Бригадир

Front matter

Действующие лица

Действие первое

ЯВЛЕНИЕ I

Так ежели Бог благословит, то двадцать шестое число быть свадьбе.

Helas!

Очень изрядно, добрый сосед. Мы хотя друг друга и недавно узнали, однако это не помешало мне, проезжая из Петербурга домой, заехать к вам в деревню с женою и сыном. Такой советник, как ты, достоин быть другом от армии бригадиру, и я начал уже со всеми вами обходиться без чинов.

Для нас, сударь, фасоны не нужны. Мы сами в деревне обходимся со всеми без церемонии.

Ах, мать моя! Да какая церемония меж нами, когда хочет он выдать за нашего Иванушку дочь свою, а ты свою падчерицу, с Божиим благословением? А чтоб лучше на него, господа, положиться было можно, то даете вы ей и родительское свое награждение. На что тут церемония?

Ах, сколь счастлива дочь наша! Она идет за того, который был в Париже. Ах, радость моя! Я довольно знаю, каково жить с тем мужем, который в Париже не был.

Madame! я благодарю вас за вашу учтивость. Признаюсь, что я хотел бы иметь и сам такую жену, с которою бы я говорить не мог иным языком, кроме французского. Наша жизнь пошла бы гораздо счастливее.

О Иванушка! Бог милостив. Вы, конечно, станете жить лучше нашего. Ты, слава Богу, в военной службе не служил, и жена твоя не будет ни таскаться по походам без жалованья, ни отвечать дома за то, чем в строю мужа раздразнили. Мой Игнатий Андреевич вымещал на мне вину каждого рядового.

Жена, не все ври, что знаешь.

Полно, соседушка. Не греши, ради Бога. Не гневи Господа. Знаешь ли ты, какую разумную сожительницу имеешь? Она годится быть коллегии президентом. Вот как премудра Акулина Тимофеевна.

Премудра! Вот-на, соседушка! Ты, жалуя нас, так говорить изволишь, а мне кажется, будто премудрость ее очень на глупость походит. Иное дело твоя Авдотья Потапьевна. О! я сказать ей могу, в глаза и за глаза, что ума у нее целая палата. Я мужчина и бригадир, однако ей-ей рад бы потерять все мои патенты на чины, которые купил я кровию моею, лишь бы только иметь разум ее высокородия.

Dieu! Сколько прекрасных комплиментов, батюшка! тесть! матушка! теща! А сколько умов, голова головы лучше.

А я могу и о тебе также сказать, дорогой зятюшка, что в тебе путь будет. Прилежи только к делам, читай больше.

К каким делам? Что читать?

Читать? Артикул и устав военный; не худо прочесть также инструкцию межевую молодому человеку.

Паче всего изволь читать уложение и указы. Кто их, будучи судьею, толковать умеет, тот, друг мой зятюшка, нищим быть не может.

Не худо пробежать также и мои расходные тетрадки. Лучше плуты-люди тебя не обманут. Ты тамо не дашь уже пяти копеек, где надобно дать четыре копейки с денежкой.

Боже тебя сохрани от того, чтоб голова твоя наполнена была иным чем, кроме любезных романов! Кинь, душа моя, все на свете науки. Не поверишь, как такие книги просвещают. Я, не читав их, рисковала бы остаться навеки дурою.

Madame, вы говорите правду. О! Vous avez raison. Я сам, кроме романов, ничего не читывал, и для того-то я таков, как вы меня видите.

Для того-то ты и дурак.

Mademoiselle, что вы говорить изволите?

То, что я о вас думаю.

А что бы это было? Je vous prie, не льстите мне.

Оставь ее, зятюшка. Она, не знаю о чем-то, с ума сходит.

О! это пройдет. У меня жена перед свадьбою недели полторы без ума шаталась; однако после того лет десятка с три и таком совершенном благоразумии здравствует, что никто того и приметить не может, чтоб она когда-нибудь была умнее.

Дай Бог тебе, батюшка, здоровье. Продли Бог долгие твои веки; а я, с тобой живучи, ума не потеряла.

Всеконечно, и мне весьма приятно, что дочь моя иметь будет такую благоразумную свекровь.

