«Лес шумит»

ПСС 1914 (ДО)

„ЛѢСЪ ШУМИТЪ“.

(Полѣсская легенда).

I.

Лѣсъ шумѣлъ…

Въ этомъ лѣсу всегда стоялъ шумъ—ровный, протяжный, какъ отголосокъ дальняго звона, спокойный и смутный, какъ тихая пѣсня безъ словъ, какъ неясное воспоминаніе о прошедшемъ. Въ немъ всегда стоялъ шумъ, потому что это былъ старый, дремучій боръ, котораго не касались еще пила и топоръ лѣсного барышника. Высокія столѣтнія сосны съ красными могучими стволами стояли хмурою ратью, плотно сомкнувшись вверху зелеными вершинами. Внизу было тихо, пахло смолой; сквозь пологъ сосновыхъ иголъ, которыми была усыпана почва, пробились яркіе папоротники, пышно раскинувшіеся причудливою бахромой и стоявшіе недвижимо, не шелохнувъ листомъ. Въ сырыхъ уголкахъ тянулись высокими стеблями зеленыя травы; бѣлая кашка склонялась отяжелѣвшими головками, какъ будто въ тихой истомѣ. А вверху, безъ конца и перерыва, тянулъ лѣсной шумъ, точно смутные вздохи стараго бора.

Но теперь эти вздохи становились все глубже, сильнѣе. Я ѣхалъ лѣсною тропой, и, хотя неба мнѣ не было видно, но по тому, какъ хмурился лѣсъ, я чувствовалъ, что надъ нимъ тихо подымается тяжелая туча. Время было не раннее. Между стволовъ кое-гдѣ пробивался еще косой лучъ заката, но въ чащахъ расползались уже мглистыя сумерки. Къ вечеру собиралась гроза.

На сегодня нужно было уже отложить всякую мысль объ охотѣ; въ пору было только добраться передъ грозой до ночлега. Мой конь постукивалъ копытомъ въ обнажившіеся корни, храпѣлъ и настораживалъ уши, прислушиваясь къ гулко щелкающему лѣсному эхо. Онъ самъ прибавлялъ шагу къ знакомой лѣсной сторожкѣ.

Залаяла собака. Между порѣдѣвшими стволами мелькаютъ мазаныя стѣны. Синяя струйка дыма вьется подъ нависшею зеленью; покосившаяся изба съ лохматою крышей пріютилась подъ стѣной красныхъ стволовъ; она какъ будто вростаетъ въ землю, между тѣмъ какъ стройныя и гордыя сосны высоко покачиваютъ надъ ней своими головами. Посрединѣ поляны, плотно примкнувшись другъ къ другу, стоитъ кучка молодыхъ дубовъ.

Здѣсь живутъ обычные спутники моихъ охотничьихъ экскурсій—лѣсники Захаръ и Максимъ. Но теперь, повидимому, обоихъ нѣтъ дома, такъ какъ никто не выходитъ на лай громадной овчарки. Только старый дѣдъ, съ лысою головой и сѣдыми усами, сидитъ на заваленкѣ и ковыряетъ лапоть. Усы у дѣда болтаются чуть не до пояса, глаза глядятъ тускло, точно дѣдъ все вспоминаетъ что-то и не можетъ припомнить.

—Здравствуй, дѣдъ! Есть кто-нибудь дома?

—Эге!—мотаетъ дѣдъ головой.—Нѣтъ ни Захара, ни Максима, да и Мотря побрела въ лѣсъ за коровой… Корова куда-то ушла,—пожалуй, медвѣди… задрали… Вотъ оно какъ, нѣтъ никого!

—Ну, ничего. Я съ тобой посижу, обожду.

—Обожди, обожди,—киваетъ дѣдъ, и пока я подвязываю лошадь къ вѣтви дуба, онъ всматривается въ меня слабыми и мутными глазами. Плохъ ужъ старый дѣдъ: глаза не видятъ и руки трясутся.

—А кто-жъ ты такой, хлопче?—спрашиваетъ онъ, когда я подсаживаюсь на заваленкѣ.

Этотъ вопросъ я слышу въ каждое свое посѣщеніе.

