Ганц Кюхельгартен

Front matter

Предлагаемое сочинение никогда бы не увидело света, если бы обстоятельства, важные для одного только Автора, не побудили его к тому. Это произведение его восемнадцатилетней юности. Не принимаясь судить ни о достоинстве, ни о недостатках его, и предоставляя это просвещенной публике, скажем только то, что многие из картин сей идиллии, к сожалению, не уцелели; они, вероятно, связывали более ныне разрозненные отрывки и дорисовывали изображение главного характера. По крайней мере мы гордимся тем, что по возможности споспешествовали свету ознакомиться с созданьем юного таланта.

Светает. Вот проглянула деревня, Дома, сады. Всё видно, всё светло. Вся в золоте сияет колокольня И блещет луч на стареньком заборе. Пленительно оборотилось всё Вниз головой, в серебряной воде: Забор, и дом, и садик в ней такие ж. Всё движется в серебряной воде: Синеет свод, и волны облак ходят, И лес живой вот только не шумит.

На берегу далеко вшедшем в море, Под тенью лип, стоит уютный домик Пастора. В нем давно старик живет. Ветшает он, и старенькая кровля Посунулась; труба вся почернела; И лепится давно цветистый мох Уж по стенам; и окна искосились; Но как-то мило в нем, и ни за что Старик его б не отдал. Вот та липа, Где отдыхать он любит, тож дряхлеет. Зато вкруг ней зеленые прилавки Из дерну свежего. В дуплистых норах Ее гнездятся птички, старый дом И сад веселой песнью оглашая. Пастор всю ночь не спал, да пред рассветом Уж вышел спать на чистый воздух; И дремлет он под липой в старых креслах, И ветерок ему свежит лицо, И белые взвевает волоса.

1829 (ДО)

Предлагаемое сочиненіе никогда бы не увидѣло свѣта, естъли бы обстоятельства, важныя для одного только Автора, непобудили его къ тому. Это произведеніе его восемнадцатилѣтней юности. Непринимаясъ судить, ни о достоинствѣ ни о недостаткахъ его, и предоставляя это просвѣщенной публикѣ; скажемъ только то, что многія изъ картинъ сей идилліи къ сожалѣнію неуцѣлѣли; онѣ вѣроятно связывали болѣе нынѣ разрозненные отрывки и дорисовывали изображеніе главнаго характера. Покрайней мѣрѣ мы гордимся тѣмъ, что по возможности споспѣшествовали свѣту ознакомиться съ созданьемъ юнаго таланта

Свѣтаетъ. Вотъ проглянула деревня. Дома, сады. Все видно, все свѣтло. Вся въ золотѣ сіяетъ колокольня И блещетъ лучъ на старинькомъ заборѣ. Плѣнительно оборотилось все Въ низъ головой, въ серебренной водѣ: Заборъ и домъ и садикъ въ ней такіежъ. Все движется въ серебрянной водѣ: Синѣетъ сводъ, и волны облакъ ходятъ, И лѣсъ живой вотъ только нешумитъ.

На берегу далеко вшедшемъ въ море, Подъ тѣнью липъ, стоитъ уютный домикъ Пастора. Въ немъ давно старикъ живетъ. Ветшаетъ онъ и старинькая кровля Посунулась; Труба вся почернѣла; И лѣпится давно цвѣтистый мохъ Ужъ постѣнамъ; и окна искосились; Но какъ то мило въ немъ, и ни за что Старикъ егобъ не отдалъ. Вотъ та липа, Гдѣ отдыхать онъ любитъ, тожъ дряхлѣетъ. За то вкругъ ней зеленыя прилавки Изъ дерну свѣжаго. Въ дуплистыхъ норахъ

Ея гнѣздятся птички, старый домъ И садъ веселой пѣснью оглашая. Пастор всю ночь не спалъ да предъ разсвѣтомъ Ужъ вышелъ спать на чистой воздухъ, И дремлетъ он подъ липой въ старыхъ креслахъ, И вѣтерокъ ему свѣжитъ лицо, И бѣлые взвѣваетъ волоса.

Но кто прекрасная подходитъ? Какъ утро свѣжее горитъ его глаза наводит? Очаровательно стоитъ? Взгляните же, какъ мило будитъ Ея лилейная рука. Его касаяся слегка И возвратиться въ міръ нашъ нудитъ. И вотъ въ полглаза онъ глядитъ, И вотъ съ просонья говоритъ:

О дивный дивный посѣтитель! Ты навѣстилъ мою обитель! Зачмъ же тайная тоска Всю душу мнѣ на сквозь проходитъ И на сѣдаго старика

Твой образъ дивный сдалека Волненье странное наводитъ? Ты посмотри: уже я хилъ, Давно къ живущему остылъ. Себя погребъ въ себѣ давно я; Со дня я на день жду покоя; О немъ и мыслить ужъ привыкъ, О немъ имѣлетъ мой языкъ Чего жъ ты гостья молодая Къ себѣ такъ пламенно влечешъ? Или жилица неба-рая Ты мнѣ надежду подаешъ, На небеса меня зовешъ? О я готовъ, да недостоинъ. Велики тяжкіе грѣхи: И я былъ злой на свѣтѣ воинъ Меня робѣли пастухи; Мнѣ лютые дѣла неновость; Но дьявола отрекся я, И остальная жизнь моя — Заплата малая моя За прежней жизни злую повѣсть

Тоски, смятенія полна,

Сказать — подумала она — Онъ Богъ знаетъ куда заѣдитъ, Сказать ему что онъ вдь бредитъ.

Н онъ въ забвенье погруженъ. Его обьемлетъ снова сонъ Склонясь надъ нимъ она чуть дышитъ. Какъ почиваетъ! какъ онъ спитъ! Вздохъ чуть замѣтный грудь колышетъ; Не зримымъ воздухомъ обвитъ, Его Архангелъ сторожитъ; Улыбка райская сіяетъ, Чело святое осѣняетъ.

