Ягуб Скупалов (Бошняк) — ДО

ЯГУБЪ СКУПАЛОВЪ, ИЛИ ИСПРАВЛЕННЫЙ МУЖЪ.

Нравственно-Сатирической Романъ

СОВРЕМЕННЫХЪ НРАВОВЪ.

Въ ЧЕТЫРЕХЪ ЧАСТЯХЪ.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

МОСКВА.

Въ Типографіи С. Селивановскаго.

1830.

Печатать позволяется

съ тѣмъ, чтобы по отпечатаніи представлены, были въ Цензурный Комитетъ три экземпляра. С. Петербургъ 14 Февраля 1830 года.

Цензоръ П. Гаевскій,

ПИСЬМО XLV.

Отъ Елисаветы Скупаловой къ Графинѣ Екатеринѣ Александровнѣ Тихомировой.

Невѣдово........

Не ужели опредѣлено мнѣ судьбою писать къ тебѣ объ однѣхъ горестяхъ, печалить тебя однимъ моимъ отчаяніемъ? Но чѣмъ бы утѣшались несчастные въ своихъ бѣдствіяхъ, еслибъ не открывали ихъ друзьямъ и не получали отъ нихъ знаковъ сожалѣнія или совѣтовъ? — Ты одна на свѣтѣ, которую почитаю я Истиннымъ, непремѣннымъ себѣ другомъ: — увѣренность, что ты принимаешь живѣйшее участіе въ страданіяхъ моихъ, одна можетъ мнѣ служить теперь отрадою"

Кажется, я была уже довольно несчастлива тѣмъ, что вышла по необходимости и противу склонности за человѣка, котораго любить не могла, но по крайней мѣрѣ надѣялась, что онъ заслужитъ уваженіе и признательность мою. — Не жестоко ли мнѣ видѣть себя совершенно обманутою во всѣхъ надеждахъ моихъ? — Ахъ, другъ мой! какой женѣ не больно открывать въ мужѣ пороки, которыхъ, она не подозрѣвала? Какая жена будетъ равнодушно смотрѣть на низкіе поступки его? Да и самая холодность мужа не будетъ ли для доброй жены оскорбительна? Но я все бы это простила, или, по крайней мѣрѣ, старалась бы ослѣплять себя, еслибъ жестокіе поступки Скупалова съ матушкою не довершили моей досады. — Знаю, что жаловаться на мужа не прилично и даже унизительно для той, которая приноситъ сіи жалобы; но есть всему границы! — И комужъ я приношу сіи жалобы? — Той, отъ которой не скрыто было ни одно изъ моихъ чувствъ, ни одно изъ моихъ помышленій, однимъ словомъ, той, которая утѣшеніями и совѣтами можетъ оживить во мнѣ твердость я возстановитъ спокойствіе мое.

Съ нѣкотораго времени Егупъ Самойловичь сталъ казаться менѣе внимателенъ ко мнѣ; я не предполагала, чтобы холодность его родилась отъ какихъ стороннихъ причинъ, а думала, что она была обыкновеннымъ въ мущинахъ послѣдствіемъ прежней пылкой страсти. Признаюсь, что я радовалась спокойствію, котораго лишена была чрезъ прежнюю докучливость моего мужа. Скоро узнала я, что презрительнѣйшія твари были имъ предпочитаемы мнѣ; самолюбіе было тронуто; но равнодушіе къ Скупалову заставило бы меня забыть столь легкую досаду, еслибъ къ довершенію обиды не поступилъ онъ съ матушкою, которая, по добросердечію своему, хотѣла за меня вступиться, столь жестокимъ, какъ и недостойнымъ образомъ; все прежнее мое.къ нему отвращеніе возродилось, съ новою силою! — Не имѣю духа описать., тебѣ сей ужасной сцены, которая, кажется, ни изъ памяти моей, ни изъ сердца никогда, не изгладится. Мужъ мой, не только не довольствовался тѣмъ, что выгналъ матушку изъ дома, но запретилъ и мнѣ всякое съ нею сношеніе; сколько ни старалась я, его. умилостивить, но онъ остался, непреклоненъ; и не умѣя извинить, можетъ быть, нѣсколько неосторожнаго поступка матушкина, самъ не прерываетъ презрительной связи, подавшей ей поводъ къ оскорбленію, его. Не только пересталъ онъ. скрывать отъ меня гнусные поступки свои, но, кажется, гордится ими, и на зло ищетъ доказать мнѣ, что онѣ не уважаетъ ни спокойствіемъ, ни счастіемъ моимъ; не стыдится даже попрекать меня моею бѣдностію, за" бывая, что и сей бѣдности не хотѣла я промѣнять на его богатства; досадуетъ, что женился на мнѣ, холуя очень твердо долженъ знать, что онъ почти насильно повлекъ меня къ олтарю.

Вотъ, милый другъ, тягостное положеніе мое; дорого плачу я за пожертвованіе собою. Но я еще не раскаивалась бы, еслибъ чрезъ сіе пожертвованіе судьба матушки сколько нибудь улучшилась; напротивъ. того, мужъ мой, пользуясь всѣми преимуществами, которыя получилъ онъ надъ нею чрезъ сдѣланный заемъ, ограничилъ ея столь уже умѣренные расходы и сталъ самъ настоящимъ господиномъ ея имѣнія. Недостаетъ, только того, чтобы онъ лишилъ ее и послѣдняго угла; надѣюсь однако, что онъ устыдится дойти до такой жестокости. — Ахъ, другъ мой сколько бъ мы были счастливѣе, еслибъ умѣли довольствоваться насущнымъ хлѣбомъ, на которое могли еще надѣяться! — Я терзаюсь; но тебя здѣсь нѣтъ, и некому облегчать страданій моихъ.

