать каждого участником той высокой свободы и радости, которые открылись ему. Желая сделать мысли свои доступными, он при этом никогда не низводил их до уровня толпы; он хотел каждого поднять до себя. Часто слышим мы, как, предвидя трудности какого-либо толкования, он убедительно просит: "Будьте теперь внимательны, поймите меня теперь хорошенько!"

Оттого, что он всегда горит в этом огне, который сжигает все, что не есть безусловное, подлинное перед лицом вечности, - строг его голос. Это не его строгость. Это строгость вечности, говорящей через него. Это не ригоризм аскета, который требует от других того, над чем мучается сам. Он не устает сражаться с тем духом "мещанства", который может проявляться во всех областях и всюду, даже в мирах духовных ищет удобного успокоения на догмате благополучия, и непременно так или иначе добивается для себя маленькой выгоды, признания...

Всякое "прекраснодушие", "расплывчатые чувства", "духовные услады" преследует его насмешка. В конце одной особенно высокой проповеди он вдруг как бы с отчаянием восклицает: "Благо тому, кто понял эту проповедь! Если бы здесь не было никого, я должен был бы сказать ее этой церковной кружке.

Найдутся жалкие люди, которые скажут: я вернусь к себе домой, сяду на свое место, буду есть свой хлеб и служить Богу. Такие никогда не поймут истинной нищеты духом!"

Иногда избыток радости от открывшегося ему познания придает его словам неожиданную смелость.

В одной проповеди Экхарт, отвечая на упрек, что он посвящает толпу в слишком высокие тайны, говорит: "Если не учить невежественных людей, то никто не станет ученым. Затем и учат невежественных, чтобы они из незнающих стали знающими. Затем и врач чтобы исцелять больных. Иоанн пишет Евангелие для всех верующих и также для неверующих, и все же он начинает с самого высокого; что может сказать человек о Боге. А если найдется человек, который неверно поймет такое слово, что же может сделать тот, кто верно преподает верное слово? Не были ли слова Иоанна и слова Господа также часто неверно поняты?"

За такие-то неверно понятые слова Экхарт был осужден церковью.

Религиозные движения, охватившие народ, распространялись среди нищенствующих орденов, среди бегардов и бегинок. Главной Проповедью их было "Царствие Божие внутри человека", единосущность Божия, нищенство духом, новое свободное понимание Евангелия, непосредственно из которого люди черпали учение. Разницу этих учений составляло отношение к церкви. Для одних новая мистическая вера не противоречила церкви, и они оставались в лоне ее (друзья Божии), другие вовсе отвергали ее посредство.

Картину религиозного движения того времени дает нам трактат о сестре Катрей, духовной дочери Мейстера Экхарта из Страсбурга, написанный в 1317 году. Он дает нам не только представление об отношении Экхарта к мистическому учению того времени, но освещает духовный путь самого проповедника.

II.

Если внешние события жизни отвечают внутреннему миру души; если существует таинственное соответствие между внутренним ростом души и текущими нам навстречу внешними явлениями, которые как бы выясняют то, что найдено нами в нас самих, встречу Мейстера Экхарта с сестрой Катрей надо считать величайшим мистическим моментом его жизни. Ибо эта женщина является как бы воплощением самой сущности его души. Как душа его неукротима в своем искании, «одним всецелым умирима», так неукротима , почти яростна эта женщина, отвергавшая на пути своем все, что не есть последнее и безусловное.

Сперва сестра Катрей приходит к Экхарту за наставлениями, как к духовному отцу, затем покидает все, чтобы следовать своему внутреннему пути, голосу Духа Святого, и возвращается к своему наставнику, уже «утвержденная», чтобы посвятить его в глубочайшие тайны, открывшиеся ей.

Когда она приходит к нему в первый раз за наставлениями в духовной жизни, он говорит ей о начале пути, о том, что человек должен почувствовать в себе предвечное начало, то, чем он был и что он есть в Боге, и поняв, судить эту свою жизнь во времени. Для этого, говорит он, нужна нам помощь духовного отца; и как духовный отец, указывает он ей первый путь. Этот первый путь есть очищение — catarsis, как назывался он в древних посвящениях, — покаяние; он объясняет ей пороки и и пути к исправлению и искуплению их. «Это первый совет достойного отца и первый путь. Теперь ты можешь сказать: Господин мой, есть ли это ближайший путь?» И он ответил: нет, но необходимо было, чтобы я указал тебе все это. Тогда она говорит: «Господин мой, укажи мне ближайший путь». Он отвечает: подожди, пока не овладеешь всем этим в самой жизни; подожди, пока не освободишься от всех пороков, и возвращайся ко мне скорее вновь».