—Эге, знаю теперь, знаю,—говоритъ старикъ, принимаясь опять за лапоть.—Вотъ старая голова, какъ рѣшето, ничего не держитъ. Тѣхъ, что давно умерли, помню,—ой, хорошо помню! А новыхъ людей все забываю… Зажился на свѣтѣ.

—А давно-ли ты, дѣдъ, живешь въ этомъ лѣсу?—Эге, давненько! Французъ приходилъ въ царскую землю, я уже былъ.

—Много-же ты на своемъ вѣку видѣлъ. Чай, есть чего разсказать.

Дѣдъ смотритъ на меня съ удивленіемъ.

—А что-же мнѣ видѣть, хлопче? Лѣсъ видѣлъ… Шумитъ лѣсъ, шумитъ и днемъ, и ночью, зимою шумитъ и лѣтомъ… И я, какъ та деревина, вѣкъ прожилъ въ лѣсу и не … Вотъ и въ могилу пора, а подумаю иной разъ, хлопче, то и самъ смекнуть не могу: жилъ я на свѣтѣ или нѣтъ… Эге, вотъ какъ! Можетъ, и вовсе не жилъ…

Край темной тучи выдвинулся изъ-за густыхъ вершинъ надъ лѣсною поляной; вѣтви замыкавшихъ поляну сосенъ закачались подъ дуновеніемъ вѣтра, и лѣсной шумъ пронесся глубокимъ усилившимся аккордомъ. Дѣдъ поднялъ голову и прислушался.

—Буря идетъ,—сказалъ онъ черезъ минуту.—Это вотъ я знаю. Ой-ой, зареветъ ночью буря, сосны будетъ ломать, съ корнемъ выворачивать станетъ!.. Заиграетъ лѣсной хозяинъ…—добавилъ онъ тише.

—Почему-же ты знаешь, дѣдъ?

—Эге, это я знаю! Хорошо знаю, какъ дерево говоритъ… Дерево, хлопче, тоже боится… Вотъ осина, проклятое дерево, все что-то лопочетъ,—и вѣтру нѣтъ, а она трясется. Сосна на бору въ ясный день играетъ-звенитъ, а чуть подымется вѣтеръ, она загудитъ и застонетъ. Это еще ничего… А ты вотъ слушай теперь. Я хоть глазами плохо вижу, а ухомъ слышу: дубъ зашумѣлъ, дуба уже трогаетъ на полянѣ… Это къ бурѣ.

Дѣйствительно, кучка невысокихъ коряжистыхъ дубовъ, стоявшихъ посрединѣ поляны и защищенныхъ высокою стѣною бора, помахивала крѣпкими вѣтвями, и отъ нихъ несся глухой шумъ, легко отличаемый отъ гулкаго звона сосенъ.

—Эге! слышишь-ли, хлопче?—говоритъ дѣдъ съ дѣтски-лукавою улыбкой.—Я уже знаю: тронуло этакъ вотъ дуба, значитъ хозяинъ ночью пойдетъ, ломать будетъ… Да нѣтъ, не сломаетъ! Дубъ—дерево крѣпкое, не подъ силу даже хозяину… вотъ какъ!

—Какой-же хозяинъ, дѣду? Самъ-же ты говоришь: буря ломаетъ.

Дѣдъ закивалъ головой съ лукавымъ видомъ.

—Эге, я-жъ это знаю!.. Нынче говорятъ, такіе люди пошли, что уже ничему и не вѣрятъ. Вотъ оно какъ! А я-же его видѣлъ, вотъ, какъ тебя теперь, а то еще лучше, потому что теперь у меня глаза старые, а тогда были молодые. Ой-ой, какъ еще видѣли мои глаза смолоду!..

—Какъ-же ты его видѣлъ, дѣду, скажи-ка?

—А вотъ, все равно, какъ и теперь: сначала сосна застонетъ на бору… То звенитъ, а то стонать начнетъ: о-охъ-хо-о… о-хо-о!—и затихнетъ, а потомъ опять, потомъ опять, да чаще, да жалостнѣе. Эге, потому что много ея повалитъ хозяинъ ночью. А потомъ дубъ заговоритъ. А къ вечеру все больше, а ночью и пойдетъ крутить: бѣгаетъ по лѣсу, смѣется и плачетъ, вертится, пляшетъ и все на дуба налегаетъ, все хочется вырвать… А я разъ осенью и посмотрѣлъ въ оконце: вотъ ему это и не по сердцу: подбѣжалъ къ окну, тар-рахъ въ него сосновою корягой; чуть мнѣ все лицо не искалѣчилъ, чтобъ ему было пусто; да я не дуракъ—отскочилъ. Эге, хлопче, вотъ онъ какой сердитый!..