Вотъ онъ открылъ свои глаза: Луиза, тыль? мнѣ снилось.... странно.... Ты поднялась шалунья рано; Еще не высохла роса. Сего дня кажется туманно.

Нѣтъ дѣдушка свѣтло, сводъ чистъ; Сквозь рощу солнце свѣтитъ ярко; Не колыхнется свѣжій листъ И по утру уже все жарко.

Узнаетель зачмъ я къ вамъ? — У насъ сего дня будетъ праздникъ. У насъ ужъ старый Лодельгамъ Скрыпачь, съ нимъ Фрицъ проказникъ, Мы будемъ ѣздить по водамъ… Когда бы Ганцъ“.... Добросердечный Пасторъ съ улыбкой хитрой ждетъ, О чемъ разказъ свой поведетъ Младенецъ рѣзвой и безпечной.

Вы дѣдушка вы можете помочь Одни, неслыханному горю: Мой Ганцъ страхъ боленъ; день и ночь Все ходитъ къ сумрачному морю; Все не понемъ, всему не радъ, Самъ говоритъ съ собой, къ намъ скученъ Спросить — отвѣтитъ не впопадъ И весь ужасно какъ измученъ. Ему зазнаться ужъ съ тоской — Да эдакъ онъ себя погубитъ. При мысли я дрожу одной: Быть можетъ недоволенъ мной; Быть можетъ онъ меня нелюбитъ. — Мнѣ это — въ сердце ножъ стальной. Я васъ просить мой Ангелъ смѣю....

И кинулась къ нему на шею, Стѣсненной грудью чуть дыша; И вся зардѣлась, вся смѣшалась Моя красавица душа; Слеза на глазкахъ показалась… Ахъ какъ Луиза хороша!

Не плачь, спокойся другъ мой милой! Вдь стыдно плакать наконецъ Духовный молвилъ ей отецъ. — Богъ намъ даритъ терпѣнье, силы; Съ твоей усердною мольбой, Тебѣ ни въ чемъ онъ неоткажетъ. Повѣрь Ганцъ дышетъ лишъ тобой; Повѣрь онъ то тебѣ докажетъ; За чмъ же мыслію пустой Душевный растравлять покой?

Такъ утѣшаетъ онъ свою Луизу Ее къ груди дряхлѣющей прижавъ; Вотъ старая Груда ставитъ кофій Горячій, и весь свѣтлый какъ янтарь. Старикъ любилъ на воздухѣ пить кофій Держа во рту черешневой чубукъ. Дымъ уходилъ и кольцами ложился. И призадумавшись Луиза хлѣбомъ Кормила съ рукъ своихъ кота, который

Мурлыча крался слыша сладкій запахъ. Старикъ привсталъ съ цвѣченыхъ старыхъ креселъ Принесъ мольбу и руку внучкѣ подалъ; И вотъ надѣлъ нарядный свой халатъ Весь изъ парчи серебрянной блестящей И праздничный не ношенный колпакъ. — Его въ подарокъ нашему пастору Изъ города ривезъ недавно Ганцъ — И опираясь на плечо уизы Лилейное. Старикъ нашъ вышелъ въ поле. Какой же день! Веселые вились И пѣли жавронки; ходили волны Отъ вѣтру золотаго въ полѣ хлѣба; Сгустились вотъ надъ ними дерева, На нихъ плоды предъ солнцемъ наливались Прозрачныя; вдали темнѣли воды Зеленыя; Сквозь радужный туманъ Неслись моря душистыхъ ароматовъ; Пчела работница срывала медъ Съ живыхъ цвѣтовъ; рѣзвунья стрекоза Треща вилась; Разгульная въ дали Неслася пѣснь, то пѣснь Гребцовъ удалыхъ. Рѣдѣетъ лѣсъ, видна уже долина, По ней мычатъ игривые стада;

А издали видна уже и кровля Луизина, краснѣютъ черепицы И ярко лучь по краямъ ихъ скользитъ.

Волнуемъ думой непонятной, Нашъ Ганцъ разсѣянно глядѣлъ: На міръ великій необъятной; На свой незнаемой удѣлъ. До селѣ тихій, безмятежной Онъ жизнью радостно игралъ; Душой невинною и нѣжной Въ ней горькихъ бѣдъ не прозрѣвалъ; Земнаго міра уроженецъ, Земныхъ губительныхъ страстей Онъ не носилъ въ груди своей, Безпечный вѣтренный младенецъ. И было . Онъ разрѣзвлялся мило, живо Въ толпѣ дѣтей; не вѣрилъ злу: Предъ нимъ цвѣлъ міръ какъ бы на диво. Его подруга съ дѣтскихъ дней Дитя-Луиза, Ангелъ свѣтлый Блистала прелестью рѣчей; Сквозь кольца русыя кудрей Лукавый взглядъ жегъ непримѣтно; Въ зеленой юбочкѣ сама

Поетъ, танцуетъ ли она — Все простодушно, въ ней все живо, Все дѣтски въ ней краснорѣчиво, На шейкѣ розовой платокъ. Съ груди слетаетъ по немножку; И стройно бѣлой башмачекъ Ее охватываетъ ножку. Въ лѣсу ль играетъ вмѣстѣ съ нимъ — Его обгонитъ, все проникнетъ, Вустъ притаясь съ желаньемъ злымъ Ему вдругъ въ уши громко крикнетъ — И испугаетъ; спитъ ли онъ Ему лицо все разрисуетъ; И звонкимъ смѣхомъ пробужденъ, Онъ покидаетъ сладкій сонъ, Шалунью рѣзвую цлуетъ.

Уходитъ за весной весна. Кругъ дѣтскихъ игръ ихъ сталъ ужъ скроменъ.— Межъ ними рѣзвость невидна; Огонь очей его сталъ томенъ, Она застѣнчиво-грустна. Они понятно угадали Васъ рѣчи первыя любви!

