Полный текст — ДО

Front matter

Изъ всѣхъ сочиненій Гюи де-Мопассана выбраны мною, для изданія ихъ въ русскомъ переводѣ, слѣдующіе лучшіе, по моему мнѣнію, романы, повѣсти и разсказы.

Левъ Толстой.

1893 г. 20 января.

II

Радостная, свободная жизнь настала для Жанны. Она читала, мечтала и гуляла одна по окрестностямъ. Она медленными шагами по дорожкамъ, предаваясь своимъ мечтамъ, или, прыгая, спускалась по извилистымъ оврагамъ, склоны которыхъ были покрыты какъ бы золотымъ руномъ цвѣтущаго терна. Ихъ нѣжный запахъ, усиленный жарою, опьянялъ ее, какъ душистое вино, и при шумѣ далекихъ волнъ, катившихся по морскому берегу, волненіе овладѣвало ею.

Порой ей хотѣлось понѣжиться, и она ложилась на мягкую траву откоса. Порой же, когда при поворотѣ оврага ей случалось вдругъ увидать передъ собой треугольникъ синяго моря, блиставшаго на солнцѣ съ парусомъ вдали, ее охватывала безумная радость, какъ таинственное приближеніе счастья, парившаго надъ нею.

Любовь къ одиночеству овладѣвала ею въ прелести этой свѣжей страны и въ спокойствіи округленныхъ небосклоновъ; она такъ долго просиживала на вершинѣ холмовъ, что случалось, что дикіе кролики, прыгая, мчались мимо ея ногъ.

Часто она принималась бѣгать вдоль кручи, подгоняемая легкимъ береговымъ вѣтеркомъ, вся трепещущая отъ наслажденія тѣмъ, что она могла двигаться безъ устали, какъ рыба въ водѣ или ласточка въ воздухѣ.

Всюду, какъ сѣятель, она разсѣвала воспоминанія,—такія воспоминанія, корни которыхъ сохраняются до самой смерти. Ей казалось, что частицы ея сердца оставались во всѣхъ изгибахъ этихъ овраговъ.

Она со страстью начала купанья. Она уплывала далеко, теряясь изъ вида, сильная, смѣлая, не думая объ опасности. Ей было хорошо въ этой водѣ, холодной, прозрачной и синей, колыхавшей ее, унося вдаль. Она ложилась на спину, скрещивала руки на груди и устремляла взоры въ голубую синеву неба, быстро пересѣкаемую ласточкой или бѣлымъ силуэтомъ морской птицы. Слышался только отдаленный шепотъ волнъ, ударявшихся о валуны, и смутный, почти неуловимый ропотъ земли, скользящей по хребтамъ волнъ. Жанна выпрямлялась и въ порывѣ безумной радости визжала и ударяла руками по водѣ.

Иногда, когда она уплывала слишкомъ далеко, за ней приплывала лодка.

Она возвращалась въ замокъ блѣдная отъ голода, но легкая, живая, съ улыбкой на губахъ и съ глазами, сіявшими отъ радости.

Баронъ, въ свою очередь, мечталъ о крупныхъ сельскохозяйственныхъ предпріятіяхъ; онъ намѣревался дѣлать различные опыты, способствовать прогрессу земледѣлія, испытывать новыя орудія, заводить иностранныя породы скота, и потому часть времени проводилъ въ разговорахъ съ крестьянами, которые качали головой, недовѣрчиво относясь къ его попыткамъ.

Часто онъ отправлялся въ море съ матросами Ипорта.

Осмотрѣвъ окрестные гроты, водопады, вешняки, онъ принимался ловить рыбу, какъ простой морякъ.

Въ тѣ дни, когда дулъ береговой вѣтеръ и полныя паруса мчали по хребтамъ волнъ толстощекія скорлупки лодокъ, длиннымъ сплошнымъ рядомъ преслѣдующія стада макрелей, онъ, дрожащею отъ нетерпѣнія рукой, держалъ лесу, сотрясеніе которой легко чувствуется, какъ скоро попавшаяся рыба начинаетъ биться.

Онъ отправлялся въ лунныя ночи осматривать разставленныя имъ наканунѣ сѣти.

Ему нравился скрипъ мачты, свистящіе шквалы свѣжихъ ночей, и долго пролавировавъ, отыскивая поплавки и оріентируясь то гребнемъ скалы, то шпицемъ колокольни или маякомъ Фекана, онъ любилъ неподвижно слѣдить за лучами восходящаго солнца, при свѣтѣ которыхъ на палубѣ лодки блистала гладкая спина громаднаго перистаго ската или жирное брюхо торбета.

За столомъ онъ съ восторгомъ разсказывалъ о своихъ прогулкахъ, а мама въ свою очередь сообщала ему, сколько разъ она прошлась по длинной правой аллеѣ тополей, той, которая примыкала къ фермѣ Кульяровъ, такъ какъ лѣвая не была достаточно солнечна.

Ей былъ прописанъ моціонъ, и она старательно гуляла. Какъ только разсѣивалась ночная свѣжесть, она выходила, опираясь на руку Розаліи, укутанная мантиліей и двумя шалями, прикрывъ голову шляпой и красивымъ платкомъ.

Волоча лѣвую ногу, нѣсколько болѣе тяжелую, которою по всей длинѣ дорожки она успѣла провести двѣ пыльныхъ борозды, на которыхъ трава уже завяла, она безъ конца начинала свою вѣчную прогулку взадъ и впередъ, отъ угла замка до первыхъ деревцовъ рощи. На обоихъ концахъ этой тропинки она велѣла поставить скамьи, и черезъ каждыя пять минутъ она останавливалась и, обращаясь къ бѣдной терпѣливой дѣвушкѣ, поддерживавшей ее, говорила: „присядемъ, милая, я немного устала“.