Елизавета.

.

ПИСЬМО XLVI.

Отъ Егупа Самойловича Скупалова къ Терентью Пафнутьевичу Подлякову.

Невѣдово......

Нуждица мнѣ, братъ, съ тобою поговоритъ, да я объ твоемъ еще дѣльцѣ. Человѣкъ ты бѣдной, жить тебѣ не чѣмъ; надо пристроить тебя къ мѣстечку, гдѣбъ можно было понѣжиться. Совѣститься нечего; богатые брать не стыдятся, а бѣднымъ-то я нужда велитъ. Ты знаетъ, что въ уѣздѣ Предводитель мнѣ человѣкъ знакомый; дворяне его любятъ, и а на нынѣшнее трехлѣтіе, кажется, оставятъ: онъ постарается, такъ для него согласятся, можетъ быть, тебя выбрать въ Земскій Судъ въ Засѣдатели. Уѣздъ богатой, тысченки-та двѣ, три въ годъ не хотя получишь; а не станешь пропивать, да проматывать, такъ лѣтъ въ шесть понабьешь брюхо. У нихъ же дворянъ бѣдныхъ мало, а изъ богатыхъ, ты самъ знаешь, ни кто не пойдетъ. Кому охота мыкаться денно и нощно, не знать себѣ покоя; а за труды-то коли не брать, такъ получишь по 150 рублей, да и тѣ на штрафы пойдутъ. Врядъ, правда, между ворами честному и уцѣлѣть; да вѣдь тебѣ, братъ, не за честностью ходить, — такъ съ умомъ все можно сладить. Вспомни-ка пѣсенку, которую пѣвалъ нашъ Исправникъ:

Всякую наживу

Надо раздѣлитъ,

Себѣ не въ обиду,

Друга не забыть.

Поступай-ка по ней, такъ вѣка въ честныхъ проживешь. Я, знаю такихъ, что и съ живаго и съ мертваго, дерутъ, а сидятъ лѣтъ по 10-ти и болѣе. Ты паренъ не глупой, такъ думать нечего: ступай-ка къ Предводителю, да перепишись-ка въ * * * уѣздъ; а я къ нему дамъ тебѣ письмо, такъ все и будетъ на ладахъ; да побывай самъ у меня.

Егупъ Скупаловъ.

ПИСЬМО XLVII.

Отъ Терентья Пафнутьича Подлякава къ Егуѣу Самойловичу Скупалову.

Низовково ....

Милостивый Государь батюшка Егупъ Самойловичь! Благодарю васъ всенижайше, что вы вздумали меня бѣднаго призрѣть; вѣчно, долженъ буду за васъ Бога молить! Какъ не идти мнѣ въ Засѣдатели; другіе и богатѣе и честнѣе меня, да такъ и рвутся. Сей часъ бы примчался, да у меня гости, Попъ Тарасъ да Чудинской голова. Спѣшу написать къ вамъ, доколѣ не зашумѣло въ головѣ. Ужъ какъ попаду въ Засѣдатели, такъ пить не буду, а коли и буду, такъ порѣже; да, правда, неубыточно, вѣдь все на мірской счетъ. Куда ни пріѣдешь, а штофъ-то ерофеичу непрошеной стоитъ, а угольная-то подъ Французскую и по кабакамъ ведется; къ чаю-то и тутъ какъ тутъ. Да дѣло станемъ дѣлать, такъ ума не преньемъ; нѣтъ, отецъ родной, не опасайтесь, не замараю своего честнаго имени, да и васъ на стыдъ не наведу.

Однако, какъ прочиталъ я ваше милостивое письмецо, и сталъ думу думать; вотъ де что дворяне-то дѣлаютъ: пристроють нашего брата бѣднаго человѣка къ мѣстечку покормиться; а какъ лапу-то запустить, такъ первые и ругаютъ. За что де, кажется, сердишься, вѣдь только что ихъ благую волю исполняютъ, себя кормятъ, да мало что на сторону откладываютъ. Вѣдь они знаютъ, кто ныньче и мужику пообѣдать полтина, да поужинать полтина, а въ году-та 365 дней; захочется передъ обѣдомъ и водочки выпить; надо одѣться, мундиръ, да сапоговъ сколько истопчишь; а въ деревнѣ-то въ халатѣ да въ валенцахъ ходишь. Кабы по уѣзду-то за все платить, такъ бы Засѣдателю и 2000 было бы мало. Дворянамъ-то бы собраться, да сказать: вотъ тебѣ, Терентій, столько-то на годъ, болѣе и въ уѣздѣ не украдешь; а мы тебѣ это отъ себя даемъ; только смотри, не воруй, а не то погубимъ. Ну ужь тогда отсѣки бы по локоть, еслибѣ я хоть за чужую копейку взялся.