Покуда сладкія печали! Покуда радужные дни! Чегобъ желать съ Луизой милой? Онъ съ ней и вечеръ съ ней и день, Къ ней привлеченъ онъ дивной силой Какъ вѣрно бродящая тѣнь. Полны сердечного участья, Ненаглядятся старики Ихъ простодушные, на счастье Своихъ дѣтей; и далеки Отъ нихъ дни горя, дни сомнѣній, Ихъ осѣняетъ мирный Геній.

Но скоро тайная печал Имъ овладѣла; взоръ туманенъ И часто смотритъ онъ на даль И безпокоенъ весь траненъ. Чего-то смѣло ищетъ умъ; Чего то тайно негодуетъ; Душа въ волненьи темныхъ думъ емъ — то скорбная тоскуетъ; Онъ какъ прикованный сидитъ; На море буйное глядитъ. Въ мечтаньи все кого-то слышитъ

При стройномъ шумѣ ветхихъ водъ. 17 Или въ долинѣ ходитъ думный; Глаза торжественно блестятъ Когда несется вѣтеръ шумный И громы жарко говорятъ; Огонь мгновенный колетъ тучи; Дождя источники горючи Сѣкутся звучно и шумятъ. — Иль въ часъ полночи, въ часъ мечтаній Сидитъ за книгою преданій; И перевертывая листъ Онъ ловитъ буквы въ ней нѣмыя; — Глаголятъ въ нихъ вѣка сѣдые И слово дивное гремитъ. — Часъ углубясь въ раздумьи цѣлой Съ нее и глазъ онъ не сведетъ; Кто мимо Ганца ни пройдетъ; Кто ни посмотритъ скажетъ смѣло Назадъ далеко онъ живетъ. — Чудесной мыслью очарованъ, Подъ дуба сумрачную сѣнь

Идетъ онъ часто въ лѣтній день, Къ чему-то тайному прикованъ Онъ видитъ тайно чью-то тѣнь И къ ней онъ руки простираетъ, Ее въ забвеньи обнимаетъ. —

А простодушна, и одна Луиза-ангелъ, что же? гдѣ же? Ему всмъ сердцемъ предана, Не знаетъ бѣднинькая сна; Ему приноситъ ласки тѣ же; Его ручонкой обовьетъ; Его невинно поцлуетъ; Онъ на минуту растоскуетъ И снова то же запоетъ.

Онѣ прекрасны, тѣ мгновенья Когда прозрачною толпой Далеко, милыя видѣнья Уносятъ юношу съ собой. Но естли міръ души разрушенъ, Забыт счастливый уголокъ, Къ нему онъ станетъ равнодушенъ, И для простыхъ людей высокъ, Онѣ ли юношу наполнятъ? И сердце радостью ль исполнятъ?…

Пока въ жилищѣ суеты, Его подслушаемъ украдкой До селѣ бывшія загадкой Разнообразныя мечты.

Земля класическихъ, прекрасныхъ созиданій, 4И славныхъ дѣлъ, и вольности земля! Аѳины къ вамъ въ жару чудесныхъ трепетаній, 4Душой приковываюсь я! Вотъ отъ треножниковъ до самаго Пирея Кипитъ, волнуется торжественный народъ; Гдѣ рѣчь Эсхинова гремя и пламенѣя 4Все своенравно вслѣдъ влечетъ, Какъ воды шумныя прозрачнаго Иллиса. Великъ сей мраморный изящный Парѳенонъ! Колонъ дорическихъ онъ рядомъ обнесенъ; Минерву Фидій въ немъ переселилъ рѣзцомъ, И блещетъ кисть Парразія, Зевксиса; Подъ портикомъ божественный мудрецъ Ведетъ высокое о дольнемъ мірѣ слово; Кому за доблести безсмертіе готово, 4Кому позоръ, кому вѣнецъ. Фонтановъ стройныхъ шумъ, нестройныхъ пѣсней клики; Съ Восходомъ дня толпа въ Амфитеатръ валитъ, Персидскій Кандисъ весь испещренный блеститъ: 4И вьются легкія туники.

Стихи Софокловы порывисто звучатъ; Вѣнки лавровые торжественно летятъ; Съ медоточивыхъ устъ любимца Эпикура Архонты, воины, служители Амура Спѣшатъ прекрасную науку изучить: Какъ жизнью жить, какъ наслажденье пить. Но вотъ Аспазія несмѣетъ и дохнуть Смятенный юноша, при чорныхъ глазъ сихъ встрѣчѣ. Какъ жарки тѣ уста! какъ пламенны тѣ рѣчи! И темныя какъ ночь, тѣ кудри какъ нибудь 5Волнуясь, падаютъ на грудь, 5На бѣломраморные плечи. Но что при звукѣ чашъ тимпановъ дикой вой? Плющемъ увѣнчаны Вакхическія дѣвы, Бѣгутъ нестройною, неистовой толпой Въ священный лѣсъ, все скрылось, что вы? гдѣ вы?…

Но вы пропали, я одинъ. Опять тоска, опять досада; Хотя бы Фавнъ пришелъ съ долинъ; Хотябъ прекрасная Дріада Мнѣ показалась въ мракѣ сада; О какъ чудесно вы свой міръ

Мечтою Греки населли! Какъ вы его обворожили! А нашъ—и бѣденъ онъ и сиръ И расквадраченъ весь на мили.

И снова новыя мечты Его смѣяся обнимаютъ; Его воздуно подымаютъ Изъ океана суеты.