—А каковъ-же онъ виду?

—А съ виду онъ все равно, какъ старая верба, что стоитъ на болотѣ. Очень похожъ!.. И волосы—какъ сухая омела, что вырастаетъ на деревьяхъ, и борода тоже, а носъ—какъ здоровенный сукъ, а морда корявая, точно поросла лишаями… Тьфу, какой некрасивый! Не дай-же Богъ ни одному крещеному на него походить… Ей-Богу! Я-таки въ другой разъ на болотѣ его видѣлъ, близко… А хочешь, приходи зимой, такъ и самъ увидишь его. Взойди туда, на гору,—лѣсомъ та гора поросла,—и полѣзай на самое высокое дерево, на верхушку. Вотъ оттуда иной день и можно его увидать: идетъ онъ бѣлымъ столбомъ поверхъ лѣсу, такъ и вертится самъ, съ горы въ долину спускается… Побѣжитъ, побѣжитъ, а потомъ въ лѣсу и пропадетъ. Эге!.. А гдѣ пройдетъ, тамъ слѣдъ бѣлымъ снѣгомъ устилаетъ… Не вѣришь старому человѣку, такъ когда-нибудь самъ посмотри.

Разболтался старикъ. Казалось, оживленный и тревожный говоръ лѣса и нависшая въ воздухѣ гроза возбуждали старую кровь. Дѣдъ кивалъ головой, усмѣхался, моргалъ выцвѣтшими глазами.

Но вдругъ будто какая-то тѣнь пробѣжала по высокому, изборожденному морщинами лбу. Онъ толкнулъ меня локтемъ и сказалъ съ таинственнымъ видомъ:

—А знаешь, хлопче, что я тебѣ скажу?.. Онъ, конечно, лѣсной хозяинъ—мерзенная тварюка, это правда. Крещеному человѣку обидно увидать такую некрасивую харю… Ну, только надо о немъ правду сказать: онъ зла не дѣлаетъ… Пошутить съ человѣкомъ, пошутитъ, а чтобъ лихо дѣлать, этого не бываетъ.

—Да какъ-же, дѣдъ, ты самъ говорилъ, что онъ тебя хотѣлъ ударить корягой?

—Эге, хотѣлъ-таки! Такъ то-жъ онъ разсердился, зачѣмъ я въ окно на него смотрю, вотъ оно что! А если въ его дѣла носа не совать, такъ и онъ такому человѣку никакой пакости не сдѣлаетъ. Вотъ онъ какой, лѣсовикъ!.. А знаешь, въ лѣсу отъ людей страшнѣе дѣла бывали… Эге, ей-Богу!

Дѣдъ наклонилъ голову и съ минуту сидѣлъ въ молчаніи. Потомъ, когда онъ посмотрѣлъ на меня, въ его глазахъ, сквозь застлавшую ихъ тусклую оболочку, блеснула какъ будто искорка проснувшейся памяти.

—Вотъ я тебѣ разскажу, хлопче, лѣсную нашу бывальщину. Было тутъ разъ, на самомъ этомъ мѣстѣ, давно… Помню я… ровно сонъ, а какъ зашумитъ лѣсъ погромче, то и все вспоминаю… Хочешь, разскажу тебѣ, а?

—Хочу, хочу, дѣду! Разсказывай!

—Такъ и разскажу-же, эге! Слушай вотъ!

II.