И при каждой остановкѣ она оставляла на одной изъ скамей то головной платокъ, то одну, то другую шаль, то, наконецъ, свою мантилію; и все это составляло на обоихъ концахъ аллеи двѣ кучи одежды, которыя Розалія должна была тащить на свободной рукѣ, когда барыня отправлялась завтракать.

Послѣ завтрака баронесса возобновляла свою прогулку болѣе медленнымъ шагомъ и съ болѣе продолжительными отдыхами, причемъ иногда даже засыпала на часокъ въ длиішомъ креслѣ, которое ей выкатывали.

Она называла это „своимъ моціономъ“, выраженіе, такъ же любимое ею, какъ и „моя гипертрофія“.

Врачъ, къ которому она, страдая удушьемъ, обратилась лѣтъ десять тому назадъ, сказалъ ей о гипертрофіи. Съ тѣхъ поръ этотъ терминъ, значеніе котораго она не понимала, засѣлъ у нея въ головѣ. Она упорно заставляла барона, Жанну и Розалію прощупывать біеніе ся сердца, что было совершенно невозможно,—такъ оно заросло жирною грудью; но она ни за что не согласилась дать себя выслушать врачу, изъ опасенія, чтобъ онъ не нашелъ въ ней другія болѣзни; и она говорила о „своей гипертрофіи“ на каждомъ шагу и такъ часто, что казалось, будто эта болѣзнь составляла ея исключительную собственность, на которую остальные смертные не имѣли никакого права.

Баронъ говорилъ „гипертрофія моей жены“, Жанна—„гипертрофія мамы“ какъ бы они говорили „о ея платьѣ, шляпкѣ или зонтикѣ“.

Въ молодости она была очень красива и тоньше тростинки. Провальсировавъ въ объятіяхъ всѣхъ мундировъ Имперіи, она прочла Коринну, вызвавшую у нея слезы, и съ тѣхъ поръ она какъ бы была отмѣчена этимъ романомъ.

По мѣрѣ того, какъ талія ея толстѣла, она предавалась все болѣе поэтическимъ мечтамъ, а когда тучность приковала ее къ креслу, мысль рисовала ей картины нѣжныхъ похожденій, героиней которыхъ была она. У нея были излюбленныя мечты, вѣчно повторявшіяся, подобно тому, какъ музыкальный ящикъ безъ конца повторяетъ одну и ту же арію. Всѣ печальные романсы объ узникахъ и ласточкахъ неизбѣжно вызывали у нея слезы, и она любила даже нѣкоторыя гривуазныя пѣсни Беранже, потому что въ нихъ звучала жалость.

Часто по цѣлымъ часамъ она сидѣла неподвижно, мечтамъ. И Тополя безконечно нравились ей потому, что представляли подходящую декорацію для романовъ ея души; а сосѣдніе лѣса, пустынная равнина и близость моря напоминали ей книги Вальтеръ Скотта, которыя она читала уже нѣсколько мѣсяцевъ.

Въ ненастные дни она оставалась въ своей комнатѣ и пересматривала свои „реликвіи“: старыя письма, письма отца, матери, барона, когда онъ былъ женихомъ, и многія другія.

Она хранила ихъ въ конторкѣ изъ краснаго дерева съ мѣдными сфинксами по угламъ, и особеннымъ голосомъ говорила: „Розалія, дитя мое, принеси мнѣ ящикъ съ моими воспоминаніями“.

Горничная отпирала конторку, вынимала ящикъ, ставила его на стулъ рядомъ съ барыней, которая начинала медленно перечитывать эти письма, одно за другимъ, причемъ по временамъ капли слезъ падали на нихъ.

Иногда Жанна замѣняла Розалію и гуляла съ мамой, которая разсказывала ей воспоминанія своего дѣтства. Молодая дѣвушка узнавала себя въ нихъ, удивляясь сходству мыслей и желаній; каждое сердце воображаетъ, что оно первое трепещетъ отъ наплыва тѣхъ чувствъ, которыми уже бились сердца первыхъ людей и которыя заставятъ биться сердца послѣднихъ мужчинъ и послѣднихъ женщинъ.

Ихъ шаги замедлялись по мѣрѣ разсказа и часто, подъ наплывомъ сильныхъ чувствъ, онѣ останавливались и замолкали на нѣсколько минутъ, и тогда мысль Жанны доканчивала начатыя приключенія, предвкушая будущее, полное радости и надеждъ.

Однажды послѣ обѣда, отдыхая на скамейкѣ въ глубинѣ аллеи, онѣ вдругъ увидѣли толстаго священника, направлявшагося къ нимъ.

Онъ улыбаясь кланялся издали, поклонился еще разъ, когда былъ въ трехъ шагахъ отъ нихъ, и воскликнулъ: „Ну-съ, госпожа баронесса, какъ поживаешь?“ Это былъ мѣстный кюре.

Мама, родившаяся въ вѣкъ философовъ, воспитанная отцомъ мало вѣровавшимъ, въ дни революціи, не посѣщала церковь, хотя любила священниковъ по какому-то религіозному инстинкту, чисто женскому.

Она совсѣмъ забыла аббата Пико, своего кюре, и теперь, увидавъ его, покраснѣла. Она извинилась, что не сообщила раньше о своемъ пріѣздѣ. Но добродушный человѣкъ, по-видимому, не обратилъ на это ни малѣйшаго вниманія. Онъ взглянулъ на Жанну и замѣтилъ ей, что она очень поздоровѣла. Сѣлъ, положилъ шляпу на колѣни и вытеръ лобъ. Онъ былъ очень толстъ, очень красенъ и страшно потѣлъ. Онъ ежеминутно вытаскйвалъ изъ кармана громадный клѣтчатый платокъ, пропитанный потомъ, и проводилъ имъ по лицу и шеѣ, но едва платокъ успѣвалъ погрузиться въ черныя нѣдра одежды, какъ новыя капли появлялись на кожѣ и, падая на черную сутану, обтягивавшую полный животъ, запечатлѣвали маленькими круглыми пятнышками осѣвшую дорожную пыль.