Въ странѣ гдѣ сверкаютъ живые ключи; Гдѣ чудно сіяя блистаютъ лучи; Дыханіе Амры и розы ночной Роскошно объемлетъ Эфиръ голубой; И въ воздухѣ тучи куреній висятъ; Плоды Мангустана златыя горятъ; Луговъ Кандагарскихъ сверкаетъ коверъ; И смѣло накинут небесный шатеръ; Роскошно валится дождь яркій цвѣтовъ, То блещутъ, трепещутъ рои мотыльковъ. Я вижу тамъ Пери: въ забвеньи она Невидитъ, не внемлетъ мечтаній полна. Какъ солнца два, очи небесно горятъ; Какъ Гемасагара такъ кудри блестятъ, Дыханіе лилій серебряныхъ чадъ, Когда засыпаетъ истомленный садъ И вѣтеръ ихъ вздохи развѣетъ порой; А голосъ какъ звуки сиринды ночной; Или трепетанье серебренныхъ крылъ Когда ими звукнетъ рѣзвясь Исразилъ; Иль плески Хиндары таинственныхъ струй; А что же улыбка? А чтожъ поцлуй?

Но вижу какъ воздухъ, она ужъ летитъ, Въ края поднебесны, къ родимымъ спѣшитъ. Постой, оглянися! невнемлетъ она. И въ радугѣ тонетъ, и вотъ невидна. Но воспоминанье міръ долго хранитъ; И благоуханьемъ весь воздухъ обвитъ. 16

Живаго юности стремленья Такъ испстрялися мечты. Порой, небеснаго черты, Души прекрасной впечатлѣнья На немъ лежали; но чего Въ волненьяхъ сердца своего Искалъ онъ думою неясной, Чего желалъ, чего хотѣлъ, Къ чему такъ пламенно летѣлъ Душой и жадною и страстной Какъ будто міръ желалъ обнять; — Того и самъ немогъ понят. Ему казалось душно, пыльно В сей позаброшенной странѣ; И сердце билось сильно, сильно

По дальней, дальней сторонѣ. Тогда когдабъ вы повидали Какъ воздымалась буйно грудь; Какъ взоры гордо трепетали; Какъ сердце жаждало прильнуть Къ своей мечтѣ, мечтѣ неясной; Какой въ немъ пылъ кипѣлъ прекрасной; Какая жаркая слеза Живые полнила глаза.

Отъ Висмара въ двухъ миляхъ та деревня, Гдѣ ограничился лицъ нашихъ міръ. Не знаю какъ теперь, но Люненсдорфомъ Она тогда веселая звалась. Ужъ издали бѣлѣетъ скромный домикъ Вильгельма Бауха, мызника. — давно Женившися на дочери пастора Его состроилъ онъ! Веселой домикъ! Онъ выкрашенъ зеленой краской; крытъ Красивою и звонкой черепицей Вокругъ каштаны старыя стоятъ Нависши вѣтвями, какъ будто въ окна Хотятъ продраться; изъ за нихъ мелькаетъ Решетка изъ прекрасныхъ лозъ, красиво И хитро сдѣлана самимъ Вильгельмомъ; По ней виситъ и змѣйкой вьется хмль; Съ окна протянутъ шестъ, на немъ бѣлье Блистаетъ бѣлое предъ солнцемъ. Вотъ Въ проломъ на чердакѣ толпится стая Мохнатыхъ голубей; протяжно клохчутъ Индѣйки; хлопая встрѣчаетъ день Крикунъ пѣтухъ и подвору вотъ важно

Межъ пестрыхъ куръ, онъ кучи разгребаетъ Зернистыя; Гуляютъ тутъ же двѣ Ручныя козы и рѣзвяся щиплютъ Душистую траву. Давно курился Ужъ дымъ изъ бѣлыхъ трубъ, курчаво онъ Вился и облака пріумножалъ. Съ той стороны гдѣ съ стѣналилась краска И сѣрые торчали кирпичи; Гдѣ древніе каштаны стлали тѣнь, Которую перебѣгало солнце Когда вершину ихъ, вѣтръ рѣзво колыхалъ; Подъ тѣнью тѣхъ деревьевъ вѣчно милыхъ Стоялъ съ утра дубовый столъ, весь чистой Покрытый скатертью и весь уставленъ Душистой яствой: жолтый вкусный сыръ; Редисъ и масло въ фарфоровой уткѣ; И пиво, и вино, и сладкой бишефъ, И сахаръ, и коричневыя вафли, Въ корзинѣ спѣлые, блестящіе плоды: Прозрачный гроздъ, душистая малина, И какъ янтарь желтѣющія груши, И сливы синія, и яркій персикъ, Въ затѣйливомъ виднѣлось все порядкѣ. Сегодня праздновалъ живой Вильгельмъ

Рожденье дорогой своей супруги, Съ пасторомъ и драгими дочерьми Луизой старшей и меньшою Фанни. Но Фанни нѣтъ, она давно пошла Звать Ганца и невозвращалась. Вѣрно Онъ гдѣ нибудь опять въ раздумьи бродитъ; А милая Луиза все глядитъ Внимательно на темное окно Сосѣда Ганца; два шага всего вдь Къ нему; но непошла моя Луиза: Чтобъ незамѣтилъ онъ въ ея лицѣ Тоски докучливой; чтобъ непрочелъ Въ ея глазахъ онъ ѣдкаго упрека. Вотъ говоритъ Вильгельмъ, отецъ Луизѣ: Смотри ты Ганца пожури порядкомъ Зачмъ онъ къ намъ так долго нейдетъ? Вѣдь ты его сама избаловала. И вотъ дитя-Луиза такъ въ отвѣтъ; Боюсь журить прекраснаго я Ганца, И безъ того онъ боленъ, блѣденъ, худъ..... — Что за болѣзнь — сказала мать Живая ерта — не болѣзнь, тоска Незванная къ нему сама пристала; Вотъ женится, и отпадетъ тоска.