Для чего моей падчерице и не быть вашею снохой? Мы все дворяне. Мы все равны.

Она правду говорит. Мы равны почти во всем. Ты, любезный друг и сват, точно то в военной службе, что я в статской. Тебе еще до бригадирства распроломали голову, а я до советничества в Москве ослеп в коллегии. В утешение осталось только то, что меня благословил бог достаточком, который нажил я в силу указов. Может быть, я имел бы свой кусок хлеба и получше, ежели бы жена моя не такая была охотница до корнетов, манжет и прочих вздоров, не служащих ни к временному, ни к вечному блаженству.

Неужели ты меня мотовкой называешь, батюшка? Опомнись. Полно скиляжничать. Я капабельна с тобою развестись, ежели ты еще меня так шпетить станешь.

Без власти Создателя и Святейшего Синода развестись нам невозможно. Вот мое мнение. Бог сочетает, человек не разлучает.

Разве в России Бог в такие дела мешается? По крайней мере, государи мои, во Франции Он оставил на людское произволение — любить, изменять, жениться и разводиться.

Да то во Франции, а не у нас, правоверных. Нет, дорогой зять, как мы, так и жены наши, все в руце создателя. У него все власы главы нашея изочтены суть.

Вить вот, Игнатий Андреевич, ты меня часто ругаешь, что я то и дело деньги да деньги считаю. Как же это? Сам Господь волоски наши считать изволит, а мы, рабы Его, мы и деньги считать ленимся, — деньги, которые так редки, что целый парик изочтенных полосой насилу алтын за тридцать достать можно.

Враки. Я не верю, чтоб волосы были у всех считаны. Не диво, что наши сочтены. Я — бригадир, и ежели у пяти классов волосов не считают, так у кого же и считать их Ему?

Не греши, мой батюшка, ради Бога, У него генералитет, штаб и обер-офицеры в одном ранге.

Ай, жена! Я тебе говорю, не вступайся. Или я скоро сделаю то, что и впрямь на твоей голове нечего считать будет. Как бы ты бога-то узнала побольше, так бы ты такой пустоши и не болтала. Как можно подумать, что Богу, Который всё знает, неизвестен будто наш табель о рангах? Стыдное дело.

Оставьте такие разговоры. Разве нельзя о другом дискюрировать? Выбрали такую сурьезную материю, которую я не понимаю.

Я и сам, матушка, не говорю того, чтоб забавно было спорить о такой материи, которая не принадлежит ни до экзерциции, ни до баталий, и ничего такого, что бы…

Что бы по крайней мере хотя служило к должности судьи, истца или ответчика. Я сам, правду сказать, неохотно говорю о том, о чем разговаривая, не можно сослаться ни на указы, ни на уложенье.

Мне самой скучны те речи, от которых нет никакого барыша. Переменим, свет мой, речь. Пожалуй, скажи мне, что у вас идет людям, застольное или деньгами? Свой ли овес едят лошади или купленный?

C’est plus interessant.

Шутишь, радость. Я почему знаю, что ест вся эта скотина?

Не стыди меня! Матушка Акулина Тимофеевна, люди наши едят застольное. Не прогневайся ли жену мою. Ей до того дела нет: хлеб и овес я сам выдаю.

Так-то у меня мой Игнатий Андреич: ему ни до чего дела нет. Я одна хожу в анбары.

Сокровище, а не женщина! Какие у нее медоточивые уста! Послушать ее только, так раб греха и будешь: нельзя не прельститься.

Что ты это говоришь, сват? Здешняя хозяйка не моей бабе чета.

Хвалю разумное попечение твоей супруги о домашней экономии.

Благодарен я за ее экономию. Она для нее больше думает о домашнем скоте, нежели обо мне.

Да как же, мой батюшка? Вить скот сам о себе думать не может. Так не надобно ли мне о нем подумать? Ты, кажется, и поумнее его, а хочешь, чтобы я за тобою присматривала.

Слушай, жена, мне все равно, сдуру ли ты врешь или из ума, только я тебе при всей честной компании сказываю, чтобы ты больше рта не отворяла. Ей-ей, будет худо!

Моn pere! Не горячитесь.

Что, не горячитесь?

Моn рerе, я говорю, не горячитесь.