Не утерпѣть мнѣ, батюшка, сказать вамъ присказку. Былъ у меня пріятель, который служилъ Исправникомъ, а до того былъ Капитаномъ въ пѣхотномъ полку; состояньица никакого, такъ жилъ службою, то есть, отъ, жалованья, да отъ ротной экономіи; какъ попалъ въ Засѣдатели, такъ подумалъ, что коли есть военная экономія, такъ должна быть и статская, и началъ потаскивать. Человѣкотъ былъ доброй, ума-то недальняго, и попалъ какъ куръ во щи. Въ Губернскомъ-то Правленіи запросить не успѣлъ; его отдали въ Уголовную. Тутъ-то была ему катка: въ городѣ-то его содержали; являйся всякой день въ покоянную, а дѣла не слушаютъ. Нужда ли съѣздятъ въ деревню поклониться, такъ отпустятъ, а не то, такъ ни по ногу. Предсѣдатель съ Совѣтникомъ были въ ссорѣ; глаза-то завидущіе: одинъ говоритъ да, а другой говорятъ нѣтъ. Ужь садилъ, садилъ онъ въ нихъ; спасибо оправдали, да за то пустили по міру Христа ради подъ окномъ сбирать. Вотъ чего и я побаиваюсь, батюшка Егупъ Самойловичь; да авось вашими святыми молитвами отбуду я отъ грѣха. — Зовутъ гости; прощайте, отецъ родной, остаюсь

вашъ всенижайшій слуга Терентій Подляковъ.

ПИСЬМО XLVIII.

Отъ Графини Екатерины Александровны Тихомировой къ Елизаветѣ Сергѣевнѣ Скупаловой.

Чужіе края ...........

…Всѣ 3 письма твои получила я на одной и той же почтѣ. — Могла ли ты вообразить, любезный другъ, чтобы выраженія твоего отчаянія возбудили; во мнѣ какое другое чувство, кронѣ досады и огорченія на то, что помощь моя была уже безвременная и потому не могла избавить тебя отъ бѣды. Я плакала и плачу надъ тобою; но что дѣлать? Неужели прибѣгнуть къ обыкновеннымъ въ такихъ случаяхъ утѣшеніямъ? Не уже ли напоминать тебѣ объ обязанностяхъ жены? Но ты все это лучше меня знаешь, и съ правилами твоими конечно никогда не уклонишься отъ стезей добродѣтели. Горестно конечно открывать слабости и пороки въ человѣкѣ, который соединенъ съ тобою неразрывными узами; но для дѣтей, которыхъ, можетъ быть, имѣть будешь, для себя самой, ты должна прикрывать семейственныя горести видомъ довольства и счастія.

Никто, можетъ быть, не имѣетъ столь мало права, какъ я, напоминать тебѣ объ этомъ, во первыхъ потому, что я еще не замужемъ; во вторыхъ потому, что надѣюсь быть за любимымъ мирю человѣкомъ. Мнѣ конечно легко будетъ исполнять обязанность, которую приму съ восхищеніемъ; тебѣ конечно трудно; ты вышла противъ воля, завлеченная обстоятельствами; жертва твоя велика, но раскаяніе твое, осмѣлюсь сказать, умаляетъ ее. Можетъ быть, еслибъ я была на твоемъ мѣстѣ, то была бы малодушнѣе тебя; не теперь я не говорю о томъ, что сама бы сдѣлала, но о томъ, что ты должна дѣлать. О другъ мой! не вдавайся въ отчаяніе, которое ничему пособить не можетъ,! Не скажу тебѣ, будь со мною менѣе откровенна; нѣтъ, открывай мнѣ всѣ чувства, раздѣляй со мною всѣ горести свои; но умѣй переносить обиды и оскорбленія, которыхъ отвратить не можешь; умѣй изъ самаго бѣдствія своего извлекать какое-нибудь для себя утѣшеніе!

Во всякомъ случаѣ можно сказать, что Скупаловъ возвелъ тебя на степень, которой ты, при всѣхъ своихъ достоинствахъ, никогда не могла бы занять; ты была бѣдна, онъ доставилъ тебѣ богатство, которое, что ни говори, не мало способствуетъ нашему счастію; ты не нашла въ немъ образованности, но ты и прежде знала, кто онъ таковъ; онъ пересталъ тебя любить, но ты никогда его не любила. — Разсмотри же сама, совсѣмъ ли справедливы жалобы твои, и столъ ли велико несчастіе, сколько ты себѣ его представитъ хочешь?

Я первая уговаривала тебя не выходитъ за Скупалова; но я судила тогда, можетъ быть, по молодости, по неопытности, и видѣла одно твое отвращеніе отъ Скупалова, и, по любви къ тебѣ, забывала о выгодахъ, соединенныхъ съ твоимъ, замужствомъ. Въ разговорахъ съ почтенною, доброю матерью моею я научилась взирать съ большею твердостію на участь твою. Правда, сердце мое обливается кровью, когда вспомню объ отчаяніи твоемъ; но дружба должна иногда налагать молчаніе и на самыя нѣжнѣйшія чувства..

Ты скажешь, можетъ быть, что я сужу слишкомъ строго; на когда вспомнишь, что уже нѣсколько мѣсяцовъ готовлюсь вступить въ новыя обязанности, что должна обсуживать, какимъ образомъ поступать буду въ различныхъ случаяхъ, которые со мною встрѣтиться могутъ, то не удивишься, что говорю языкомъ, до сихъ поръ мнѣ неизвѣстнымъ.

Скажу тебѣ, что я помолвлена за Князя Галатова; не стану описывать своего счастія. Неумѣстно было бы занимать тебя своими радостями, когда ты находишься въ слезахъ; однако думаю, что это извѣстіе примешь ты не безъ участія. — Князь уѣхалъ въ Петербургъ; и я, другъ мой, скоро надѣюсь быть въ Россіи. Батюшка, по слабости своего здоровья, проситъ увольненія отъ должности; лишь только отпустятъ его, то мы всѣ возвратимся въ Петербургъ, гдѣ назначено быть нашей свадьбѣ; тогда и я найду средство увидѣть милую, безцѣнную мою Елизавету.