Такъ молодой побѣгъ совсѣмъ приглохшій, Опрыснутый дождемъ въ мигъ зацвѣтетъ; И что ж жена, какъ не веселье мужа? Рѣчь умная сѣдой пасторъ примолвилъ Все вѣрь пройдетъ когда захочетъ Богъ И будь во всемъ его святая воля. — Уже два раза онъ изъ трубки выбивалъ Золу, и въ споръ вступалъ съ Вильгельмомъ, Разговорясь про новости Газетъ Прозлой неурожай, про Грековъ и про Турокъ, Про Мисолунги, про дѣла войны, Про славнаго вождя Колокотрони, Про Канинга, про парламентъ, Про бѣдствія и мятежи въ Мадритѣ. Какъ вдругъ уиза вскрикнула и мигомъ Увидя Ганца бросилась къ нему; Воздушный станъ ея обнявши стройный Съ волненьемъ юноша ее поцловалъ. Оборотясь къ нему, вотъ молвитъ асторъ: стыдно Ганцъ забыть своего друга. Да что, коли уже забылъ Луизу — Объ насъ ли старикахъ и думать.“ „Полно Тебѣ все Ганца папинька журить — Сказала Берта — Лучше сядемъ мы

Теперь застолъ, не то простынетъ все: И каша съ рисомъ и виномъ душистымъ И сахарный горохъ, каплунъ горячій Зажаренный съ изюмомъ въ маслѣ. Вотъ За столъ они садятся мирно; И скоро вмигъ вино все оживило И свѣтлое смѣхъ въ душу пролило. Старикъ скрыпачъ и Фрицъ назвонкой флейтѣ Согласно грянули хозяйкѣ въ честь. Всѣ понеслись и закружились въ вальсѣ. Развеселясь румяный нашъ Вильгелмъ Пустился самъ съ своей женой какъ съ павой. Какъ вихорь, несся Ганцъ съ своей Луизой. Въ бурливомъ вальсѣ; и предъ ними міръ Вертѣлся весь въ чудесномъ шумномъ строѣ; А милая Луиза ни дохнуть, Ни посмотрѣть вокругъ не можетъ, вся Въ движеньи потерялась. Ими Неналюбуясь, говоритъ пасторъ: Любезная, прекрасная чета! Мила моя, веселая Луиза, Прекрасенъ, и уменъ, и скроменъ Ганцъ; — Сотворенны они ужъ другъ для друга И счастливо свою жизнь проведутъ;

Благодарю тебя, о Боже милосердый! Что ниспослалъ на старость благодать, Мои продлилъ дряхлѣющія силы — Чтобы узрѣть такихъ, прекрасныхъ внучатъ; Чтобы сказать, прощаясь съ ветхимъ тѣломъ: Прекрасное я видѣлъ на земли.

Съ прохладою, спокойный тихій вечеръ, Спускается; прощальные лучи Цлуютъ гдѣ-гдѣ сумрачное море; И искрами живыми, золотыми Деревья тронуты; и въ далекѣ Виднѣютъ сквозь туманъ морской утесы Всѣ разноцвѣтные; Спокойно все. Пастушьихъ лишъ рожковъ унывный голосъ Несется вдаль съ веселыхъ береговъ; Да тихій шумъ, въ водѣ всплеснувшей рыбы Чуть пробѣжитъ и вздернетъ море рябью; Д ласточка крыломъ черпнувши моря, Круги по воздуху скользя даетъ; Вотъ заблестѣлъ вдали, какъ точка катеръ; А кто же въ немъ, въ томъ катерѣ сидитъ? Сидитъ пасторъ, нашъ старецъ сѣдовласый И съ дорогой супругою Вильгельмъ; А рѣзвая всегда шалунья Фанни Съ удой въ рукахъ, и свѣсившись съ перилъ, Смѣясь, рученкою болтала волны; Возлѣ кормы съ Луизой милой Ганцъ. И долго всѣ въ молчаньи любовались:

Какъ за кормой широкая ходила Волна, и въ брызгахъ огнецвѣтныхъ вдругъ Весломъ разорванная трепетала; Какъ разъяснялась розовая дальность И южный вѣтръ дыханье навѣвалъ; И вотъ пасторъ исполненъ умиленья Проговорилъ: какъ милъ сей Божій вечеръ! Прекрасенъ, тихъ онъ, какъ благая жизнь Безгрѣшнаго; она вдь также мирно Кончаетъ путь и слезы умиленья Священный прахъ прекрасныя кропятъ. Пора и мнѣ ужъ; срокъ назначенъ, И скоро, скоро я не буду вашъ Но эдакъ ли прекрасно опочію...... Всѣ прослезились; Ганцъ, который пѣсню Наигрвалъ на сладостномъ гобоѣ Задумался и выронилъ гобо; И снова сонъ какой-то осѣнилъ Его чело; далеко мчались мысли И чудное на душу атекло. И вотъ ему такъ говоритъ Луиза: Скажи мнѣ Ганцъ, когда еще ты любишъ Меня; когда я пробудить могу Хоть жалость, хоть живое состраданье

Въ душѣ твоей, не мучь меня, скажи Зачмъ одинъ, съ какой-то книгой Ты ночь сидишъ? (мнѣ видно все И окнами вѣдь другъ мы противъ друга) Зачѣмъ дичишься всѣхъ? зачѣмъ грустишъ? О какъ, меня твой грустный видъ тревожитъ! О какъ, меня печаль твоя печалитъ! И тронутый, смутился Ганцъ; Ее къ груди съ тоскою прижимаетъ И брызнула невольная слеза: „Не спрашивай, меня моя Луиза И беспокойствомъ симъ тоски немножь. Когдажъ кажусь погруженъ въ мысли — Вѣр занят и тогда тобой одною И думаю я, какъ бы отвратить Всѣ отъ тебя печальные сомнѣнья; Какъ радостью твое наполнить сердце; Какъ бы души твоей хранить покой; Оберегать твой дѣтскій сонъ, невинный: Чтобы недоброе неприближалось; Чтобы и тѣнь тоски нприкасалась; Чтобъ счастіе твое всегда цвѣло.“ Спустясъ къ нему головкою нагрудь. Въ избыткѣ чувствъ, въ признательности сердца