Она возвращается к нему, исполнив его советы, и говорит ему: я хочу исполнять все, что вы советуете мне в жизни, в которой я смело хочу умереть. Он дает ей новые указания. Он говорит ей о добродетелях, которые нужно приобрести: о правдивых устах, которые высказывают лишь то, что чувствует сердце, т.-е. о полном соответствии духовной действительности со словом, которое есть воплощение её; ибо ложь есть в духовном мире убийство. Духовный образ, порожденный истинным событием, подкрепляется образом, порожденным правдивым словом; и обратно, столкновение правды с лживым образом порождает пустоту в духовном мире; и ложная пустая форма, сопутствуя человеку, мертвит и цепенит его душу. И так соответствие слов и действительности, вот первое условие духовного свободного роста.

Вторая добродетель — чистое тело. Под этим Экхарт так же разумеет полное соответствие действительности духовной с земным выражением её; цельность направленных к одному сил, целомудрие.

И наконец, душа любящая Бога: «тебе самой должно казаться невероятным, как не разорвется твое сердце от любви к Богу». Это значит, что стремление расшириться до принятия в себя мировой души, должно быть безгранично в нас, так чтобы разрывалось от него наше ограниченное замкнутое «я», наше человеческое сердце.

Все это сестре Катрей чуждо еще и она сомневается, постигнет ли она это когда-нибудь. «Да, делай то, что я указал тебе: оставь все, что омрачает душу твою, чтобы светил тебе свет правды. Тогда душа вновь найдет путь к тому, из чего она изошла».

Когда сестра Катрей в третий раз приходит к духовнику, она требует, чтобы он указал ей ближайший путь к вечному блаженству. И требует настойчиво, не довольствуясь тем, что он говорит ей. «Он сказал: дочь моя, довольно с тебя». Она сказала: не буду я довольна, пока не буду уверена в моем вечном блаженстве. Он сказал: «дочь моя, ты уверена в вечной жизни». Но она опять строго допрашивает его, указал ли он ей ближайший путь? На это отвечает он ей удивительные по глубине и красоте слова: «Его указывают тебе все твари. Все они говорят: иди дальше, к лучшему; мы не Бог. Дочь моя, довольно для тебя в этом поучения». Но ей и этого мало. Тогда он ссылается на слова Иисуса Христа: возьмите крест свой и следуйте за Мной. Он не сказал: возьмите Мой крест и следуйте за Мной. Духовник указывает ей этим на то, что каждый человек должен идти своим путем, ему одному свойственным, который он лишь сам может избрать. «Если сделаешь ты все, что можешь, то должна быть довольна и знай, что будет этим доволен и Бог». Он как бы предлагает ей идти самостоятельно, ибо тому, кто уже на пути, все в жизни является живым указанием; такой человек сам научается понимать голос жизни своей, и все вещи ведут его, говоря «мы не Бог».

И здесь высказывает дочь, впервые свою волю. Она хочет покинуть все, что дается ей через творение. Тогда говорит духовник: ты и меня хочешь покинуть?—«Да, господин мой, если должно мне покинуть всякое творение, то и вас должна я оставить».

Здесь мы видим значительный момент в жизни ученика, когда учитель становится на его пути как бы помехой, сфинксом, который должен быть побежден прежде чем откроется дорога дальше. Духовник становится препятствием, он вопрошает, сомневается, возражает, испытывает. Происходит некая борьба. «Не затевай этого, не дано это женщинам». Она отвечает: «я хорошо знаю, что ни одна женщина не может достичь неба, прежде чем она не станет мужчиной; она должна делать дело мужа и иметь мужественное сердце, полное силы, чтобы противу-стоять себе самой и всем греховным вещам». «И ты считаешь себя настолько сильной? Дивлюсь тому, что ты хочешь страдать еще больше того, чем ты уже страдала». Она говорит о Христе. Она указывает на то, что во всех человеческих страданиях Христа, Божество, которое не страдало, не страдает и страдать не может, ни разу не пришло Ему на помощь. «Я знаю, говорит она, что Христос самый благородный человек, который когда-либо был рожден. Он происходил от семидесяти двух княжеских колен. Он был благороднейшей крови, которую когда-либо могло дать сердце Марии... Чем благороднее человек, тем нежнее. Если бы я стала говорить обо всем, что сознаю о Его благородной жизни во времени, о Его добровольной нищете, то знайте, сердце мое разорвалось бы». И она сознает, что должна страдать больше, чем Он.