Онъ былъ человѣкъ веселый, терпимый, болтливый,—словомъ, настоящій деревенскій священникъ. Онъ разсказалъ различныя исторіи изъ жизни мѣстныхъ жителей и какъ бы умышленно не замѣтилъ, что эти двѣ его прихожанки не были еще въ церкви, баронесса—по свойственной ей безпечности и индифферентизму, а Жанна—потому, что была очень рада вырваться изъ монастыря, гдѣ религіозные обряды успѣли надоѣсть ей.

Пришелъ баронъ. Въ силу своего пантеизма, онъ былъ равнодушенъ къ догматамъ. Съ аббатомъ, котораго едва зналъ, онъ былъ любезенъ и пригласилъ его отобѣдать съ ними.

Кюре умѣлъ нравиться, благодаря тому безсознательному лукавству, которое даетъ руководство надъ человѣческою душой даже самому ограниченному человѣку, призванному случайностью обстоятельствъ властвовать надъ своими ближними.

Баронесса обласкала его, вѣроятно, въ силу одного изъ тѣхъ сходствъ, которыя сближаютъ родственныя натуры; въ данномъ случаѣ полнокровная фигура и затрудненное дыханіе толстяка нравились ея задыхавшейся тучности.

Къ дессерту онъ началъ весело разсказывать различныя забавныя вещи, свойственныя концу веселыхъ пировъ.

И вдругъ, какъ будто осѣненный счастливою мыслью, онъ воскликнулъ:

— Да, у меня есть новый прихожанинъ, котораго мнѣ нужно представить вамъ; это—виконтъ де Ламаръ.

Баронесса, знавшая по пальцамъ всю мѣстную знать, спросила:

— Онъ изъ семьи Ламаровъ де л’Эра?

Священникъ наклонился:—Да, мадамъ, это сынъ виконта Жана де Ламара, умершаго въ прошломъ году.

Тутъ мадамъ Аделаида, особенно любившая аристократію, осыпала его цѣлымъ потокомъ вопросовъ и узнала, что для уплаты долговъ отца молодой человѣкъ продалъ свой фамильный замокъ и устроился на одной изъ трехъ фермъ, которыми владѣлъ въ Этуванѣ. Его владѣнія доставляли ему всего отъ пяти до шести тысячъ ливровъ годового дохода; но виконтъ былъ экономенъ, благоразуменъ и намѣревался прожить просто два или три года въ этомъ скромномъ домикѣ, чтобы скопить необходимыя средства для свѣтской жизни и женитьбы, не входя въ долги и не закладывая своихъ фермъ.

Кюре прибавилъ:—Это очень хорошій молодой человѣкъ, вполнѣ приличный и скромный. Но онъ здѣсь сильно скучаетъ.

Баронъ сказалъ:—Приведите же его къ намъ; можетъ-быть это можетъ его развлечь.

И заговорили о другомъ.

Когда, послѣ кофе, перешли въ гостиную, священникъ попросилъ позволенія пройтись по саду, такъ какъ имѣлъ обыкновеніе всегда послѣ обѣда дѣлать моціонъ. Баронъ пошелъ съ нимъ, и они медленно принялись ходить взадъ и впередъ вдоль длиннаго бѣлаго фасада замка. Ихъ тѣни, одна тонкая, другая толстая съ грибомъ на головѣ, то росли, то уменьшались, забѣгая и отставая, смотря по тому, шли ли они лицомъ или спиной къ лунѣ. Кюре жевалъ нѣчто вродѣ сигаретки, которую вынулъ изъ кармана. Пользу этого онъ съ откровенностью деревенскихъ жителей объяснялъ тѣмъ, что она помогаетъ отрыжкѣ, а у него пищевареніе довольно тяжелое.

Затѣмъ, взглянувъ на небо, по которому плыла яркая луна, онъ сказалъ: „зрѣлище это никогда не утомляетъ“.

И вернулся проститься съ дамами.

III

Въ слѣдующее воскресенье баронесса и Жанна отправились въ церковь, изъ деликатнаго чувства уваженія къ кюре.

Послѣ обѣдни онѣ подождали. его, чтобы пригласить на завтракъ въ ближайшій четвергъ. Онъ вышелъ изъ алтаря съ высокимъ элегантнымъ молодымъ человѣкомъ, который фамильярно шелъ съ нимъ подъ руку. При видѣ дамъ кюре съ выраженіемъ радостнаго удивленія воскликнулъ:

— Вотъ какъ удачно! Позвольте же мнѣ, баронесса и Жанна, представить вамъ вашего сосѣда, господина виконта де Ламаръ.

Виконтъ поклонился, сказалъ, что онъ давно желалъ имѣть удовольствіе познакомиться съ ними, и принялся развязно говорить, какъ человѣкъ приличный и пожившій въ свѣтѣ. У него была одна изъ тѣхъ счастливыхъ наружностей, о которыхъ мечтаютъ всѣ женщины и которыя непріятны всѣмъ мужчинамъ. Черные вьющіеся волосы обрамляли его гладкій загорѣвшій лобъ; большія брови, правильныя настолько, что казались искусственными, сообщали особенную глубину и нѣжность его темнымъ глазамъ, бѣлокъ которыхъ былъ слегка синеватъ.