Г. Е. Тихомирова.

ПИСЬМО XLIX.

Отъ Александра Сергѣевича Любосердова къ Ивану Федоровичу Прямосудову.

Пріютово ...........

Поспѣшный отъѣздъ твой въ Архангельскъ не позволилъ мнѣ долѣе оставаться въ Петербургѣ. Ты самъ убѣдилъ меня, зная разстройку дѣлъ моихъ, ѣхать опять въ деревню, но не забылъ взятъ напередъ съ меня клятвы не видать болѣе Елизавету. Легче мнѣ будетъ, почтенный другъ мой, исполнять сію клятву, нежели ты, можетъ быть, воображаешь. Еслибъ я льстился малѣйшею надеждою тронуть ее, то, можетъ быть, труднѣе было бы мнѣ устоять на скользкомъ пути чести и добродѣтели; но увѣренный въ ея равнодушіи, чего бъ я сталъ искать? И даже, еслибъ она и чувствовала ко мнѣ какую склонность, захотѣлъ ли бы я нарушить ея спокойствіе, и предать мучительному я поздному разкаянію? — Еслибъ она была женщина, мало уважающая священнѣйшій союзъ, я рѣшился бы, можетъ быть, на преступленіе, столь маловажное въ глазахъ нѣкоторыхъ людей; но зная, что, наруша свою обязанность, она лишится всей надежды на счастіе, я буду извергъ, если поведу ее къ погибели. Правда, что частыя свиданія съ женщиною, плѣнившею насъ, могутъ пріучишь къ мысля искать нравиться; человѣкъ влюбленный, слѣдуя сердечному чувству, старается убѣдить себя въ томъ, что любовь есть непреодолима; затмивъ разсудокъ свой ложными умствованіями, не находитъ болѣе силъ противиться влеченію; страсти, и наконецъ ступаетъ на путь порока, дотолѣ съ ужасомъ имъ обозрѣваемый. — Такъ видимъ мы часто благородныхъ, добродѣтельныхъ людей, вовлеченныхъ въ бездну преступленій отъ того, что не умѣли удалиться въ первую минуту, породившую страсть ихъ! — Но нѣтъ, не бѣдствіе для меня не опасно; кажется, что съ Елизаветою я разлученъ навсегда: она живетъ въ какихъ ни будь ста верстахъ отсюда, и я вѣроятно нигдѣ уже не буду имѣть случая съ нею встрѣтиться. И такъ успокойся, любезный другъ, и твердо полагайся на то, что я съ своей стороны постараюсь сохранить твою довѣренность и уваженіе.

Крайне, жалѣю, что ты въ толь дальнемъ отъ меня разстояніи! Здравыя сужденія твои разсѣевали мракъ, который начиналъ усиливаться въ душѣ моей; они же и утвердили во мнѣ силу хорошихъ наклонностей, и чрезъ то подали средство и впредь побѣждать себя. Слѣдуя совѣтамъ твоимъ, я съ новымъ жаромъ предался опять наукамъ, и въ книгахъ и занятіяхъ моихъ нахожу дѣйствительно вѣрнѣйшее изцѣленіе отъ скорбей душевныхъ.

Счастливъ, кто имѣетъ подобнаго тебѣ друга! Такой другъ есть истинно другая совѣсть!

А. Любосердовъ.

ПИСЬМО L.

Отъ Ивана Федоровича Прямосудова къ Александру Сергѣевичу Любосердову.

Архангельскъ.......

Что ни говоришь ты о твердомъ намѣреніи оставить Елизавету въ покоѣ, но изо всѣхъ словъ твоихъ я не могу не заключать, что ты или меня, или самъ себя обманываешь. Первая встрѣча — и она погибла! Но не думай, чтобы ты, если успѣешь соблазнить доселѣ непорочную женщину, могъ сохранить уваженіе истинно честныхъ людей; ты будешь предметомъ ихъ презрѣнія, и ни чѣмъ уже въ глазахъ ихъ, и даже въ собственныхъ своихъ, если останется Въ тебѣ малѣйшее чувство добродѣтели, не покроешь содѣланнаго преступленія!

Твердо помни, любезнѣйшій другъ, что есть такіе поступки, которыхъ и самое раскаяніе совершенію загладить не можетъ! Еслибъ и нашлись люди, которые извиняли бы тебя, но ты самъ себѣ произнесъ бы судъ во глубинѣ души своей, и когда протекла бы юность твоя, когда бы потухла страсть, господствовавшая надъ тобою, когда бы ты остался одинъ съ преступленіемъ, обнаженнымъ отъ обманчивыхъ покрововъ воображенія тогда, въ часы тихаго уединенія или мучительной безсонницы, какой отвѣтъ ты бы далъ себѣ? Не замерла ли бы кровь въ жилахъ твоихъ при воспоминаніи о прежнихъ дѣлахъ? Не выступилъ ли бы холодный потъ на лицѣ твоемъ при воззрѣніи на супруга, мать, дѣтей, оскорбленныхъ, уничиженныхъ тобою? — Но прочь отъ меня жестокая мысль видѣть въ другѣ моемъ ненавистный предметъ! — Льщусь надеждою, что мои совѣты, твоя собственная твердость и, можетъ быть, самая судьба, удержать тебя на краю пропасти.