Да первого-то слова, черт те знает, я не разумею.

Ха-ха-ха-ха, теперь я стал виноват в том, что вы по-французски не знаете!

Эк он горло-то распустил. Да ты, смысля по-русски, для чего мелешь то, чего здесь не разумеют?

Полно, сударь. Разве ваш сын должен говорить с вами только тем языком, который вы знаете?

Батюшка, Игнатий Андреевич, пусть Иванушка говорит как хочет. По мне все равно. Иное говорит он, кажется, по-русски, а я, как умереть, ни слова не разумею. Что и говорить, ученье свет, неученье тьма.

Конечно, матушка! Кому Бог открыл грамоту, так над тем и сияет благодать его. Ныне, слава Богу, не прежни времена. Сколько грамотей у нас развелось: и то-то, вить кому Господь откроет. Прежде, бывало, кто писывали хорошо по-русски, так те знавали грамматику; а ныне никто ее не знает, а все пишут. Сколько у нас исправных секретарей, которые экстракты сочиняют без грамматики, любо-дорого смотреть! У меня на примете есть один, который что когда напишет, так иной ученый и с грамматикою вовеки того разуметь не может.

На что, сват, грамматика? Я без нее дожил почти до шестидесяти лет, да и детей взвел. Вот уже Иванушке гораздо за двадцать, а он — в добрый час молвить, в худой помолчать — и не слыхивал о грамматике.

Конечно, грамматика не надобна. Прежде нежели ее учить станешь, так вить ее купить ещё надобно. Заплатишь за нее гривен восемь, а выучишь ли, нет ли — Бог знает.

Черт меня возьми, ежели грамматика к чему-нибудь нужна, а особливо в деревне. В городе по крайней мере изорвала я одну на папильоты.

J’en suis d’accord, на что грамматика! Я сам писывал тысячу бильеду, и мне кажется, что свет мой, душа моя, adieu, ma reine можно сказать, не заглядывая в грамматику.

ЯВЛЕНИЕ II

Господин Добролюбов приехать изволил.

Боже мой! Он приехал, а я невеста другому.

Пойдем же навстречу сына друга моего и погуляем с ним по саду.

Не изволите ли и вы проходиться?

Нет, сударь, я останусь здесь. Мне сын ваш сделает компанию.

De tout mon coeur, я с вами наедине быть рад.

Вы, матушка, не изволите ли также прогуляться?

Изволь, изволь, мой батюшка.

А ты по крайней мере сделай компанию своей свекрови.

ЯВЛЕНИЕ III

Мне кажется, сударыня, что ваш сожитель не больше свету знает, сколько для отставного советника надобно.

Вы правду сказали: он ни с кем в жизнь свою не обходился, как с секретарями и подьячими.

Он, я вижу, походит на моего батюшку, который во свой век разумных людей бегал.

Ах, радость моя! Мне мило твое чистосердечие. Ты не щадишь отца своего! Вот прямая добродетель нашего века.

Черт меня возьми, ежели я помышляю его менажировать.

В самом деле, жизнь моя, мне кажется, он не умнее моего мужа, которого глупее на свете и бывают, однако очень редко.

Ваш резонеман справедлив. Скажите ж, сударыня, что вы думаете о моей матери?

Как, радость! В глаза мне это тебе сказать совестно.

Пожалуй, говори, что изволишь. Я индиферан во всем том, что надлежит до моего отца и матери.

Не правда ли, что она свет знает столько же, сколько ваш батюшка?

Dieu! Какой вы знаток в людях! Вы, можно сказать, людей насквозь проницаете. Я вижу, что надобно об этом говорить безо всякой дессимюлации. Итак, вы знаете, что я пренесчастливый человек. Живу уже двадцать пять лет и имею еще отца, и мать. Вы знаете, каково жить и с добрыми отцами, а я, черт меня возьми, я живу с животными.

Я сама стражду, душа моя, от моего урода. Муж мой — прямая приказная строка. Я живу несколько лет с ним здесь в деревне и клянусь тебе, что все способы к отмщению до сего времени у меня отняты были. Все соседи наши такие неучи, такие скоты, которые сидят по домам, обнявшись с женами. А жены их — ха-ха-ха-ха! — жены их не знают еще и до сих пор, что это — дезабилье, и думают, что будто можно прожить на сем свете в полшлафроке. Они, душа моя, ни о чем больше не думают, как о столовых припасах; прямые свиньи…

Pardieu! Поэтому мать моя годится в число ваших соседок; а давно ли вы живете с такою тварью?