Она на той ступени, когда женственная сторона её существа, поскольку эта женственность выражается в искании опоры в другом, превзойдена. Она чувствует в себе мужественное сердце. Мужское начало, не планетарное, а солнечное, не берущее, а дающее; утверждающее себя самого, чтобы все покрыть своим избытком. Начало свободной, добровольной жертвы, начало трагическое. На это трагическое начало указывает она, говоря о Христе, Которому не пришло на помощь Божество. Видит она всю красоту и всю полноту жертвы неискупленной . Её сердце горит любовью, на ней горят Его раны. Добровольно жаждет она разделить Его страдания. Уже ей не нужны указания извне. Ведет ее тот огонь, что горит в ней самой, ведет ее одна воля отдать себя, ведет ее свобода. «Знайте, пока я жива, хочу я следовать совету Духа Святого!» Духовник прекословит ей, напоминается ей добродетель послушания. Она говорит: «Я хочу быть послушной до смерти». «Кому?» «Христу, Отцу Небесному, которому Иоанн был послушен в пустыне, и Мария Магдалина , и Мария Египетская, и Мария Саломея ». Не случайно говорит она здесь о пустыне, сознавая свое одиночество. Он сказал: «Кажется мне, что ты никогда не будешь следовать моим советам». Она сказала: «Это правда, я от души жалею, что следовала совету людей и противилась совету Духа Святого». Она жестоко упрекает его в том, что он был помехой на её пути. «Это было внушено мне Святым Духом, я не мог советовать тебе иначе». «Горько мне, что ты обвиняешь меня в том, что я помешал тебе». Она сказала: «Да, я обвиняю вас и все творения». «Не права ты в этом; никто не мог помешать тебе, кроме тебя самой. Знай, кого коснется Бог, тому противустоять никто не может, а если бы принялись за это все святые в раю и все проповедники и босоногие на земле, не могли бы они противустоять тому, кого коснулась истина». Он говорит дальше о том, что Христос, Который есть истина, словами и делами проповедывал нищету. Она спрашивает духовника, почему же он так отсоветывает ей это, и он продолжает удерживать ее от её решения, пугая терниями избранного ею пути и её молодостью. И под конец она кричит: «Замолчите, избавьте меня от всех ваших слов. Вы мешали мне, оттого что столько говорили». Она видит в учителе своем врага и чувствует себя в пустыне. Он сказал: «Знай, если бы коснулась тебя истина, не стала бы ты ничего ни откладывать, ни делать, ради меня. Ведь ты же знала, что я только творение. Тем-то и прекрасна истина, что она направляет человека к наивысшему без помощи какого-либо творения. Потому и не должна ты обвинять меня, ибо знай, учитель того, кого коснулась истина, есть Дух Святой. Он ведет того, кто хочет следовать за Ним в наивысшую школу, какая только есть. Там человек узнает в одно мгновенье больше, чем могут наговорить ему все учителя». Она, сказала: «Вы говорите правду».

Духовник должен был идти против её воли, чтобы на новый путь, на путь жертвы она вступила бы сама; он должен был испытать её свободную волю, потому и говорит: «Это было внушено мне Святым Духом, иначе советовать я не мог».

Так она от него уходит.

И когда приходит опять, мы видим ее неудовлетворенной, недовольной собой. Она говорит: «пусть не будет ни ада, ни рая, но я должна идти за Любящим, в той же истинной любви, в которой Он предшествовал мне, и должна следовать за ним до последнего предела, без всякого «почему». Он сказал: «Чего хочешь ты еще? ты уже оставила почет и богатство, друзей, толпу и всякое утешение преходящее от творения». Она сказала: «Господин мой, все это так на словах». Она хочет оставить главное, себя самое. «Повсюду, где нахожу я себя, должна я себя покинуть». Он удивляется, что будучи настолько нежной, она готова столько претерпевать, и просит ее, чтобы принимала она хоть необходимое, когда подают ей Христа ради; а необходимое для тела это хлеб, вода и одежда. На вопрос же её, что необходимо для духа, он отвечает: это быть самым отверженным человеком во Христе, который Один жив. Она сказала: «Да наградит вас Бог; молитесь за меня, чтобы Бог разрешил всем творениям судить меня, как самое последнее творение, и всем людям истязать меня, как они хотят». На этот раз их беседа посвящена страданию. Оно, по их разумению, знак любви Бога к человеку, которого Он зовет к Себе. «Только тот достоин страдания, который всем сердцем желает его». Жалея ее, он пытается умерить её рвение пострадать, но под конец признает её правоту, и они расстаются. «Ну благослови вас Бог и поддержите меня в моем служении Богу», говорит она. — «Навести меня там, где меня встречал».— «С радостью».