Нислова вымолвить она неможетъ. — По берегу нсслася лодка плавно И вдругъ причалила всѣ вышли Въ мигъ изъ нее. Ну! берегитесь дѣти. — Сказалъ Вильгельмъ—здсь сыро и роса Чтобъ не нажить несноснаго вамъ кашля. — Дорогой Ганцъ нашъ мыслитъ: чтоже будетъ, Когда услышитъ то, чего изнать бы Не должно ей; и на нее глядитъ И чувствуетъ онъ въ сердцѣ укоризну: Какъ будто бы недоброе что здѣлалъ; Какъ будто бы предъ огомъ лицемѣрилъ.

На башнѣ бьетъ часъ полуночьный. Такъ, это часъ, часъ думъ урочный Какъ Ганцъ одинъ всегда сидитъ! Свѣтъ лампы передъ нимъ дрожитъ И блѣдно сумракъ освѣщаетъ; Какъ бы сомннья разливаетъ; Все спитъ. Ни чей блудящій взоръ На полѣ никого невстрѣтитъ; И какъ далекій разговоръ Волна шумитъ, а мѣсяцъ свѣтитъ. Все тихо, дышетъ ночь одна. Теперь его глубокихъ думъ Не потревожитъ дневный шумъ; Надъ нимъ такаяжъ тишина. —

А что жъ она? — встаетъ она, Садится прямо у окна: Онъ непосмотритъ, непримѣтитъ; А на смотрюсь я на него; Не спитъ для счастья моего!.... Благослови Господь его!

Волна шумитъ; а мѣсяцъ свѣтитъ.

И вотъ надъ нею вьется сонъ И голову невольно клонитъ. Но Ганцъ все также въ мысляхъ тонетъ, Въ глубь ихъ далеко погруженъ.

Все рѣшено. Теперь ужели Мнѣ здѣсь душою погибать? И неузнать иной мнѣ цѣли; И цѣли лучшей не сыскать; Себя обречь безславью въ жертву, При жизни, быть для міра мертву.

Душой ли славу полюбившей Ничтожность въ мірѣ полюбить? Душой ли къ счастью неостывшей Волненья міра неиспить? И въ немъ прекраснаго невстрѣтить? Существованья не отмѣтить?

Зачмъ влечете такъ къ себѣ вы Земли роскошные края? И день и ночь, какъ птицъ напѣвы, Призывный голосъ слышу я; И день и ночь мечтами скованъ, Я вами, вами очарованъ.

Я вашъ! [я] вашъ! изъ сей пустыни Вниду я въ райскіе мѣста; Какъ Пилигримъ бредетъ къ святынѣ, 10 Корабль пойдетъ, забрызжутъ волны; Имъ чувства вслѣдъ веселья полны.

И онъ спадетъ покровъ неясный, Подъ коимъ знала васъ мечта; И міръ прекрасный, міръ прекрасный Отворитъ дивные врата, Привѣтить юношу готовый; И въ наслажденьяхъ вѣчно новый.

Творцы чудесныхъ впечатлній! Рѣзецъ вашъ, кисть увижу я; И вашихъ пламенныхъ твореній Душа исполнится моя; Шумижъ мой океанъ широкій! Неси корабль мой одинокій!

А ты прости мой уголъ тѣсный, И лѣсъ, и поле! лугъ прости! Кропи васъ чаще дождь небесный! И дай Богъ долѣе цвѣсти! По васъ душа какъ будто страждетъ; Въ послѣдній разъ обнять васъ жаждетъ.

Прости мой Ангелъ безмятежный! Чела слезами не кропи! Не предавайсь тоскѣ мятежной И Ганца бѣднаго прости! Не плачь, не плачь я скоро буду; Я возвращусь тебяль забуду…

Кто это позднею порой Ступаетъ тихо, осторожно? Видна котомка за спиной, Посохъ за поясомъ дорожній; На право домикъ передъ нимъ; Налѣво дальняя дорога, Итти путемъ онъ хочетъ симъ И проситъ твердости у Бога. Но мукой тайною томимъ. Назадъ онъ ноги обращаетъ И въ домикъ тотъ онъ поспѣшаетъ.

Одно окно открыто въ немъ; Облокотясь, предъ тѣмъ окномъ Краса-дѣвица почиваетъ; И вѣя вѣтръ надъ ней крыломъ, Ей сны чудесные внушаетъ; И ими милая полна Вотъ улыбается она. Съ душеволненьемъ къ ней подходитъ.... Стѣснилась грудь; дрожитъ слеза.... И на прекрасную наводитъ

Свои блестящіе глаза. Онъ наклонился къ ней, пылаетъ. Ее цлуетъ и стенаетъ.

И вздрогнувъ, быстро онъ бѣжитъ Опять, дорогою далекой; Но мраченъ неспокойный видъ; Но грустно въ сей душѣ глубокой. Вотъ оглянулся онъ назадъ; Но ужъ туманъ окрестность кроетъ, И пуще юноши грудь ноетъ Прощальный посылая взглядъ. Вѣтръ пробудившися суровой Качнулъ зеленою дубровой. Исчезло все въ дали пустой. Сквозь сонъ лишь смутною порой — Готлибъ привратникъ будто слышалъ, Что изъ калитки кто-то вышелъ; Да вѣрный песъ, какъ-бы въ укоръ Пролаялъ звучно на весь дворъ.