Муж мой пошел в отставку в том году, как вышел указ о лихоимстве. Он увидел, что ему в коллегии делать стало нечего, и для того повез меня мучить в деревню.

Которую, конечно, нажил до указа.

При всем том он скуп и тверд, как кремень.

Или как моя матушка. Я без лести могу сказать о ней, что она за рубль рада вытерпеть горячку с пятнами.

Мой урод при всем том ужасная ханжа: не пропускает ни обедни, ни завтрени и думает, радость моя, что будто Бог столько комплезан, что он за всенощною простит ему то, что днем наворовано.

Напротив того, мой отец, кроме зари, никогда не маливался. Он, сказывают, до женитьбы не верил, что и черт есть; однако, женяся на моей матушке, скоро доверил, что нечистый дух экзистирует.

Переменим речь, je vous en prie; мои уши терпеть не могут слышать о чертях и о тех людях, которые столь много на них походят.

Madame! Скажите мне, как вы ваше время проводите?

Ах, душа моя, умираю с скуки. И если бы поутру не сидела я часов трех у туалета, то могу сказать, умереть бы все равно для меня было; тем только и дышу, что из Москвы присылают ко мне нередко головные уборы, которые я то и дело надеваю на голову.

По моему мнению, кружева и блонды составляют голове наилучшее украшение. Педанты думают, что это вздор и что надобно украшать голову снутри, а не снаружи. Какая пустота! Черт ли видит то, что скрыто, а наружное всяк видит.

Так, душа моя: я сама с тобою одних сентиментов; я вижу, что у тебя на голове пудра, а есть ли что в голове, того, черт меня возьми, приметить не могу.

Pardieu! Конечно, этого и никто приметить не может.

После туалета лучшее мое препровождение в том, что я загадываю в карты.

Вы знаете загадывать, grand dieu! Я сам могу назваться пророком. Хотите ли, чтоб показал я вам мое искусство?

Ах, душа моя! Ты одолжишь меня чрезвычайно.

Сперва вы мне отгадайте, а там я вам.

С радостью. Изволь загадывать короля и даму.

Загадал.

Ах, что я вижу! Свадьба! Король женится.

Боже мой! Он женится! Что мне этого несноснее!

А дама его не любит…

Черт меня возьми, ежели и я люблю. Нет, нет сил более терпеть. Я загадал о себе. Ah, madame! Или вы не видите того, что я жениться не хочу?

Вы жениться не хотите? Разве падчерица моя не довольно пленила ваше сердце? Она столько постоянна!

Она постоянна!.. О, верх моего несчастья! Она еще и постоянна! Клянусь вам, что ежели я это в ней, женяся, примечу, то ту же минуту разведусь с нею. Постоянная жена во мне ужас производит. Ah, madame! Ежели б вы были жена моя, я бы век не развелся с вами.

Ах, жизнь моя! Чего не может быть, на что о том терзаться? Я думаю, что и ты не наскучил бы мне лишними претензиями.

Позволь теперь, madame, отгадать мне что-нибудь вам. Задумайте и вы короля и даму.

Очень хорошо. Король трефовый и керовая дама.

Король смертно влюблен в даму.

Ах, что я слышу! Я в восхищении. Я вне себя с радости.

И дама к нему не без склонности.

Ах, душа моя, не без склонности! Скажи лучше, влюблена до безумия.

Я бы жизнь свою, я бы тысячи жизней отдал за то, чтоб сведать, кто эта керовая дама. Вы краснеете, вы бледнеете. Конечно, это…

Ах, как несносно признаваться в своей пассии!

Так это вы…

Я, я сама.

А кто этот преблагололучный трефовый король, который возмог пронзить сердце керовой дамы?

Ты хочешь, чтоб я все вдруг тебе сказала.

Так, madame, так. Я этого хочу, и ежели не я тот преблагополучный трефовый король, так пламень мой к вам худо награжден.