У меня, знаешь, батько съ матерью давно померли, я еще малымъ хлопчикомъ былъ… Покинули они меня на свѣтѣ одного. Вотъ оно какъ со мною было, эге! Вотъ громада и думаетъ: „что-же намъ теперь съ этимъ хлопчикомъ дѣлать?“ Ну, и панъ тоже себѣ думаетъ… И пришелъ на тотъ разъ изъ лѣсу лѣсникъ Романъ, да и говоритъ громадѣ: „Дайте мнѣ этого хлопца въ сторожку, я его буду кормить… Мнѣ въ лѣсу веселѣе, и ему хлѣбъ“… Вотъ онъ какъ говоритъ, а громада ему отвѣчаетъ: „бери!“ Онъ и взялъ. Такъ я съ тѣхъ самыхъ поръ въ лѣсу и остался.

Тутъ меня Романъ и выкормилъ. Ото-жъ человѣкъ былъ какой страшный, не дай Господи!.. Росту большого, глаза черные, и душа у него темная изъ глазъ глядѣла, потому что всю жизнь этотъ человѣкъ въ лѣсу одинъ жилъ: медвѣдь ему, люди говорили, все равно, что братъ, а волкъ—племянникъ. Всякаго звѣря онъ зналъ и не боялся, а отъ людей сторонился и не глядѣлъ даже на нихъ… Вотъ онъ какой былъ—ей-Богу, правда! Бывало, какъ онъ на меня глянетъ, такъ у меня по спинѣ будто кошка хвостомъ поведетъ… Ну, а человѣкъ былъ всетаки добрый, кормилъ меня, нечего сказать, хорошо: каша, бывало, гречневая всегда у него съ саломъ, а когда утку убьетъ, такъ и утка. Что правда, то уже правда, кормилъ-таки.

Такъ мы и жили вдвоемъ. Романъ въ лѣсъ уйдетъ, а меня въ сторожкѣ запретъ, чтобы звѣрюка не съѣла. А послѣ дали ему „жинку" Оксану.

Панъ ему жинку далъ. Призвалъ его на село, да и говоритъ: „Вотъ что, говоритъ, Ромасю, женись!“ Говоритъ пану Романъ сначала: „А на какого-же мнѣ біса жинка? Что мнѣ въ лѣсу дѣлать съ бабой, когда у меня ужъ и безъ того хлопецъ есть? Не хочу я, говоритъ, жениться!“ Не привыкъ онъ съ дѣвками возиться, вотъ что! Ну, да и панъ тоже хитрый былъ… Какъ вспомню про этого пана, хлопче, то и подумаю себѣ, что теперь уже такихъ нѣту,—нѣту такихъ пановъ больше,—вывелись… Вотъ хоть бы и тебя взять: тоже, говорятъ, и ты панскаго роду… Можетъ оно и правда, а таки нѣтъ въ тебѣ этого… настоящаго… Такъ себѣ, мизерный хлопчина, больше ничего.

Ну, а тотъ настоящій былъ, изъ прежнихъ… Вотъ, скажу тебѣ, такое на свѣтѣ водится, что сотни людей одного человѣка боятся, да еще какъ!.. Посмотри ты, хлопче, на ястреба и на цыпленка: оба изъ яйца вылупились, да ястребъ сейчасъ вверхъ норовитъ, эге! Какъ крикнетъ въ небѣ, такъ сейчасъ не то что цыплята—и старые пѣтухи забѣгаютъ… Вотъ-же ястребъ—панская птица, а курица—простая мужичка…

Вотъ, помню, я малымъ хлопчикомъ былъ: везутъ мужики изъ лѣсу толстыя бревна, человѣкъ можетъ быть тридцать. А панъ одинъ на своемъ коникѣ ѣдетъ, да усы крутитъ. Конекъ подъ нимъ играетъ, а онъ кругомъ смотритъ. Ой-ой! завидятъ мужики пана, то-то забѣгаютъ, лошадей въ снѣгъ сворачиваютъ, сами шапки снимаютъ. Послѣ сколько бьются, изъ снѣга бревна вывозятъ, а панъ себѣ скачетъ,—вотъ ему, видишь ты, и одному на дорогѣ тѣсно! Поведетъ панъ бровью—уже мужики боятся, засмѣется—и всѣмъ весело, а нахмурится—всѣ запечалятся. А чтобы кто пану могъ перечить, того, почитай, и не бывало.

Ну, а Романъ, извѣстно, въ лѣсу выросъ, обращенія не зналъ, и панъ на него не очень сердился.