Невсходитъ долго свѣтлый вождь. Ненастно утро; на поляны Валятся сѣрые туманы; Звенитъ по кровлямъ частый дождь. Съ зарей красавица проснулась; Сама дивится, что она Проспала ночь всю у окна. Поправивъ кудри улыбнулась; Но противъ воли, взоръ живой, Блеснулъ досадною слезой. Что Ганцъ такъ долго неприходитъ? Он обѣщалъ мнѣ быть чуть свѣтъ. Какой же день! тоску наводитъ; Туманъ густой по полю ходитъ; И вѣтръ свиститъ; а Ганца нѣтъ.

Полна живаго нетерпѣнья. Глядитъ на милое окно: Неотворяется оно. Ганцъ вѣрно спитъ, и сновиднья Ему творятъ любой предметъ; Но день давно ужъ. Рвутъ долины

Ручьи дождя; Дубовъ вершины Шумятъ; а Ганца нѣтъ, какъ нѣтъ.

Ужъ скоро полдень. Непримѣтно Туманъ уходитъ; лѣсъ молчитъ; Громъ въ размышленіи гремитъ Вдали.... Дугою семицвѣтной Горитъ на небѣ райскій свѣтъ; Унизанъ искрами дубъ древній; И пѣсни звонкія съ деревни Звучатъ; а Ганца нѣтъ, какъ нѣтъ.

Чтобъ это значило?… находитъ Злодѣйка грусть; слухъ утомленъ Считать часы.... Вотъ кто-то входитъ И въ дверь.. Онъ! онъ!… ахъ, нѣтъ, не онъ! Въ халатѣ розовомъ, покойномъ Въ цвѣтномъ передникѣ, съ каймой, Приходитъ Берта: „Ангелъ мой! Скажи, что сдѣлалось съ тобой? Ты ночь всю спала безпокойно; Ты вся томна, ты вся блѣдна. Не дождь ли помѣшалъ шумливый? Или ревущая волна?

Или пѣтухъ буянъ крикливый Всю ночь невѣдающій сна? Иль потревожилъ духъ нечистой, Воснѣ покой дѣвицы чистой, Навѣялъ черную печаль? Скажи, тебя всмъ сердцемъ жаль. —

Нѣтъ не мѣшалъ мнѣ дождь шумливый; И ни ревущая волна; И ни пѣтухъ буянъ крикливый; Всю ночь невѣдающій сна; Не эти сны, не тѣ печали, Мнѣ грудь младую взволновали; Не ими духъ мой возмущенъ, Иной мнѣ снился дивной сонъ.

Мнѣ снилось; въ темной я пустынѣ, Вокругъ меня, туманъ и глушь. И на болотистой равнинѣ Нѣтъ мѣста, гдѣ была бы сушь. Тяжелый запахъ; топко, вязко; Что шагъ, то бездна подо мной: Боюся я ступить ногой; И вдругъ мнѣ здѣлалось, такъ тяжко,

Такъ тяжко, что нельзя сказать.... Гдѣ ни возьмись Ганцъ дикій, странный, — Бѣжала кровь струясь изъ раны — Вдругъ началъ надомной рыдать; Но вмѣсто слезъ, лились потоки Какой-то мутныя воды.... Проснулась я: на грудь, на щеки, На кудри русой головы, Бѣжалъ ручьями дождь досадной; И было сердцу неотрадно. Меня предчувствіе беретъ.... И я кудрей невыжимала; И я все утро тосковала; Гдѣ онъ? и что съ нимъ? что нейдетъ?

Стоитъ, качаетъ головою, Разумная предъ нею мать. Ну, дочка! мнѣ съ твоей бѣдою Незнаю какъ ужъ совладать. Пойдемъ къ нему узнаемъ сами; Да будь святая сила съ нами!

Вотъ входятъ въ комнату онѣ; Но въ ней все пусто. Въ сторонѣ

Лежитъ въ густой пыли, томъ давній, Платонъ и Шиллеръ своенравный, Петрарка, Тикъ, Аристофанъ, Да позабытый Винкельманъ; Куски изодранной бумаги; На полкѣ свѣжіе цвѣты; Перо, которымъ полнъ отваги Передавалъ свои мечты; Но на столѣ мелькнуло что-то. Записка!… съ трепетомъ взяла Луиза въ руки, отъ кого-то? Къ кому?… и чтожъ она прочла?.... Языкъ лепечетъ странно пни.. И вдругъ упала на колѣни; Ее кручина давитъ, жжетъ; Гробовый холодъ въ ней течетъ.

Ты посмотри тиранъ жестокій На грусть убитыя души! Какъ вянетъ цвѣтъ сей одинокій, Забытый въ пасмурной глуши! Вглядись, вглядись въ свое творень: Ее ты счастія лишилъ И жизни радость претворилъ Въ тоску ей, въ адское мученье, Въ гнѣздо разоренныхъ могилъ. О какъ она тебя любила! Съ какимъ восторгомъ чувсъ живымъ, Простыя рѣчи говорила! И какъ внималъ рѣчамъ ты симъ! Какъ пламененъ и какъ невиненъ Былъ этотъ блескъ ея очей; Какъ часто ей, въ тоскѣ своей, Тотъ день казался скученъ, длиненъ, Когда раздумью предана, Тебя невидѣла она. И ты ль, и ты ль ее оставилъ? Ты ль отвернулся отъ всего? Въ страну чужую путь направилъ

И для кого? и для чего? Но посмотри тиранъ жестокій: на вс также, подъ окномъ. Сидитъ и ждетъ въ тоскѣ глубокой, Непромелькнетъ [ли] милой въ немъ. Ужъ гаснетъ день; сіяетъ вечеръ; На все наброшенъ дивный блескъ; Прохладной вьется въ небѣ вѣтеръ; Волны чуть слышенъ дальній плескъ. Уже ночь тѣни настилаетъ; Но западъ все еще сіяетъ. Свирѣль чуть льется; а она Сидитъ не движно у окна.