Как! И ты ко мне пылаешь?

Ты керовая дама!

Ты трефовый король!

О счастье! О bonheur!

Может быть, ты, душа моя, и не ведаешь того, что невеста твоя влюблена в Добролюбова и что он сам в нее влюблен смертно.

St… St… Они идут. Ежели это правда, oh, que nous sommes heureux! Нам надобно непременно оставить их в покое, чтоб они со временем в покое нас оставили.

ЯВЛЕНИЕ IV

Вы изволили здесь остаться одни, матушка; я нарочно пришла к вам для того, чтоб вам одним не было скучно.

А я, сударыня, взял смелость проводить ее к вам.

Нам очень здесь нескучно. Мы загадывали в карты.

Мне кажется, mademoiselle, что вы как нарочно сюда, сведать о вашей свадьбе.

Что это значит?

Мы загадывали о тебе, и если верить картам, которые, впрочем, никогда солгать не могут, то брак твой не очень удачен.

Я это знаю и без карт, матушка.

Вы это знаете, на что ж вы рискуете?

Тут никакого риску нет, а есть очевидная моя погибель, в которую ведут меня батюшка и матушка.

Пожалуй, сударыня, на меня вины не полагай. Ты сама знаешь, что я отроду того не хотела, чего отец твой хочет.

На что такие изъяснения? Madame, мы друг друга довольно разумеем; не хотите ли вы сойтиться с компаниею?

Для меня нет ничего комоднее свободы. Я знаю, что все равно, иметь ли мужа или быть связанной.

Да разве вы никогда отсюда вытти не намерены…

Изволь, душа моя.

ЯВЛЕНИЕ V

Они нас оставили одних. Что это значит?

Это значит то, что мой жених ко мне нимало не ревнует.

А мне кажется, что и мачехе твоей не противно б было, если б твоя свадьба чем-нибудь разорвалась.

Это гораздо приметно. Мне кажется, что мы очень некстати к ним взошли.

Тем лучше, ежели этот дурак в нее влюбился, да и ей простительно им плениться.

В рассуждении ее кокетства очень простительно, и она лучшего себе любовника найти, конечно, не может; однако и жалею о батюшке.

О, пожалуй, о нем не тужите. Батюшка ваш, кажется мне, с отменною нежностью глядит на бригадиршу.

Нет. Этого я не думаю. Батюшка мой, конечно, и для того мачехе моей не изменит, чтоб не прогневить бога.

Однако он ведает и то, что бог долготерпелив.

Ежели ж это правда, то кроме бригадирши, кажется мне, будто здесь влюблены все до единого.

Правда, только разница состоит в том, что их любовь смешна, позорна и делает им бесчестие. Наша же любовь основана на честном намерении и достойна того, чтоб всякий пожелал нашего счастия. Ты знаешь, что ежели б мой малый достаток не отвратил отца твоего иметь меня своим, то бы я давно уже был тобою благополучен.

Я тебя уверяла и теперь уверяю, что любовь моя к тебе кончится с жизнию моею. Я все предпринять готова, лишь бы только быть твоей женою. Малый твой достаток меня не устрашает. Я все на свете для тебя снести рада.

Может быть, и достаток мой скоро умножится. Дело мое приходит к концу. Оно давно б уже и кончилось, только большая часть судей нынче взяток хотя и не берут, да и дел не делают. Вот для чего до сих пор бедное мое состояние не переменяется.

Мы долго заговорились. Нам надобно идти к ним для избежания подозрения.

Примечания

Действие второе

ЯВЛЕНИЕ I

Поди сюда, Софьюшка. Мне о многом с тобою поговорить надобно.

О чем изволите, батюшка?

Во-первых, о чем ты печалишься?

О том, батюшка, что ваша воля с моим желанием несогласна.

Да разве дети могут желать того, чего не хотят родители? Ведаешь ли ты, что отец и дети должны думать одинаково? Я не говорю о нынешних временах: ныне все пошло новое, а в моё время, когда отец виноват бывал, тогда дерут сына, а когда сын виноват, тогда отец за него отвечает; вот как в старину бывало.

Слава Богу, что в наши времена этого нет.