Такъ, другъ мой, прилѣпляйся къ наукамъ, ищи ими занять дѣятельность твоего духа. Человѣкъ, пекущійся неутомимо о пріобрѣтеніи новыхъ познаній, рѣдко или едва ли когда ни будь бываетъ дурнымъ человѣкомъ. Ученый не находитъ времени внимать гласу страстей, и безпрерывнымъ употребленіемъ мысленныхъ силъ своихъ достигаетъ наконецъ до того, что дѣйствительно отдѣляется отъ всякаго земнаго ничтожества. Слѣдуй высокимъ примѣрамъ истинныхъ философовъ, и тогда сердце твое очистится отъ плевелъ, страстями посѣваемыхъ. Вотъ живѣйшее желаніе

искренняго друга твоего И. Прямосудова.

ПИСЬМО LI.

Отъ Анфисы Патрикееены Гладкобраловой къ Анисьѣ Киріаковнѣ Тресчалкиной.

Уѣздный городъ ***..........

Матушка Анисья Киріаковна! посылаю къ вамъ нарочнаго гонца; вѣстей пропасть, да какихъ вы и не ожидаете. Знаете ли вы, кого сюда занесло? — Вашу племянницу Елену Дмитріевну, да и съ муженькомъ, который къ намъ въ Городничіе напросился. — Не смѣю вамъ, матушка родная, про нихъ всю правду писать; вѣдь они къ вамъ близки, такъ и ваше сердце, можетъ, къ нимъ перемѣнится. — А вотъ что у насъ было, я вамъ хорошенько разскажу. Какъ узнали мы, что пріѣхалъ Городничій съ женою и съ дочками, такъ и усѣлись всѣ по домамъ; хоть мы и провинціалы, да смекнули, что живую барыню баловать нечего; не намъ ее коллекціи, а ей нашей искать. Она и поѣхала ко всѣмъ, а дочекъ съ собою не возила; не ужь-то ихъ въ добрые люди показать стыдно? — Сказывала Федотьевна, что будто бы онѣ собою хороши; да что она смыслить! — Вчера Городничиха у меня. была и съ Городничимъ; такая ласковая, да будто бы ни во что не мѣшается, а все держи камень за пазушкою. Я и заговорила про васъ, а она будто и не слышитъ; а мужъ-то ея и отпусти такое банмо: она-де жила безъ тетки, да и теперь безъ нее жить можетъ. У меня отъ этакаго аффронта такъ сердце и сжалось; подумала было имъ выговорить, да на первой разъ, да и не зная, какъ вамъ покажется, осмѣлилась. — Теперь, матушка родная, прошу мнѣ сказать, прикажете ли мнѣ съ вашею племяненкою быть знакомой, или нѣтъ: я изъ вашей воли не выступлю.

Выборы кончились; Предводитель остался у насъ старый; въ правники Лопалова; и Подляковъ у насъ лопалъ въ Земскій Судъ въ Засѣдатели: думалъ ли онъ, что будетъ ему этакая радость? Не успѣлъ переписаться, анъ хлопъ къ мѣстечку. Спасибо Скупалову, онъ все это смастерилъ; Егупъ Самойловичь и самъ прикатилъ къ намъ въ городъ, сказываетъ, за тѣмъ, чтобы посмотрѣть за Подляковымъ, какъ онъ исправляться будетъ. Да что его учить? ученаго учить, лишь портить; а чуть ли не женка его уговорила на зиму сюда прикатить. Чай, ей бѣдненькой безъ Любосердова-то скучно? Хорошо Егупъ Самойловичь, слушай жены; мы тебя просвѣтимъ: пособьемъ деревенской-та спѣси!

Вотъ все, матушка, что я знаю, а если что еще до меня дойдетъ, то не промаркирую васъ увѣдомить. — Со всенижайшимъ моимъ высокопочитаніемъ честь имѣю пребыть ваша препокорная ко услугамъ

Анонса Гладкобралова.

ПИСЬМО LII.

Отъ Анисьи Киріаковны Тресчалкиной къ Анфисѣ Патрикеевнѣ Гладкобраловой.

Ущелье.......

Экъ, что тебѣ въ башку-то взбрело, Анфисушка! съ чего ты взяла, чтобъ я опятъ прилѣпилась къ своей племяненкѣ? Ты развѣ меня не знаешь? — Ужь какъ разъ я сказала нѣтъ такъ и нѣтъ. У меня свой обычай; хоть бы Губернаторшей она была, такъ я бы ей не простила. Нѣтъ, Анфисушка, ты моя дочь и наслѣдница; никому, мимо тебя моего имѣньишка не достанется; я ничего съ бельмеса не обѣщаю. — Узнай только, Анфисушка, привезли ли они съ собою денжонокъ? Мнѣ, правда, до этаго и нѣтъ нужды, да хочется узнать, не будетъ ли она съ своимъ сорванцемъ на сухой коркѣ сидѣть.

Смотрижъ, мать моя, ни подъ какимъ видомъ не ссорься съ Храбриными, а то какъ намъ, Анафисушка, будетъ, узнавать, что у нихъ дѣлается. Да развѣдай пожалуйста и объ дѣвчонкахъ-та; чай такія же злыя и жеманныя, какъ непутная ихъ матушка.

Ну, Анфисушка, ничему я такъ не рада, какъ, что пріѣхалъ въ городъ Егупъ Самойловичъ! Коли Любосердовъ парень не промахъ, такъ надѣлаетъ онъ ему хлопотъ. Лиска не увернется; все фи, да фи: поменьше станетъ ломаться; этихъ коверканныхъ сердце мое терпѣть хе можетъ!

Анисья Тресчалкина.