Длинныя густыя рѣсницы придавали взгляду то краснорѣчивое выраженіе страстности, которое въ гостиной смущаетъ высокомѣрную красавицу, а на улицѣ заставляетъ дѣвушку въ платкѣ невольно остановиться съ своей корзинкой и обернуться.

Томная прелесть такого взора заставляетъ невольно предполагать глубину мысли и придаетъ особенное значеніе каждому его слову.

Густая борода, блестящая и мягкая, скрывала немного слишкомъ грубую челюсть.

Послѣ обоюдныхъ любезностей они распрощались.

Черезъ два дня Ламаръ сдѣлалъ имъ первый визитъ.

Онъ пріѣхалъ въ то время, когда они пробовали скамейку, устроенную утромъ подъ высокимъ платаномъ передъ окнами гостиной. Баронъ хотѣлъ, чтобы поставили для симметріи такую же скамейку и подъ липой, но мама, врагъ всякой симметріи, не желала этого. Виконтъ склонился на сторону баронессы.

Затѣмъ онъ заговорилъ о мѣстности, считалъ ее очень „живописной“, такъ какъ въ своихъ одинокихъ прогулкахъ, не разъ встрѣчалъ очаровательные „ландшафты“. Иногда его взоръ какъ бы случайно встрѣчался со взоромъ Жанны, и она испытывала странное ощущеніе отъ этого рѣзкаго, минутнаго взгляда, въ которомъ сказывалось и ласковое восхищеніе, и пробуждающаяся симпатія.

Оказалось, что Ламаръ-отецъ, умершій въ предыдущемъ году, зналъ одного изъ близкихъ друзей Культо, родителей мамы; такое открытіе повело къ нескончаемымъ разговорамъ о бракахъ, рожденіяхъ и родствахъ. Баронесса проявила необыкновенную память, возстановляя предковъ и потомковъ различныхъ фамилій и ни на минуту не теряясь въ сложномъ лабиринтѣ родословныхъ.

— Скажите, виконтъ, вы вѣроятно слышали о Сануа де Варфлёръ; старшій сынъ Гонтранъ женился на дѣвицѣ Курсиль, Курсиль де Курвиль, а младшій на моей кузинѣ де ла Рошъ-Оберъ, родственницѣ Крисанжъ. Крисанжъ же былъ другомъ моего отца и, вѣроятно, знакомъ и съ вашимъ батюшкой.

— Да, мадамъ. Это кажется тотъ самый Крисанжъ, который эмигрировалъ, а сынъ его разорился?

— Да, онъ самый. Онъ дѣлалъ предложеніе моей теткѣ, послѣ смерти ея мужа графа д’Эретри, но она отказала ему, потому что онъ нюхалъ табакъ. Кстати, не знаете ли, что сталось съ Вилуазами? Они въ 1813 году покинули Турингію вслѣдствіе различныхъ денежныхъ неудачъ и отправились въ Овернъ, и съ тѣхъ поръ я потеряла ихъ изъ виду.

— Мнѣ помнится, мадамъ, что старый маркизъ умеръ, упавъ съ лошади; одна изъ его дочерей вышла замужъ за англичанина, а другая за нѣкоего Бассоль, купца богатаго, который, говорятъ, соблазнилъ ее.

Такъ и сыпались имена, заученныя съ дѣтства, подслушанныя въ разговорахъ родителей. Браки этихъ одинакихъ по происхожденію фамилій въ ихъ глазахъ получали значеніе крупныхъ общественныхъ событій. Они говорили о людяхъ, которыхъ никогда не видѣли, какъ о хорошихъ знакомыхъ, и эти люди, въ свою очередь, проживая даже въ другихъ странахъ, говорили точно такъ же о нихъ, чувствовали ихъ людьми близкими, друзьями, родственниками въ силу только ихъ принадлежности къ тому же классу, къ той же кастѣ, къ крови одинаковаго достоинства.

Баронъ, довольно дикій по природѣ и по воспитанію, чуждый традицій и предразсудковъ его среды, не зналъ даже сосѣднихъ аристократовъ и освѣдомился на этотъ счеть у виконта.

— О, въ нашемъ округѣ очень мало дворянъ, — отвѣтилъ Ламаръ такимъ тономъ, какъ будто говорилъ, что по побережью мало кроликовъ, и при этомъ онъ пустился въ подробности. Въ ближайшемъ сосѣдствѣ было только три дворянскихъ семьи: маркизъ де Кутлье, нѣчто вродѣ главы нормандской аристократіи, виконтъ и виконтесса де Бризвиль, чистокровные дворяне, но живущіе очень уединенно, и, наконецъ, графъ де Фурвилль, какой-то чудакъ, про котораго говорили, что онъ заставляетъ свою жену умирать съ тоски, а самъ предается всецѣло охотѣ въ своемъ замкѣ Врилетъ, построенномъ на пруду.

Были еще различныя выскочки, которыя терлись между ними и накупили себѣ помѣстья въ разныхъ мѣстахъ, но ихъ виконтъ не зналъ.

Онъ раскланялся и послѣдній взоръ его былъ для Жанны, какъ будто онъ слалъ ей отдѣльное прости, болѣе дружеское и нѣжное.

Баронесса нашла его прелестнымъ и въ особенности очень приличнымъ. На это папа замѣтилъ: „да, конечно, онъ очень хорошо воспитанъ“.

Его пригласили къ обѣду на слѣдующей недѣлѣ. И онъ сталъ часто посѣщать ихъ.

Чаще всего онъ пріѣзжалъ къ четыремъ часамъ, отправлялся къ мамѣ въ ея аллею и предлагалъ ей руку для „ея моціона“. Если Жанна была дома, она поддерживала баронессу съ другой стороны, и они втроемъ медленно шагали взадъ и впередъ по длинной и прямой аллеѣ. Онъ не говорилъ съ молодою дѣвушкой, но его бархатистые черные глаза часто встрѣчались съ глазами Жанны, голубыми какъ лазурный агатъ.