Тем хуже. Ныне кто виноват, тот и отвечай, а с иного что ты содрать изволишь? На что и приказы заведены, ежели виноват только один виноватый. Бывало…

А правому, батюшка, для чего ж быть виноватым?

Для того, что все грешны человецы. Я сам бывал судьею: виноватый, бывало, платит за вину свою, а правый за свою правду; и так в мое время все довольны были: и судья, и истец, и ответчик.

Позвольте мне, батюшка, усумнитъся; я думаю, что правый, конечно, оставался тогда виноватым, когда он обвинен был.

Пустое. Когда правый по приговору судейскому обвинен, тогда он уже стал не правый, а виноватый; так ему нечего тут умничать. У нас указы потверже, нежели у челобитчиков. Челобитчик толкует указ на один манер, то есть на свой, а наш брат, судья, для общей пользы, манеров на двадцать один указ толковать может.

Чего ж, наконец, батюшка, вы от меня желаете?

Того, чтобы ты мой указ, идти замуж, толковала не по нашему судейскому обычаю и шла бы за того, за кого я тебе велю.

Я вам должна повиноваться; только представьте себе мое несчастие: я женою буду такого дурака, который набит одними французскими глупостьми, который не имеет ко мне не только любви, ни малейшего почтения.

Да какого ты почтения от него изволишь? Мне кажется, ты его почитать должна, а не он тебя. Он будет главою твоею, а не ты его головою. Ты, я вижу, девочка молодая и не читывала священного писания.

По крайней мере, батюшка, будьте вы в том уверены, что он и вас почитать не будет.

Знаю, все знаю; однако твой жених имеет хорошее достоинство.

Какое, батюшка?

Деревеньки у него изрядные. А если зять мой не станет рачить о своей экономии, то я примусь за правление деревень его.

Я не думаю, чтоб будущий мой свекор захотел вас трудить присмотром за деревнями его сына. Свекровь моя также хозяйничать охотница; впрочем, я ни чрез то, ни чрез другое не выигрываю. Я привыкла быть свидетельницею доброй экономии.

Тем лучше. Ты своего не растеряешь; а это разве малое тебе счастье, что ты иметь будешь такую свекровь, которая, мне кажется, превосходит всякую тварь своими добротами.

Я, по несчастию моему, их в ней приметить еще не могла.

Это все-таки оттого же, что ты девочка молодая и не знаешь, в чем состоят прямые добродетели. Ты не ведаешь, я вижу, ни своей свекрови, ни прямого пути к своему спасению.

Я удивляюсь, батюшка, какое участие свекровь может иметь в пути моего спасения.

А вот какое: вышед замуж, почитай свекровь свою; она будет тебе и мать, и друг, и наставница. А ты её первую по Бозе, угождай во всем быстропроницательным очам её и перенимай у нее все доброе. О таковом вашем согласии и люди на земле возвеселятся, и ангели на небесах возрадуются.

Как, батюшка, неужели ангелам на небесах так много дела до моей свекрови, что они тогда радоваться будут, ежели я ей угождать стану?

Конечно, так. Или думаешь ты, что у Господа в книге животных Акулина Тимофеевна не написана?

Батюшка! Я не ведаю, есть ли в ней она.

А я верую, что есть. Поди ж ты, друг мой, к гостям и как будто от себя выскажи ты своей свекрови будущей, что я, я наставляю тебя угождать ей.

Позвольте мне вам доложить, батюшка, на что это? Не довольно ли того, если я угождать ей буду без всякого высказывания?

Я велю тебе ей высказывать, а не меня выспрашивать. Вот тебе мой ответ. Пошла!

ЯВЛЕНИЕ II

Она не дура, однако со всем ее умом догадаться не может, что я привязан к ее свекрови, привязан очами, помышлениями и всеми моими чувствы. Не знаю, как объявить ей о моем окаянстве. Вижу, что гублю я душу мою, желая соблазнить неблазную. О, грехов моих тяжести! Да хотя бы и она согласилась на мое моление, что сотворит со мною Игнатий Андреевич, который столько же хранит свою супругу, сколько я свою, хотя, впрочем, и не проходило у нас сряду двух часов бессорно? Вот до чего доводит к чужой жене любовь. Выдаю дочь мою против желания за ее сына, для того только, чтоб чаще возмог я по родству видеться с возлюбленною сватьею. В ней нахожу я нечто отменно разумное, которое другие приметить в ней не могут. Я не говорю о её муже. Он хотя и всегда слыл мужиком разумным, однако военный человек, а притом и кавалерист, не столько иногда любит жену свою, сколько свою лошадь… А! да вот она идёт.