ПИСЬМО LIII.

Отъ Александра Сергѣевича Любосердова къ Ивану Федоровичу Прямосудову.

Пріютово..............

Не успѣлъ произнёсть клятву не видать Елизавету, какъ и измѣнилъ уже ей! Но не вини меня, другъ мой, не выслушавъ; я совершенно не ожидалъ съ нею встрѣтиться, и счастіе или несчастіе мое довели меня до сего пагубнаго свиданія!

Я жилъ въ деревнѣ, въ совершенномъ уединеніи, ни мало не ожидая быть вынужденнымъ куда нибудь ѣхать; вдругъ изъ города является человѣкъ отъ нашего пріятеля Храбрина, съ которымъ ни мало не воображалъ здѣсь встрѣтиться; онъ увѣдомлялъ меня, что назначенъ въ *** Городничимъ, и просилъ на другой день на вечеръ. Ты можешь вообразить, сколько я былъ обрадованъ пріѣздомъ сего добраго человѣка, тѣмъ болѣе, что почиталъ его уже отправившимся въ Польшу для занятія мѣста, о которомъ ты для него хлопоталъ.

Я поѣхалъ часу въ 6-мъ вечера, и думалъ, что проведу его въ маломъ кругу давно уже мнѣ знакомыхъ городскихъ жителей. Подъѣзжая къ Городническому дому, я удивлялся необыкновенному онаго освѣщенію; плошки горѣли у воротъ, народъ толпами ходилъ вокругъ. Подъѣзжаю къ крыльцу, хозяинъ встрѣчаетъ меня; мы дружески обнялись, и онъ ввелъ меня въ залу. Не успѣлъ еще глазами окинуть гостей, какъ вдругъ кто-то повисъ у менѣ на шеѣ; смотрю, не вѣрю самъ себѣ — это былъ Скупаловъ! Признаюсь, съ восторгомъ привѣтствовалъ его: надежда видѣть Елизавету вливала въ меня новую жизнь, новыя чувства; я самъ себя не узнавалъ! Въ одно мгновеніе сужденія забыты, твердость исчезла! Ахъ, другъ мои! какъ слабъ гласъ разсудка противу вопля страстей! Не знаю, какой страхъ нападалъ на меня: я столько же боялся, сколько желалъ видѣть Елизавету. Ее въ залѣ не было; въ гостиную, гдѣ она сидѣла съ прочими барынями, можноль было войти безъ трепета? Городничій облегчилъ мнѣ сей шагъ: взялъ меня за руку и повелъ къ женѣ. Я долженъ былъ казаться очень смущеннымъ; едва не зацѣпилъ я за столъ съ вареньемъ, поцѣловалъ руку хозяйки съ удивительнымъ жаромъ, хотѣлъ насказать ей множество привѣтствій, но думаю, что ни одного не сказалъ; — Елизавета сидѣла возлѣ нее. Однимъ словомъ, я показался бы самымъ жалкимъ твореніемъ, еслибъ самъ Скупаловъ не выкупилъ меня изъ бѣды. Онъ непримѣтно слѣдовалъ за мною, и едва откланялся я съ Еленой Дмитріевной, какъ схватилъ меня за руку и представилъ женѣ какъ стараго знакомаго. Мое замѣшательство удвоилось; но что со мною было, когда прижималъ я къ губамъ прелестную ручку, которую хотѣлъ бы имѣть право почитать своею? Я молчалъ; что могъ бы сказать?… Но велерѣчивой Скупаловъ тотчасъ началъ исторію о собакѣ, и я успѣлъ оправиться. — Винюсь передъ злобою; я искалъ взоровъ Елизаветы, но встрѣтитъ ихъ не могъ: она умѣла быть учтивою, но только учтивою, — говорить со мною, и не глядѣть на меня.

Между тѣмъ скоро возобновился прерванный прибытіемъ моимъ разговоръ: старый инвалидный Поручикъ разсказывалъ Елизаветѣ о прежнихъ походахъ своихъ. Вотъ, матушка, говорилъ онъ, вамъ барынямъ въ диковинку наша служба. Какъ былъ я фельдфебелемъ, а которой изъ солдатъ да криво застегнутъ, такъ Капитанъ-то парятъ паритъ бывало, только что повертываешься: да спасибо ему, вѣкъ буду за него Богу молить! научилъ дисциплинѣ; за то я и своимъ теперь не спускаю. — Елизавета не могла дослушать урока дисциплины, встала и ушла.

Я дышалъ свободнѣе и могъ оглядѣть окружавшихъ меня. Какая-то Казначейша Гладкобралова, которой я еще не зналъ, завала со мною рѣчь о наукахъ, и убѣдительно меня просила снабдить ее историческими книгами; я съ трудомъ могъ ее увѣрить, что такихъ книгъ не имѣю.

Толстая Судейша, старинная знакомая нашего семейства, спрашивала меня, продолжаю ли я заниматься комарами, да цвѣточками, и удивлялась, что я, при всемъ умѣ моемъ, могу тешиться такими пустяками.

Уѣздная Засѣдательша, живой скелетъ, убѣждала меня украсить комнаты вырѣзанными изъ книгъ моихъ картинками.