—Хочу,—говоритъ панъ,—чтобъ ты женился, а зачѣмъ, про то я самъ знаю. Бери Оксану.

—Не хочу я,—отвѣчалъ Романъ,—не надо мнѣ ее, хоть бы и Оксану! Пускай на ней чортъ женится, а не я… Вотъ какъ!

Велѣлъ панъ принести канчуки, растянули Романа, панъ его спрашиваетъ:

—Будешь, Романъ, жениться?

—Нѣтъ,—говоритъ,—не буду.

—Сыпьте-жъ ему,—говоритъ панъ,—въ мотню, сколько влѣзетъ.

Засыпали ему таки не мало; Романъ на что ужъ здоровъ былъ, а все-жъ ему надоѣло:

—Бросьте ужъ,—говоритъ,—будетъ-таки! лучше всѣ черти возьмутъ, чѣмъ мнѣ за бабу столько муки принимать. Давайте ее сюда, буду жениться! Жилъ на дворѣ у пана доѣзжачій Опанасъ Швидкій. Пріѣхалъ онъ на ту пору съ поля, какъ Романа къ женитьбѣ заохачивали. Услышалъ онъ про Романову бѣду—бухъ пану въ ноги. Таки упалъ въ ноги, цѣлуетъ…

—Чѣмъ,—говоритъ,—вамъ, милостивый панъ, человѣка мордовать, лучше я на Оксанѣ женюсь, слова не скажу…

Эге, самъ-таки захотѣлъ жениться на ней. Вотъ какой человѣкъ былъ, ей-Богу!

Вотъ Романъ было обрадовался, повеселѣлъ. Всталъ на ноги, завязалъ мотню и говоритъ:

—Вотъ,—говоритъ,—хорошо. Только что бы тебѣ, человѣче, пораньше немного пріѣхать? Да и панъ тоже—всегда вотъ такъ!.. Не разспросить-же было толкомъ, можетъ, кто охотой женится. Сейчасъ схватили человѣка и давай ему сыпать! Развѣ, говоритъ, это по-христіански такъ дѣлать? Тьфу!..

Эге, онъ порой и пану спуску не давалъ. Вотъ какой былъ Романъ! Когда ужъ осердится, то къ нему, бывало, не подступайся, хотя бы и панъ. Ну, а панъ былъ хитрый! У него, видишь, другое на умѣ было. Велѣлъ опять Романа растянутъ на травѣ.

—Я,—говоритъ,—тебѣ, дураку, счастья хочу, а ты носъ воротишь. Теперь ты одинъ, какъ медвѣдь въ берлогѣ, и заѣхать къ тебѣ не весело… Сыпьте-жъ ему, дураку, пока не скажетъ: довольно!.. А ты, Опанасъ, ступай себѣ къ чортовой матери. Тебя, говоритъ, къ обѣду не звали, такъ самъ за столъ не садись, а то видишь, какое Роману угощенье? Тебѣ какъ бы того-же не было.

А Романъ ужъ и не на шутку осердился, эге! Его дуютъ-таки хорошо, потому что прежніе люди, знаешь, умѣли славно канчуками шкуру спускать, а онъ лежитъ себѣ и не говоритъ: довольно! Долго терпѣлъ, а всетаки послѣ плюнулъ:

—Не дождетъ ея батько, чтобъ изъ-за бабы христіанину вотъ такъ сыпали, да еще и не считали. Довольно! Чтобъ вамъ руки поотсыхали, бісова дворня! Научилъ-же васъ чортъ канчуками работать! Да я-жъ вамъ не снопъ на току, чтобъ меня вотъ такъ молотили. Коли такъ, такъ вотъ же, и женюсь.

А панъ себѣ смѣется.

—Вотъ,—говоритъ,—и хорошо! Теперь на свадьбѣ хоть сидѣть тебѣ и нельзя, за то плясать будешь больше…

Веселый былъ панъ, ей-Богу, веселый, эге? Да только послѣ скверное съ нимъ случилось, не дай Богъ ни одному крещеному. Право, никому такого не пожелаю. Пожалуй, даже и жиду не слѣдуетъ такого желать. Вотъ я что думаю… Вотъ такъ-то Романа и женили. Привезъ онъ молодую жинку въ сторожку; сначала все ругалъ да попрекалъ своими канчуками.