ЯВЛЕНИЕ III

Ох!

О чем ты, мой батюшка, вздыхаешь?

О своем окаянстве.

Ты уже и так, мои батюшка, с поста и молитвы скоро на усопшего походить будешь, и долго ли тебе изнурять свое тело?

Ох, моя матушка! Тело мое еще не изнурено. Дал бы Бог, чтоб я довел Его грешным моим молением и пощением до того, чтоб избавилося оно от дьявольского искушения: не грешил бы я тогда ни на Небо, ни пред тобою.

Передо мною? А чем ты, грешишь предо мною?

Оком и помышлением.

Да как это грешат оком?

Я грешу пред тобою, взирая на тебя оком…

Да я на тебя смотрю и обем. Неужели это грешно?

Так-то грешно для меня, что если хочу я избавиться вечныя муки на том свете, то должен я на здешнем походить с одним глазом до последнего издыхания. Око мое меня соблазняет, и мне исткнуть его необходимо должно, для душевного спасения.

Так ты и вправду, мой батюшка, глазок себе выколоть хочешь?

Когда все грешное мое тело заповедям сопротивляется, так, конечно, и руки мои не столь праведны, чтоб они одни взялися исполнять писание; да я страшусь теплыя веры твоего сожителя, страшусь, чтоб он, узрев грех мой, не совершил на мне заповеди Божией.

Да какой грех?

Грех, ему же вси смертные поработилися. Каждый человек имеет дух и тело. Дух хотя бодр, да плоть немощна. К тому же, несть греха, иже не может быти очищен покаянием… Согрешим и покаемся.

Как не согрешить, батюшка! Един Бог без греха.

Так, моя матушка. И ты сама теперь исповедуешь, что ты причастна греху сему.

Я исповедуюся, батюшка, всегда в великий пост на первой. Да скажи мне, пожалуй, что тебе до грехов моих нужды?

До грехов твоих мне такая же нужда, как и до спасения. Я хочу, чтоб твои грехи и мои были одни и те же и. чтоб ничто не могло разрушить совокупления душ и телес наших.

А что это, батюшка, совокупление? Я церковного-то языка столько же мало смышлю, как и французского. Вить кого как господь миловать захочет. Иному откроет он и французскую, и немецкую, и всякую грамоту, а я, грешная, и по-русски-то худо смышлю. Вот с тобою не теперь уже говорю, а больше речей твоих не разумею. Иванушку и твою сожительницу почти головою не разумею. Коли больше всех разберу, так это своего Игнатья Андреевича. Все слова выговаривает он так чисто, так речисто, как попугай… Да видал ли ты, мой батюшка, попугаев?

Не о птицах предлежит нам дело, дело идет о разумной твари. Неужели ты, матушка, не понимаешь моего хотения?

Не понимаю, мой батюшка. Да чего ты хочешь?

Могу ли я просить…

Да чего ты у меня просить хочешь? Если только, мой батюшка, не денег, то я всем ссудить тебя могу. Ты знаешь, каковы ныне деньги: ими никто даром не ссужает, а для них ни в чем не отказывают.

Не о деньгах речь идет: я сам для денег на все могу согласиться. Я люблю тебя, моя матушка…

ЯВЛЕНИЕ IV

Bravissimo! Bravissimo!

Что ты, Иванушка, так прыгаешь? Мы говорили о деле. Ты помешал Артамону Власъичу: он не знаю чего-то у меня просить хотел.

Да он, матушка, делает тебе declaration en forme.

Не осуждай, не осужден будеши.

Иванушка! Вытолкуй ты мне лучше, что ты теперь сказал?

Матушка, он с тобою амурится! Разумеешь ли ты хотя это?

Он амурится! И, мой батюшка, что у тебя же на уме!

Черт меня возьми, ежели это не правда.

Перекрестись. Какой божбой ты божишься, опомнись! Вить чертом не шутят. Сложи ручку, Иванушка, да перекрестись хорошенько.