Наскучивъ симъ враньемъ, я вышелъ въ залу къ мущинамъ; но тутъ можно припомнитъ Рускую пословицу: попалъ изъ огня въ полымя. Судья, которой ходилъ вдоль по комнатѣ, не удостоивая никого и взглядомъ, подошелъ ко мнѣ съ вѣжливостью, и сказавъ слова два о погодѣ, началъ разсказывать длинную исторію о запутанной тяжбѣ, которую онъ надѣялся рѣшить. Не успѣлъ дотъ него отдѣлаться, какъ толстый Исправникъ, который о чемъ-то шепталъ въ углу съ своимъ Секретаремъ, сталъ мнѣ говоритъ о дорожныхъ участкахъ, въ которыхъ онъ надѣялся сдѣлать какія-то къ общему удовольствію перемѣны. Нѣкто Подляковъ, Засѣдатель Земскаго Суда, подошедшій ко мнѣ съ низкими поклонами, увѣдомилъ меня, что участокъ, въ которомъ разположены мои деревни, назначенъ ему, и увѣрялъ, что онъ будетъ какъ можно менѣе безпокоить крестьянъ моихъ подводами. Брадатый голова, который на краю стола потягивалъ пуншъ, ревностно просилъ меня сдѣлать ему компанію. Наконецъ поймалъ меня Скупаловъ, и завелъ рѣчь о собакахъ и лошадяхъ; признаюсь, что я съ меньшимъ нетерпѣніемъ слушалъ его, нежели прочихъ.

Вдругъ заскрыпѣли скрипки — и началась пирушка! Городничій открылъ балъ съ Судейшею, потомъ слѣдовалъ Судья съ женою Городничаго, Исправникъ съ Поручицею, Скупаловъ съ Исправницею, Подляковъ съ Казначейшею; а я остался на концѣ — съ Елизаветою. Повѣришь ли ты, что мы не сказали другъ съ другомъ ни слова; едва успѣлъ я, почти невнятнымъ голосомъ, просить ее на первый экосезъ.

Чтобъ скрыть свое замѣшательство и притомъ болѣе познакомиться съ новыми городскими жителями, я ходилъ Польскіе со всѣми дамами; я замѣтилъ притомъ, что Скупаловъ всегда старался быть въ 1-й парѣ, и что во всѣхъ случаяхъ онъ столько же оказывалъ простоты, сколько и самолюбія.

Наконецъ начался экосезъ. Еслибъ я видѣлъ что нибудь кромѣ Елизаветы, то могъ бы посмѣяться странному бѣснованію нѣкоторыхъ изъ ученыхъ и недоученыхъ нашихъ танцовщиковъ; одинъ Скупаловъ нѣсколько обратилъ на себя мое вниманіе. Въ парѣ съ толстою Исправницею онъ напрягалъ всѣ свои силы я чтобъ стащитъ ее съ мѣста и чтобъ показать проворство неуклюжихъ своихъ ногъ. Но я долженъ былъ начинать; Елизавета летѣла, и я слѣдовалъ за нею. О другъ мой! кто не танцовалъ съ обожаемою женщиной, тотъ не знаетъ прелести танцевъ!

Рука моя едва держала руку Елизаветы; но рука моя невольно сжималась болѣе, болѣе, и я опомнился только тогда, какъ долженъ былъ опустить эту прелестную руку!

Нѣсколько экосезовъ изъ учтивости долженъ былъ я танцевать съ хозяйкою и съ дочерьми ея. Должно признаться, что сіи послѣднія заслуживали болѣе нежели быть предметомъ холоднаго вниманія. Красота и ловкость обращенія сихъ дѣвушекъ, которыхъ я не имѣлъ случая видѣть въ Петербургѣ, удивили меня; но встрѣтившись съ Елизаветою прежде, нежели съ ними, что могъ я привести имъ въ данъ, кромѣ вѣжливости и удивленія?

Начались кадрили; я звалъ Елизавету — но она отказалась, отговариваясь усталостью. Я подумалъ, что она замѣтила пламенную страсть мою, и что она избѣгала случая быть, слишкомъ близко со мною. Чтобы удалить отъ нее сію мысль, я взялъ первую попавшуюся мнѣ изъ дамъ, и долженъ былъ кружиться противъ воли. — Окончивъ кадрилъ, я пошелъ въ диванную, чтобъ отдохнуть, и нашелъ тамъ Елизавету съ Казначейшею; Казначейша подозвала меня, и стала разспрашивать о первомъ моемъ знакомствѣ съ Скупаловымъ. Елизавета отзывалась въ столь лестныхъ на мой. счетъ выраженіяхъ, что я осмѣлился сѣсть возлѣ нее; конецъ платка, которымъ она закрывала грудь, упалъ на мою руку; она хотѣла его оправить, и рука ея встрѣтилась съ моею! Я вздрогнулъ, она покраснѣла — и извинилась! Ахъ! какъ бы я желалъ, чтобы она не извинялась!

Но Елизавета встала и пошла; Казначейша взглянула на меня, какъ будто бы съ состраданіемъ; кажется, она должна быть добрая, чувствительная женщина!

Заиграли горленку; недоставало пары. Скупаловъ, не спрашивая даже моего согласія, взялъ меня за руку, подвелъ къ женѣ и принудилъ ее идти со мною. Она кинула на него взоръ, въ которомъ изображались и сожалѣніе и упрекъ. — Извѣстна ли тебѣ горленка? Это родъ мазурки, частый особый вальсъ, въ которомъ находишься отъ дамы въ самомъ близкомъ разстояніи, придаетъ ей особую прелесть. Что чувствовалъ я, когда глаза мои могли безпрепятственно останавливаться на ангельскомъ ея лицѣ! Ея взоры были потуплены, но частый румянецъ, волненіе груди біеніе сердца, котораго я могъ почти считать удары, все показывало въ ней особенное замѣшательство; и я былъ столько жестокъ, что старался еще его умножить! Но горленка кончилась, и очарованіе исчезло.