Темнѣетъ, тухнетъ вечеръ красный; Спитъ въ упоеніи земля; И вотъ на наши ужъ поля Выходитъ важно мѣсяцъ ясный. И все прозрачно, все свѣтло; Сверкаетъ море какъ стекло. —

Въ небѣ чудныя, вотъ, тѣни Развилися и свились, И чудесно понеслись На небесныя ступени. Прояснилось: двѣ свѣчи; Двое рыцарей косматыхъ; Два зубчатыя мечи И чеканеныя латы; Что-то ищутъ; стали въ рядъ. И зачмъ-то переходятъ; И дерутся и блестятъ; И чего-то ненаходятъ...... Все пропало, слилось съ тмой; Свѣтитъ мѣсяцъ надъ водой.

Блистательно всю рощу оглашаетъ

Царь соловей. Звукъ тихо разнесенъ. Чуть дышетъ ночь; земля сквозь сонъ Мечтательно пѣвцу внимаетъ. Лѣсъ неколышется; все спитъ. Лишъ вдохновенна пѣснь звучитъ.

Показался дивной феи Слитый съ воздуха дворецъ И въ окнѣ поетъ пѣвецъ Вдохновенныя затѣи. На серебренномъ коврѣ, Весь затканный облаками, Чудный духъ летитъ въ огнѣ; Сѣверъ, югъ покрылъ крылами. Видитъ: фея спитъ въ плѣну За решеткою коральной; Перламутную стѣну Рушитъ онъ, слезой хрустальной. Обнялись.... слилися съ тмой… Свѣтитъ мѣсяцъ надъ водой.

Сквозь паръ окрестность чуть сверкаетъ. Какую кучу тайныхъ думъ, Наводитъ моря странный шумъ!

Огромный китъ спиной мелькаетъ; Рыбакъ закутался и спитъ; А море все шумитъ, шумитъ.

Вотъ изъ моря молодыя, Дѣвы чудныя плывутъ; Голубыя, огневыя, Волны бѣлыя гребутъ. Призадумавшись колышетъ Грудь лилейную вода; И красавица чуть дышетъ..... И роскошная нога Стелетъ брызги въ два ряда… Улыбается, хохочетъ, Страстно манитъ и зоветъ; И задумчиво плыветъ Будто хочетъ и не хочетъ; И задумчиво поетъ Про себя младу сирену, Про коварную измѣну, А на тверди голубой, Свѣтитъ мѣсяцъ надъ водой.

Вотъ въ сторонѣ глухой кладбище: Ограда ветхая кругомъ,

Кресты, каменья.... скрыто мхомъ Нѣмыхъ покойниковъ жилище. Полетъ да крики только совъ Тревожатъ сонъ пустыхъ гробовъ.

Подымается протяжно Въ бѣломъ Саванѣ мертвецъ; Кости пыльныя онъ важно Отираетъ молодецъ. Съ чела давняго хладъ вѣетъ, Въ глазѣ палевой огонь, И подъ нимъ великой конь Необъятный, весь бѣлѣетъ. И все болѣе растетъ Скоро небо обойметъ; И покойники, съ покою Страшной тянутся толпою Земля колется и бухъ Тѣни разомъ въ бездну.... Уфъ!

И стало страшно ей; мгновенно Она прихлопнула окно. Все въ сердцѣ трепетномъ смятенно, И жаръ и дрожь по перемѣнно Понемъ текутъ. Въ тоскѣ оно. Вниманіе развлеченно. Когда рукою безпощадной, Судьба надвинетъ камень хладный На сердце бѣдное; — тогда Скажите, кто разсудку вѣренъ? Чья противъ золъ душа тверда? Кто вѣчно тотъ же завсегда? Въ Несчастьи кто несуевѣренъ? Кто крѣпкой неблѣднѣлъ душой Передъ ничтожною мечтой?

Съ боязнію, съ горестію тайной Въ постель кидается она; Но ждетъ напрасно въ лож сна. Въ тмѣ прошумитъ ли что случайно; Скребунья мышь ли пробѣжитъ, — Отъ вѣждъ коварный сонъ летитъ.

Печальны древности Аѳинъ. Колонъ, статуй рядъ обветшалый Среди глухихъ стоитъ равнинъ. Печаленъ слѣдъ вѣковъ усталыхъ: Изящный памятникъ разбитъ; Изломленъ немощный гранитъ; Одни обломки уцлѣли. Еще донынѣ величавъ, Чернѣетъ дряхлый Архитравъ И вьется плющъ по капители; Упалъ разщепленный карнизъ Въ давно-заглохшіе окопы. Еще блеститъ сей дивный фризъ; Сіи рельефные метопы; Еще донынѣ здѣсь груститъ Коринфскій орденъ многолѣпный; — Рой ящерицъ по немъ скользитъ — На міръ съ презрѣньемъ онъ глядитъ; Все тотъ же онъ великолѣпный; Временъ минувшихъ вдавленъ въ тму. И безъ вниманья ко всему.

Печальны древности Аѳинъ. Туманенъ рядъ былыхъ картинъ. Облокотясь на мраморъ хладный. Нрасно путникъ алчетъ жадный Въ душѣ былое воскресить; Напрасно силится развить Протекшихъ дѣлъ, истлѣвшій свитокъ; — Ничтоженъ трудъ безсильныхъ пытокъ; Вездѣ читаетъ смутный взоръ И разрушенье и позоръ. Про-межъ колонъ, чалма мелькаетъ И мусульманинъ по стѣнамъ, По симъ обломкамъ, камнямъ, рвамъ, Коня свирѣпо напираетъ, Останки съ воплемъ разоряетъ. Невыразимая печаль Мгновенно путника обьемлетъ; Души онъ тяжкій ропотъ внемлетъ; Ему и горестно, и жаль Зачмъ онъ путь сюда направилъ. Не для истлѣвшихъ ли могилъ Кров безмятежный свой оставилъ; Покой свой тихій позабылъ. Пускай бы въ мысляхъ обитали