—И сама ты,—говоритъ,—того не стоишь, сколько изъ-за тебя человѣка мордовали.

Придетъ, бывало, изъ лѣсу и сейчасъ станетъ ее изъ избы гнать:

—Ступай себѣ! Не надо мнѣ бабы въ сторожкѣ! Чтобъ и духу твоего не было! Не люблю,—говоритъ,—когда у меня баба въ избѣ спитъ. Духъ,—говоритъ,—нехорошій.

Эге!

Ну, а послѣ ничего, притерпѣлся. Оксана, бывало, избу вымететъ и вымажетъ чистенько, посуду разставитъ; блеститъ все, даже сердцу весело. Романъ видитъ: хорошая баба,—помаленьку и привыкъ. Да и не только привыкъ, хлопче, а сталъ ее любить, ей-Богу, не лгу! Вотъ какое дѣло съ Романомъ вышло. Какъ приглядѣлся хорошо къ бабѣ, потомъ и говоритъ:

—Вотъ спасибо пану, добру меня научилъ. Да и я-жъ таки не умный былъ человѣкъ: сколько канчуковъ принялъ, а оно, какъ теперь вижу, ничего и дурного нѣтъ. Еще даже хорошо. Вотъ оно что!

Вотъ прошло сколько-то времени, я и не знаю, сколько. Слегла Оксана на лавку, стала стонать. Къ вечеру занедужилось, а на утро проснулся я, слышу: кто-то тонкимъ голосомъ „квилитъ“. Эге!—думаю я себѣ,—это-жъ, видно, „дитына“ родилась. А оно вправду такъ и было.

Не долго пожила дитына на бѣломъ свѣтѣ. Только и жила, что отъ утра до вечера. Вечеромъ и пищать перестала… Заплакала Оксана, а Романъ и говоритъ:

—Вотъ и нѣту дитыны, а когда ея нѣту, то незачѣмъ теперь и попа звать. Похоронимъ подъ сосною.

Вотъ какъ говоритъ Романъ, да не то, что говоритъ, а такъ какъ разъ и сдѣлалъ: вырылъ могилку и похоронилъ. Вонъ тамъ старый пень стоитъ, громомъ его спалило… Такъ то-жъ и есть та самая сосна, гдѣ Романъ дитыну зарылъ. Знаешь, хлопче, вотъ-же я тебѣ скажу: и до сихъ поръ, какъ солнце сядетъ и звѣзда-зорька надъ лѣсомъ станетъ, летаетъ какая-то пташка, да и кричитъ. Охъ, и жалобно квилитъ пташина, ажъ сердцу больно! Такъ это и есть некрещеная душа,—креста себѣ проситъ. Кто знающій человѣкъ, по книгамъ учился, то, говорятъ, можетъ ей крестъ дать и не станетъ она больше летать… Да мы вотъ тутъ въ лѣсу живемъ, ничего не знаемъ. Она летаетъ, она проситъ, а мы только и говоримъ: „геть-геть, бѣдная душа, ничего мы не можемъ сдѣлать!“ Вотъ заплачетъ и улетитъ, а потомъ и опять прилетаетъ. Эхъ, хлопче, жалко бѣдную душу!

Вотъ выздоровѣла Оксана, все на могилку ходила. Сядетъ на могилкѣ и плачетъ, да такъ громко, что по всему лѣсу, бывало, голосъ ея ходитъ. Это она такъ свою дитыну жалѣла, а Романъ не жалѣлъ дитыну, а Оксану жалѣлъ. Придетъ, бывало, изъ лѣсу, станетъ около Оксаны и говоритъ:

—Молчи ужъ, глупая ты баба! Вотъ было бы о чемъ плакать! Померла одна дитына, то, можетъ, другая будетъ. Да еще, пожалуй, и лучшая, эге! Потому что та еще, можетъ, и не моя была, я-же таки и не знаю. Люди говорятъ… А это будетъ моя.

Вотъ уже Оксана и не любила, когда онъ такъ говорилъ. Перестанетъ, бывало, плакать и начнетъ его нехорошими словами „лаять“. Ну, Романъ на нее не сердился.