Здесь Экхарт посвящает несколько страниц смерти, не телесной смерти, а уничтожению своего отдельного ограниченного «я» в слиянии с «я» Божественным; радостному умиранию в любви, когда исчезают из сознания человека все страдания и труды, что переносило его «я», забывает себя в созерцании великого «Я». «Знайте, кто это нашел, тот мертв до конца». Об этой смерти говорят мисты всех времен. Через таинство рождения, смерти и воскресения проходит все живое: малое зерно, великий мир и дух человеческий. Рождение, смерть и воскресение Бога праздновали люди всех времен. Древние посвященные переживали это таинство в духе, в ритуалах мистерий народ знал его в отображении, во временах года и в мифах. Настало время, когда то, что видели раньше в духе лишь посвященные, свершилось на земле и плотскими глазами увидал каждый рождение, смерть и воскресение Слова, которое стало плотью. Каждому с того времени открыт путь на Голгофу, кто видел, кто слышал, кто возлюбил и пожелал. Лежит перед каждым, открыт свободный путь.

Этим путем идет сестра Катрей.

Она приходит опять к своему духовнику, но он не узнает ее, так она изменилась. «Откуда ты?»— «Из дальних стран».—«Из каких будешь стран?» «Господин мой, разве вы не узнаете меня? По этому признаку вижу я, что не познали вы еще самого себя». Как должны мы понимать эти таинственные слова? Они указывают на глубокую связь души духовника и сестры Катрей. Она уже узнала его; она ждет, чтобы он узнал ее, как себя самого, нашел ее в себе, как часть своей души. Он сказал: «да, я хорошо знаю, что если бы я наиближайшим образом знал себя, как должен был бы знать, то знал бы все творения самым совершенным образом». Человек есть маленький мир, в нем есть все, что есть в большом мире. По мере познавания себя самого, познает он мир; вырастает в мире; находит в себе первообразы всех вещей, всех сочетаний, всех душ. И находит во внешнем мире реальное воплощение всей полноты своего духовного мира. Требование всех мистов «познай самого себя». Этой степени еще не достиг духовник; и когда сестра Катрей рассказывает ему свою жизнь, он смотрит на нее, как на высшее начало, ибо говорит потом своим братьям: «я слышал человека, впрочем не знаю и сомневаюсь: человек ли он или ангел». «Эта душа знает и любит больше, чем все люди, которых я когда-либо видал». А когда сестра открывает ему, что она тот бедный человек, которого он привел к Богу, он восклицает: «ах, я несчастный! как должен я стыдиться перед лицом Божьим, что, нося так давно духовное звание, я так мало проник в божественные тайны». По его просьбе рассказывает она ему о своей жизни, и он восклицает: «слава Богу, что он создал тебя человеком. Теперь ты должна быть вполне довольна. Я был доволен, если бы у моей души был тот же полет, что у твоей». Она сказала: «Полет души моей не знает препятствия, но не знает моя душа и постоянного пребывания в вечности». Сестра Катрей стремится к тому, чтобы жизнь, мысли и чувства запечатлелись навсегда в жизненных силах всего существа её, чтобы все существо её было воистину просветлено и преображено её очищенным, совершенным духом, чтобы дух стал плотью и кровью. Путь очищения она прошла, крещение водой, омовение, стремится к крещению огнем и духом. Но она не видит пути к нему.

Духовник советует ей отрешиться даже от этого самого стремления, дабы погрузиться в полную отрешенность. «Тогда вовлекает ее Бог в божественный свет, и ей мнится, что она одно с Богом. Но когда она возвращается опять к жизни, то она чувствует страдание: «Плохо мне, тесны мне небо и земля». Это земное распятие духа, которому трудно замкнуть себя в форму. Он просит ее сказать ему что-нибудь.