Нѣсколько разъ онъ съ барономъ ходилъ въ Ипортъ.

Однажды вечеромъ на морскомъ берегу къ ннмъ подошелъ дядя Ластикъ и, не покидая своей трубочки, отсутствіе которой было бы удивительнѣе даже пропажи самаго его носа, онъ сказалъ:

— По такому вѣтру, господинъ баронъ, можно было бы завтра махнуть до Этрета и легко вернуться обратно.

Жанна всплеснула руками:

— О, папа, пожалуйста, поѣдемъ!

Баронъ обратился къ Ламару:

— Поѣдете ли и вы съ нами, виконтъ? Мы съѣздили бы туда позавтракать.

И прогулка была рѣшена.

Съ зарей Жана была уже на ногахъ. Она подождала отца, одѣвавшагося дольше ея, и они пошли по росѣ, сперва черезъ равнину, а затѣмъ черезъ лѣсъ, оглашаемый пѣснями птицъ. Виконтъ и дядя Ластикъ сидѣли на кабестанѣ.

Два другихъ матроса помогали при отъѣздѣ. Упираясь плечомъ въ край лодки, мужчины толкали ее изо всѣхъ силъ. Она съ трудомъ двигалась по насыпи голышей. Ластикъ подбрасывалъ подъ киль деревянные катки, пропитанные саломъ, и затѣмъ, занявъ свое мѣсто, протяжно тянулъ свое нескончаемое: „оэ, хопъ“, подъ звуки котораго всѣ принимались толкать лодку.

Когда лодка добралась до склона берега, она вдругъ пошла, чертя дномъ по круглымъ камешкамъ, съ такимъ же шумомъ, какой бываетъ когда рвутъ полотно. Она остановилась какъ разъ у пѣны мелкихъ волнъ, и всѣ размѣстились на лавкахъ; затѣмъ два матроса спустили ее на воду.

Легкій, не перестающій вѣтерокъ скользилъ по поверхности воды и бороздилъ ее. Подняли парусъ, онъ слегка надулся и лодка мирно поплыла, едва качаемая моремъ.

Они начали удаляться. У горизонта небо сливалось съ моремъ. Высокій утесъ справа бросалъ большую тѣнь у своего подножья на склоны, покрытые травой и ярко освѣщенные солнцемъ.

Тамъ, сзади, темные паруса выплывали изъ бѣлой насыпи Фекана, а тамъ, спереди, скала странной формы, закругленная и пробитая насквозь, напоминала своею фигурой громаднаго слона, погружающаго свой хоботъ въ волны. Это—Этрета.

Жанна держалась одною рукой за край лодки; голова ея слегка кружилась отъ качки волнъ, и она глядѣла въ даль; ей казалось, что во всемъ мірѣ только три вещи дѣйствительно прекрасны: свѣтъ, даль и вода.

Всѣ молчали. Дядя Ластикъ, державшій румпель и шкотъ, по временамъ дѣлалъ глотокъ изъ бутылки, которую хранилъ подъ лавкой и не переставая тянулъ свою крохотную трубочку, казавшуюся неистощимой. Изъ нея вѣчно выходила тонкая струя голубоватаго дыма, тогда какъ другая такая же струйка вылетала изъ края его губъ. Никогда не видно было, чтобъ этотъ матросъ зажигалъ свою глиняную трубочку, чернѣе чернаго дерева, или наполнялъ бы ее табакомъ.

Иногда онъ бралъ ее въ руку, вынималъ изо рта и изъ того же края губъ, откуда вылеталъ дымъ, выплевывалъ въ море длинную струю темной слюны.

Баронъ, сидѣвшій спереди, занималъ мѣсто матроса и слѣдилъ за парусомъ. Жанна и виконтъ помѣстились рядомъ, оба нѣсколько смущенные. По какой-то непонятной силѣ они приподнимали одновременно глаза и встрѣчались ими, какъ бы предупреждаемые родствомъ душъ; между ними уже витала та неуловимая и неопредѣленная нѣжность, которая такъ быстро зарождается между двумя молодыми людьми, когда онъ не дуренъ, а она красива. Они чувствовали себя счастливыми, сидя рядомъ, можетъ-быть, потому что думали другъ о другѣ.

Солнце подымалось, чтобы съ высоты лучше осмотрѣть разстилавшееся подъ нимъ море, но оно какъ бы изъ кокетства покрылось легкимъ туманомъ, заволакивавшимъ его отъ лучей солнца. Это былъ прозрачный туманъ, низкій, золотистый, ничего не скрывавшій, но смягчавшій дали. Потомъ солнце кинуло свое пламя и растопило эту блестящую дымку, и когда оно было въ полной силѣ, туманъ испарился и исчезъ, и море, гладкое какъ зеркало, ярко заблистало.

Жанна взволнованная прошептала:—Какъ красиво!—Виконтъ отвѣтилъ:—О, да, очень красиво, прелестно!—Ясная чистота утра пробуждала какъ бы отликъ въ ихъ сердцахъ.

И вдругъ открылась громадная арка Этрета: какъ бы двѣ ноги утеса, ступившія въ море и настолько высокія, что могли служить воротами для прохода кораблей, а впереди возвышался край бѣлой остроконечной скалы.