Послѣ сей горленки какъ могъ я вмѣшаться въ удовольствія, которыя безъ Елизаветы тяготили бы меня; я сидѣлъ въ углу, и радуясь, что никто меня не замѣчаетъ, воспоминалъ ощущенныя удовольствія. Вдругъ повалилъ народъ къ воротамъ; раздался выстрѣлъ, и всѣ побѣжали къ окнамъ: зажгли фейерверкъ. Елизавета стояла одна съ Казначейшею; я подошелъ къ нимъ, Елизавета, казалось, со вниманіемъ смотрѣла на блескъ играющихъ огней — а я — я разсматривалъ ея прелести. Она по видимому меня не замѣчала, но стараніе, съ которымъ внезапно завернулась въ свою шаль, доказало мнѣ, что мое вниманіе было для нее не потеряно, Я хотѣлъ говорить съ нею, но слова замирали на языкѣ моемъ. Казначейша скоро завела разговоръ, и умѣла вмѣшать въ него Елизавету. Я напомнилъ ей объ ея свадьбѣ; даже вырвалось у меня нѣсколько словъ, которыя показывали участіе, мною въ ея судьбѣ принимаемое; но она молчала; вздохнула, но такъ тихо, такъ тихо, что одно движеніе груди измѣнило ей. Фейерверкъ кончился — и я, къ счастію, не все сказалъ!

Ужинъ былъ готовъ; всѣ занимаютъ мѣста свои и, какъ ведется у насъ, женщины на одномъ концѣ, мущины на другомъ. Я сидѣлъ противъ Елизаветы — но Скупаловъ былъ возлѣ меня; я долженъ былъ слушать его, отвѣчать ему, и хотя онъ крайне былъ мнѣ досаденъ, но въ сердцѣ своемъ я находилъ тайное желаніе нравиться ему, даже привязать его къ себѣ. — Столъ кончился, и заиграли Polonaise sautante; Елизавета согласилась идти со мной; старики разрѣзвились, и началась бѣготнія по комнатамъ. Я никогда не забуду этаго полонеза!…

Но былъ уже 3-й насъ, а вечеръ, казалось, еще не начинался. Поднялась вьюга, и Скупаловъ предложилъ мнѣ у себя ночевать; но могъ ли я рѣшиться провести ночи въ томъ мѣстѣ, гдѣ Елизавета обитала не со мной! Скупаловъ позвалъ ее, повелъ къ санямъ и всѣ радости мои исчезли и остались со мною ревность и отчаяніе!

Не знаю, какъ очутился я въ своихъ обшивняхъ; снѣгъ валился охлопками; мы пропутались до свѣта, но я ничего не чувствовалъ.......

Изъ словъ моихъ ты заключишь, что я уже погибъ, что я уже вознамѣрился погубить и Елизавету, но крайней мѣрѣ постараюсь ее увидѣть? Но нѣтъ, другъ мой, думай лучше обо мнѣ. Снова приношу обѣтъ не искать съ нею встрѣтиться, убѣгать даже всѣхъ случаевъ, которые могли бы меня съ нею сблизить. Пусть меня постигнеть небесное проклятіе, если я возымѣю мысль соблазнить Елизавету!

Прощай, любезный другъ! Пожалѣй о моемъ отчаяніи, но надѣйся на мою твердость.

ПИСЬМО LIV.

Отъ Анфисы Патрикеевны Гладкобраловой къ Анисьѣ Киріаковнѣ Тресчалкиной.

Уѣздный городъ ****......

Ну ужъ матушка Анисья Киріаковна, что это за Любосердовъ! преважный человѣкъ! чудесный тансеръ! — Всѣмъ бы хорошъ, да однимъ только не годится: стыдливъ какъ красная дѣвка! Онъ по уши въ Елисавету-то Сергѣевну влюбленъ; другой уже давно-бы сдѣлалъ декларацію, а онъ и куры-то еще строить не начиналъ; взглянетъ, да покраснѣетъ; закинетъ куплементъ, да замкнется. Нѣтъ, матушка Анисья Киріаковна, если если модные парлеметры поступаютъ такъ скромно съ своими матресами, такъ не диво, коли они попусту теряютъ время. Что тутъ за контузія, если и откажутъ? Попытался разъ, попытался два, а на третій авось и самой стыдно будетъ. Впрочемъ, — съ Скупаловымъ Любосердовъ въ большихъ ладахъ, и препорядочно водитъ его за носъ. Не диковинка, если онъ и по недѣлѣ станетъ жить у старика, — пусти только-козла въ огородъ! Но нѣтъ, Любосердовъ слишкомъ робокъ; то ли дѣло Подляковъ! Правда, я и сердитенька на него, но не хотя въ амурахъ похвалишь: прямой армейской!

Что матушка, сказать вамъ про нашу вечеринку? Ужъ славной былъ балъ! прыгали до уморушки, изъ кавалеровъ ни кого и пьянаго не было: понатянулись только порутчикъ, да Подляковъ, да еще голова, и мой муженекъ. Феваркъ, что пофранцузски зовутъ фижуа, и по нашему потѣшные огни, былъ диковинный! Бураки столько треску надѣлали, что чуть стекла не повыскакали; а шутихи такъ ужъ со смѣху надсадили! Правда, и поосердился Городничій, что холопья бросали ихъ въ народъ; да видно они умнѣе своего барина; что было крику! не одна баба, и думаю, разстеряла свои босовики.