Она говорит: «Я не знаю ничего достаточно ясного, что могла бы высказать», но он настаивает, и она говорит. Она вела такие глубокие речи об обретенной ею чистой божественной правде, что' он сказал: «Этого не знают люди, и не будь я таким начетчиком, и не прочти я это в божественной премудрости, не было бы это известно и мне». Но ей хочется, чтобы он не из книг взял это, а пережил бы это сам.

Когда она приходит к нему в следующий раз: «Порадуйтесь со мной», говорит она, «я стала Богом!»

По совету его она идет в церковь в отдаленный угол. «И случилось с ней тут, что забыла она все, что когда-либо носило имя, и так далеко отошла от себя и от всякого творения, что должны были ее вынести из церкви, и лежала она до третьего дня, и не сомневались, что она умерла. И не будь духовника, ее похоронили бы».

И когда она приходит в себя, и духовник просит сообщить ему, что она узнала, она отвечает: «Что я нашла, того никто не выразит словами». «Все ли есть у тебя, чего ты желаешь?» — «Да, я была утверждена».

Она была посвящена в высшие мировые тайны, пока тело её, покинутое духом, лежало как мертвое три дня. Через эту трехдневную смерть проходили посвящаемые всех мистерий. Не только сознание отходило от тела, но и все жизненные силы покидали его. Они возвращались к нему после трех дней преображенные духом.

Здесь автор снова говорит об этой мистической смерти, после которой человек становится Богоносцем. Он говорит не только о жертве всего преходящего, вещественного, но о жертве своего духовного «я». Когда дух освобождается и получает власть над веществом, великое искушение бывает ему. Он должен второй раз умереть для себя в духе с Иисусом Христом, чтобы ожить в жизни жизни. Люцифер был чистым духом, как и Христос. Но душа Христа в твари обратилась к Творцу, т.-е. принесла себя в жертву. Люцифер жертвы не знает, и в то время, как все творения стремятся к своему первоисточнику, указывая человеку путь к Богу, Люцифер остается замкнутым в себе духом, осужденным тем самым на вечное отлучение от Бога.

Человек же, «умерший до конца», становится чистейшим отражением Божества. В нем заключены все вещи, дела его пребывают в вечности, тело его, исполненное жизни, становится источником беспрерывного блаженства. Через него действует мировая воля, преследуя мировые цели. Ничто приходящее извне не радует его, потому что он сама радость.

После этого рассказывается еще об одном свидании духовника с его дочерью. На этот раз он находит ее в чужой стране. По его просьбе рассказывает она ему о своем внешнем и внутреннем подвижничестве, о своем пути. Её душа достигла вершин чистого созерцания. «Все, что выражается словами и предлагается людям в образах—это только призыв к Богу. Знайте, что в Боге только Бог, знайте, что ни одна душа не сможет возвратиться к Богу, пока не станет Богом, как была Богом раньше, до своего создания».

Он спрашивает ее об аде, чистилище и Царствии Небесном. Ад это состояние души, жившей преходящим, в духовном мире она страдает, отлученная от Бога; чистилище это надежда души на милость Бога, т.-е. путь к духовному миру. На страшном суде каждый человек будет судить себя сам. «Люди, которые пребывали при жизни в божественной сущности (т.-е. жили духовным непреходящим), не изменяются, ибо когда душа расстается с телом, она остается в божественной сущности, поскольку она познавала и любила Бога, а после страшного суда, когда уничтожатся все вещи, сущность души соединится с сущностью тела в сущности божественной». Все это сообщает она ему, жалея о том, что он познает это рассудком, а не как внутреннее переживание. Потом она просит его совета, как ей теперь жить.

И здесь духовник второй раз является искусителем, но уже теперь бессознательно.

Путем земных лишений и страдания человек приходит к духовному блаженству. Страдание—это всегда задержка деятельности какой-либо силы. Она не находит исхода, скопляется и преображается в иную высшую силу и деятельность. Всякая новая высшая форма жизни предполагает жертву низшей. Блаженство—это чувство творчества, деятельности. Потому за жертвой следует блаженство. И это есть плод преодоления первого искушения. Высочайшая жертва, это отказ от достигнутого блаженства. Ради того, чтобы принять на себя страдание других, отказываются от блаженства высшие духи, и избыток силы своей отдают другим, приносят последнюю великую жертву ради меньших братьев.