Они причалили, и въ то время, какъ баронъ, выпрыгнувъ, притягивалъ лодку къ берегу, виконтъ, ухвативъ въ свои объятія Жанну, перенесъ ее на берегъ, такъ чтобъ она не замочила себѣ ногъ, затѣмъ они начали подыматься по каменистому берегу, взволнованные этой внезапной близостью, и слышали, какъ дядя Ластикъ говорилъ барону:—По-моему, все-жь изъ нихъ вышла бы славная парочка.

Въ маленькой гостиницѣ на берегу моря завтракъ былъ очарователенъ. Море приводило въ оцѣпенѣніе голосъ и мысль, и они молчали; но теперь за столомъ они болтали, болтали какъ дѣти на волѣ.

Самыя простыя вещи вызывали въ нихъ нескончаемую веселость.

Дядя Ластикъ, садясь за столъ, бережно положилъ въ шапку свою трубочку, еще дымившуюся, и всѣ засмѣялись. Муха, привлекаемая, вѣроятно, его краснымъ носомъ, не разъ садилась на него; когда онъ прогонялъ ее движеніемъ слишкомъ медленнымъ для того, чтобы поймать, она отправлялась на кисейную занавѣсь, уже испачканную ея сестрицами; и сидя тамъ, она жадно слѣдила за багровымъ выступомъ на лицѣ матроса, и немедленно снова возвращалась на него.

При каждомъ полетѣ мухи раздавался безумный смѣхъ, и когда старикъ, раздосадованный ея щекотаніемъ, воскликнулъ: „ишь какая упрямая“, Жанна и Виконтъ смѣялись до слезъ, задыхаясь и корчась, прикрывая ротъ салфеткой, чтобы не кричать.

Послѣ кофе Жанна замѣтила: —А что, еслибы пойдти прогуляться?—Виконтъ всталъ, но баронъ предпочиталъ отдохнуть здѣсь, на берегу.—Идите, дѣти, погуляйте съ часокъ,—сказалъ онъ.

Они пошли на-прямикъ. Пройдя мимо хижинъ крестьянъ и маленькаго замка, похожаго на большую ферму, они вышли на открытую продолговатую долину.

Движеніе лодки ихъ нѣсколько закачало, нарушило ихъ обычное равновѣсіе, свѣжій соленый воздухъ вызвалъ голодъ, завтракъ развлекъ ихъ и веселость расшевелила ихъ . Они были теперь нѣсколько опьянены и имъ хотѣлось безъ ума бѣгать по полямъ. Въ ушахъ Жанны шумѣло, и она чувствовала себя охваченной новыми, быстро смѣняющимися ощущеніями.

Солнце палило. По обѣимъ сторонамъ дороги спѣлыя хлѣба склонялись подъ жгучими лучами. Кузнечики, безчисленные какъ былинки травъ, надсаживались всюду: и во ржи, и въ пшеницѣ, и въ прибрежныхъ тростникахъ раздавался ихъ однообразный, оглушающій трескъ.

Никакого другого звука не слышалось подъ этимъ небомъ, жаркимъ, желтовато-голубымъ и съ такимъ красноватымъ отливомъ, какой бываетъ у металловъ, слишкомъ близко подносимыхъ къ жаровнѣ.

Увидавъ справа лѣсокъ, они направились туда.

Сжатая двумя откосами, тянулась узкая дорожка, окаймленная высокими деревьями, не проницаемыми для солнца. При входѣ въ лѣсъ ихъ охватила затхлая свѣжесть плѣсени, та сырость, отъ которой пробѣгаетъ дрожь по кожѣ и проникаетъ въ легкія. За недостаткомъ свѣта и движенія воздуха, трава здѣсь не росла и мохъ покрывалъ землю.

Они шли все впередъ.

— Вонъ тамъ можно немножко посидѣть,—сказала она. Два дерева были повалены и потокъ свѣта, пользуясь этимъ промежуткомъ зелени, пригрѣлъ землю, вызвалъ къ жизни траву, одуванчики, ліаны; заставилъ распуститься маленькіе бѣлые цвѣточки, нѣжные какъ легкій туманъ, и наперстянки, толстыя какъ ноготки. Бабочки, пчелы, коренастые шершни, тощіе комары, похожіе на скелеты, мухи, тысячи летающихъ насѣкомыхъ, божьи коровки красныя съ черными пятнами, кузнечики зеленые и черные, рогатые, наполняли, населяли этотъ теплый, свѣтлый уголокъ среди ледяной тѣни массивныхъ деревьевъ.

Они сѣли такъ, что головы ихъ были въ тѣни, а ноги на солнцѣ. Они смотрѣли какъ кишила эта жизнь, вызванная пробившимся лучемъ, и Жанна растроганная повторяла:

— Какъ хорошо, хорошо въ деревнѣ; бываютъ минуты, когда мнѣ хочется стать мухой, бабочкой, чтобы спрятаться въ цвѣтахъ.

Они заговорили о себѣ, о своихъ привычкахъ, вкусахъ, тѣмъ тихимъ, интимнымъ голосомъ, которымъ люди высказываютъ свои задушевныя мысли. Онъ говорилъ, что свѣтъ ему надоѣлъ и онъ усталъ отъ этой пустой жизни, все то же и то же, ничего тамъ не встрѣтишь правдиваго, искренняго.

Свѣтъ! Она желала бы его узнать, хотя заранѣе была увѣрена, что въ немъ хуже, чѣмъ въ деревнѣ.

И чѣмъ сильнѣе сближались ихъ сердца, тѣмъ церемоннѣе они называли другъ друга „monsieur et mademoiselle“, тѣмъ взгляды ихъ болѣе улыбались и смѣшивались; имъ казалось, что новый лучъ доброты проникалъ въ нихъ, любовь ихъ росла, а они интересовались тысячами вещей, о которыхъ они прежде никогда не заботились.