Матушка, я вижу, ты этому не веришь. Да на что он становился на колени?

Я почем знаю, Иванушка. Неужели это для амуру? Ах, он проклятый сын! Да что он это вздумал?

ЯВЛЕНИЕ V

Madamo, я теперь был свидетелем пресмешныя сцены. J’ai pense crever de rire. Твой муж объявил любовь свою моей матушке! Ха-ха-ха-ха!

Не вправду ли?

Ах он, собака! Да что он и вправду затеял? Разве у меня бог язык отнял? Я теперь же все расскажу Игнатью Андреичу. Пускай-ка он ему лоб раскроит по-свойски. Что он это вздумал? Вить я бригадирша! Нет, он плут! Не думай того, чтоб он нашел на дуру!.. Мне, слава Богу, ума не занимать! Я тотчас пойду…

Матушка, постой, постой…

Постой, сударыни!

Да разве ты, матушка, не приметила, что я шутил?

Какая шутка! Вить я слышала, как ты божился.

Он, сударыня, конечно, шутил.

Черт меня возьми, ежели это была не шутка!

Как, ты и теперь так же, батюшка! Что за дьявольщина! Да чему же верить?

Как, сударыня! Вы не можете шутки отделить от сурьезного?

Да нельзя, мать моя: вить он так божится, что мой язык этого и выговорить не поворотится.

Да он, конечно, в шутку и побожился.

Конечно, в шутку. Я знавал в Париже, да и здесь, превеликое множество разумных людей, et meme fort honnetes gens, которые божбу ни во что ставят.

Так ты и заправду, Иванушка, шутил?

Хотите ли вы, чтоб я еще вам побожился?

Да ты, может быть, опять шутить станешь! То-то, ради Бога, не введи ты меня в дуры.

Кстати ли, радость моя! Будь спокойна. Я знаю своего мужа; ежели б это была правда, я сама капабельна взбеситься.

Ну, слава Богу, что это шутка. Теперь душа моя на месте.

ЯВЛЕНИЕ VI

Ты было все дело испортил. Ну ежели бы матушка твоя нажаловалася отцу твоему, вить бы он взбесился и ту минуту увез отсюда и тебя с нею.

Madame! Ты меня в этом простить можешь. Признаюсь, что мне этурдери свойственно; а инако худо подражал бы я французам.

Мы должны, душа моя, о том молчать, и нескромность твою я ничем бы не могла экскюзовать, если б осторожность не смешна была в молодом человеке, а особливо в том, который был в Париже.

О, vous avez raison! Осторожность, постоянство, терпеливость похвальны были тогда, когда люди не знали, как должно жить в свете; а мы, которые знаем, что это такое, que de vivre dans le grand monde, мы, конечно, были бы с постоянством очень смешны в глазах всех таких же разумных людей, как мы.

Вот прямые правила жизни, душа моя. Я не была в Париже, однако чувствует сердце мое, что ты говоришь самую истину. Сердце человеческое есть всегда сердце, и в Париже и в России: оно обмануть не может.

Madame, ты меня восхищаешь; ты, я вижу, такое же тонкое понятие имеешь о сердце, как я о разуме. Mon dieu! Как судьбина милосердна! Она старается соединить людей одного ума, одного вкуса, одного нрава; мы созданы друг для друга.

Без сумнения, мы рождены под одною кометою.

Все несчастие мое состоит в том только, что ты русская.

Это, ангел мой, конечно, для меня ужасная погибель.

Это такой defaut, которого ничем загладить уже нельзя.

Что ж мне делать?

Дай мне в себе волю. Я не намерен в России умереть. Я сыщу occasion favorable увезти тебя в Париж. Тамо остатки дней наших, les restes de nos jours, будем иметь утешение проводить с французами; тамо увидишь ты, что есть между прочими и такие люди, с которыми я могу иметь societe.

Верно, душа моя! Только, я думаю, отец твой не согласится отпустить тебя в другой раз во Францию.

А я думаю, что и его увезу туда с собою. Просвещаться никогда не поздно; а я за то порукою, что он, съездя в Париж, по крайней мере хотя сколько-нибудь на человека походить будет.