Они вернулись; но оказалось, что баронъ дошелъ пѣшкомъ до пещеры chambre-aux-Demoiselles, находящейся въ скалѣ: они подождали его въ гостиницѣ.

Онъ вернулся только къ пяти часамъ вечера, послѣ продолжительной прогулки по морскому берегу.

Вернулись въ лодку, которая тихо поплыла безъ толчковъ, безъ вѣтра; только изрѣдка налеталъ вѣтерокъ, надувалъ парусъ на минуту, а затѣмъ онъ снова падалъ, какъ тряпка, вдоль мачты. Темная волна казалась мертвой и солнце, истощая весь свой зной, слѣдуя своему пути, медленно приближалось къ ней.

Оцѣпенѣлость моря заставила опять всѣхъ молчать.

Наконецъ, Жанна сказала:

— Какъ бы мнѣ хотѣлось путешествовать.

Виконтъ замѣтилъ:

— Да, но какъ грустно путешествовать одному, надо быть по крайней мѣрѣ вдвоемъ, чтобъ обмѣниваться впечатлѣніями.

Она съ минуту подумала:

— Это правда... Однако, я люблю бродить одна... какъ хорошо мечтать одной!

Онъ продолжительнымъ взглядомъ поглядѣлъ на нее.

— Но можно мечтать и вдвоемъ.

Она опустила глаза. Былъ ли то намекъ? Можетъ быть. Она взглянула на небосклонъ, какъ бы желая проникнуть взоромъ дальше его, и медленнымъ голосомъ сказала:

— Мнѣ хотѣлось бывъ Италію... въ Грецію,—да, въ Грецію... въ Корсику. Тамъ должно быть и дико, и красиво!

Онъ предпочиталъ Швейцарію, за ея озера и шалэ.

Она не соглашалась.

— Нѣтъ, я предпочитаю совсѣмъ новыя страны, какъ Корсика, или же очень древнія, полныя воспоминаній, какъ Греція. Отрадно находить слѣды народовъ, исторію которыхъ мы знаемъ съ дѣтства, видѣть мѣста великихъ событій.

Виконтъ, менѣе экзальтированный, объявилъ:

— Англія привлекаетъ меня больше; это страна очень поучительная.

Затѣмъ они принялись перебирать всѣ страны, отъ полюсовъ до экватора, перечислять ихъ удовольствія, восторгаясь воображаемыми пейзажами и невѣроятными нравами нѣкоторыхъ народовъ, какъ китайцевъ и лапландцевъ; и въ концѣ концовъ они пришли къ тому заключенію, что самая прекрасная страна въ мірѣ — Франція, съ ея умѣреннымъ климатомъ, свѣжимъ лѣтомъ и мягкою зимой, богатыми полями, зелеными лѣсами, тихими большими рѣками и ея поклоненіемъ искусству, не существовавшимъ нигдѣ съ цвѣтущимъ временемъ господства Аѳинъ.

Затѣмъ они умолкли.

Низкое солнце казалось кровавымъ, и длинная, яркая, ослѣпительная полоса тянулась отъ края моря до борозды, оставляемой лодкой.

Вѣтеръ утихъ, малѣйшая рябь исчезла, неподвижный парусъ краснѣлъ. Безпредѣльная тишина, казалось, охватила всю природу, при этой встрѣчѣ двухъ стихій, и море, эта необъятная, чудовищная невѣста, вздымая свое блестящее гибкое чрево, поджидало пламеннаго жениха, спускавшагося къ ней. Онъ ускорилъ свое паденіе, багровѣя какъ бы отъ жажды объятій. И они соединились и мало-по-малу море поглотило его.

Тогда съ края небосклона повѣяло свѣжестью; дрожь пробѣжала по подвижной груди волнъ, какъ будто солнце, исчезая, слало міру прощальный вздохъ успокоенія.

Сумерки тянулись не долго; ночь развернулась полная звѣздъ. Дядя Ластикъ взялся за весла, и при этомъ замѣтили, что море издавало фосфорическій свѣтъ. Жанна и виконтъ, сидя рядомъ, любовались этимъ мерцаніемъ слѣда, оставляемаго лодкой. Они ни о чемъ не думали, безсознательно глядѣли и вдыхали радостно въ себя полною грудью эту чудную ночь. Жанна одною рукой опиралась о скамейку и почувствовала, что ея сосѣдъ, какъ бы случайно, положилъ палецъ на ея руку; она не шевелилась, удивленная, счастливая и смущенная этимъ легкимъ прикосновеніемъ.

Вернувшись вечеромъ въ свою компату, она почувствовала себя странно взволнованной и такой растроганной, что готова была плакать рѣшительно отъ всего. Она взглянула на свои часы и подумала, что эта маленькая пчелка бьется какъ сердце, сердце друга, что она будетъ спутницей всей ея жизни и своимъ быстрымъ и правильнымъ тикъ-такъ будетъ сопровождать всѣ ея радости и горести; она остановила золотую пчелку и поцѣловала ея крылышки. Она готова была цѣловать все безразлично. Она вспомнила, что спрятала на днѣ одного ящика коммода свою старую куклу; отыскала, ее и увидѣла съ тою радостью, которую мы испытываемъ, встрѣтивъ стараго дорогого друга; оиа прижимала ее къ груди и осыпала горячими поцѣлуями размалеванныя щеки и завитыя льняныя кудри игрушки.

И, продолжая держать ее въ своихъ рукахъ, она думала:

— Онъ ли тотъ суженый, о которомъ тысячи тайныхъ голосовъ нашептывали ей, котораго всеблагое Провидѣніе поставило на ея пути? Онъ ли тотъ, кому она посвятитъ всю свою жизнь, какъ существу, созданному для нея? Они ли тѣ два избранника судьбы, чьи ласки, слившись, должны сплотиться, слиться неразрывно и породить любовь?

Она еще не испытывала мятежныхъ порывовъ всего существа, безумныхъ восторговъ, глубокихъ волненій, которыя принимала за страсть; но ей казалось, что оиа начинаетъ любить его; думая о немъ, оиа порой чувствовала, что у нея кружится голова, а думала она о немъ безпрестанно. Его присутствіе волновало ее; встрѣчая его взоръ, она краснѣла и блѣднѣла, и дрожь пробѣгала по ея тѣлу при звукѣ его голоса.

Эту ночь она мало спала.

Тревожная жажда любви все сильнѣе овладѣвала ею. Безпрестанно она заглядывала въ свою душу, гадала по маргариткамъ, облакамъ, монетамъ, бросаемымъ въ воздухъ.

Однажды вечеромъ отецъ сказалъ ей:—Завтра утромъ принарядись.

Она спросила:—Зачѣмъ, папа?

— Это секретъ,—отвѣтилъ онъ.

На слѣдующее утро, спустившись внизъ, свѣжая и вся въ бѣломъ, она нашла столъ гостиной весь покрытый коробками конфектъ, а на стулѣ лежалъ громадный букетъ.

Во дворъ въѣхалъ экипажъ съ надписью: „Лера, кондитеръ въ Феканѣ. Свадебныя угощенія“, и Людивина при помощи поваренка вытаскивала изъ задней дверцы экипажа множество большихъ плоскихъ корзинокъ, отъ которыхъ хорошо пахло.

Появился и виконтъ де Ламаръ въ плотно обтянутыхъ брюкахъ и лакированныхъ сапогахъ, обрисовывавшихъ его маленькую ногу. Въ вырѣзкѣ длиннаго сюртука, стянутаго у таліи, виднѣлись на груди кружева его жабо, а тонкій галстукъ, обмотанный нѣсколько разъ вокругъ шеи, заставлялъ его высоко держать свою красивую темную голову съ отпечаткомъ важнаго благородства.

У него былъ совсѣмъ другой видъ,—тотъ особенный видъ, какой придаетъ нарядъ даже самымъ знакомымъ лицамъ. Жанна, пораженная, смотрѣла такъ, какъ будто видѣла его въ первый разъ; находила его вполнѣ изящнымъ аристократомъ съ головы до ногъ.

Онъ, улыбаясь, поклонился и спросилъ:—Ну-съ, кумушка, готовы ли вы?

— Что? Что такое?—лепетала она.

— Узнаешь сейчасъ,—сказалъ баронъ.

Запряженный экипажъ подъѣхалъ; мадамъ Аделаида, пышно разодѣтая, вышла изъ своей комнаты, поддерживаемая Розаліей, которая такъ была поражена элегантностью Ламара, что папа прошепталъ:—Вотъ, виконтъ, вы, кажется, даже сильно приглянулись нашей горничной.— Онъ покраснѣлъ до самыхъ ушей, притворился, что не слышитъ, и, взявъ большой букетъ, подалъ его Жаннѣ. Она еще больше удивилась. Всѣ четверо сѣли въ экипажъ, и кухарка Людивина, подавая для поддержанія силъ баронессѣ чашку холоднаго бульона, объявила:—Ну-съ, сударыня, подумаешь, настоящая свадьба.

Изъ экипажа всѣ вышли въ Инортѣ, и по мѣрѣ того, какъ они шли по улицѣ, матросы въ праздничныхъ одеждахъ, еще измятыхъ, выходили изъ своихъ домовъ, кланялись, пожимали руку барону и шли за ними, какъ бы въ процессіи.

Виконтъ предложилъ Жаннѣ руку, и они пошли впереди всѣхъ.

Подойдя къ церкви, всѣ остановились; появился пѣвчій-мальчикъ съ большимъ серебрянымъ крестомъ и за нимъ другой съ чашёй святой воды и кропиломъ.

За ними прошли три старыхъ пѣвчихъ, изъ нихъ одинъ хромалъ, музыкантъ и, наконецъ, кюре съ эпитрахилью, крестообразно сложенной на его толстомъ животѣ. Онъ кивнулъ головой и улыбнулся; затѣмъ, полузакрывъ глаза и нашептывая губами молитву, онъ въ шапочкѣ, надвинутой почти до самого носа, послѣдовалъ за своимъ штабомъ къ морю.

На берегу толпа ожидала вокругъ новой лодки, убранной гирляндами. Ея мачта, парусъ, снасти увѣшаны были лентами, развѣваемыми легкимъ вѣтеркомъ, а на задней части крупными золотыми буквами красовалось имя: „Жанна“.

Дядя Ластикъ, патронъ этой лодки, построенной на деньги барона, выступилъ на встрѣчу шествію. Всѣ матросы мгновенно обнажили головы, а рядъ богомолокъ въ черныхъ мантиліяхъ, спадавшихъ безчисленными складками съ плечъ, пали кругомъ на колѣни при видѣ креста.

Кюре, съ двумя маленькими пѣвчими, сталъ на одномъ краю лодки, тогда какъ на другомъ трое старыхъ пѣвчихъ, грязныхъ, въ бѣлыхъ одѣяніяхъ, съ щетинистыми подбородками, съ важнымъ видомъ и устремивъ глаза на ноты, ревѣли во всю глотку въ тишинѣ свѣтлаго утра.

Каждый разъ, какъ они останавливались, чтобы перевести дыханіе, музыкантъ одинъ продолжалъ мычать на серпентѣ и до того при этомъ надувался, что его маленькіе сѣрые глазки совсѣмъ изчезали въ раздутыхъ жирныхъ щекахъ, даже кожа его лба и шеи точно отдѣлялась отъ мяса.