—Да и что же ты,—спрашиваетъ,—лаешься? Я-же ничего такого не сказалъ, а только сказалъ, что не знаю. Потому и не знаю, что прежде ты не моя была и жила не въ лѣсу, а на свѣтѣ, промежду людей. Такъ какъ-же мнѣ знать? Теперь вотъ ты въ лѣсу живешь, вотъ и хорошо. А таки говорила мнѣ баба Ѳедосья, когда я за нею на село ходилъ: „Что-то у тебя, Романъ, скоро дитына поспѣла!“. А я говорю бабѣ: „Какъ-же мнѣ-таки знать, скоро-ли, или не скоро?“… Ну, а ты все-же брось голосить, а то я осержусь, то еще, пожалуй, какъ бы тебя и не побилъ.

Вотъ Оксана полаетъ, полаетъ его, да и перестанетъ.

Она его, бывало, и поругаетъ, и по спинѣ ударитъ, а какъ станетъ Романъ самъ сердиться, она и притихнетъ,—боялась. Приласкаетъ его, обойметъ, поцѣлуетъ и въ очи заглянетъ… Вотъ мой Романъ и угомонится. Потому… видишь-ли, хлопче… Ты, должно быть, не знаешь, а я, старикъ, хотя самъ не женивался, а всетаки видалъ на своемъ вѣку: молодая баба дюже сладко цѣлуется, какого хочешь сердитаго мужика можетъ она обойти. Ой-ой… Я-же-таки знаю, каковы эти бабы. А Оксана была гладкая такая молодица, что теперь я уже что-то такихъ больше не вижу. Теперь, хлопче, скажу тебѣ, и бабы не такія, какъ прежде.

Вотъ разъ въ лѣсу рожокъ затрубилъ: тра-та, тара-тарата-та-та!.. Такъ и разливается по лѣсу, весело да звонко. Я тогда малый хлопчикъ былъ и не зналъ, что это такое; вижу: птицы съ гнѣздъ подымаются, крыломъ машутъ, кричатъ, а гдѣ и заяцъ пригнулъ уши на спину и бѣжитъ, что есть духу. Вотъ я и думаю: можетъ, это звѣрь какой невиданный такъ хорошо кричитъ. А то-же не звѣрь, а панъ себѣ на коникѣ лѣсомъ ѣдетъ, да въ рожокъ трубитъ; за паномъ доѣзжачіе верхомъ и собакъ на сворахъ ведутъ. А всѣхъ доѣзжачихъ красивѣе Опанасъ Швидкій, за паномъ въ синемъ казакинѣ гарцуетъ; шапка на Опанасѣ съ золотымъ верхомъ, конь подъ нимъ играетъ, рушница за плечами блеститъ, и бандура на ремнѣ черезъ плечо повѣшена. Любилъ панъ Опанаса, потому что Опанасъ хорошо на бандурѣ игралъ и пѣсни былъ мастеръ пѣть. Ухъ, и красивый же былъ парубокъ этотъ Опанасъ, страхъ красивый! Куда было пану съ Опанасомъ равняться: панъ уже и лысый былъ, и носъ у пана красный, и глаза, хоть веселые, а все не такіе, какъ у Опанаса. Опанасъ, бывало, какъ глянетъ на меня,—мнѣ, малому хлопчику, и то смѣяться хочется, а я-же не дѣвка. Говорили, что у Опанаса отцы и дѣды запорожскіе козаки были, въ Сѣчи козаковали, а тамъ народъ былъ все гладкій, да красивый, да проворный. Да ты самъ, хлопче, подумай: на конѣ ли со „списой“ по полю птицей летать, или топоромъ дерево рубить, это-жъ не одно дѣло…

Вотъ я выбѣжалъ изъ хаты, смотрю: подъѣхалъ панъ, остановился и доѣзжачіе стали; Романъ изъ избы вышелъ, подержалъ пану стремя: ступилъ панъ на землю. Романъ ему поклонился.

—Здорово!—говоритъ панъ Роману.

—Эге,—отвѣчаетъ Романъ,—да я-жъ, спасибо, здоровъ, чего мнѣ дѣлается? А вы какъ?

Не умѣлъ, видишь ты, Романъ пану какъ слѣдуетъ отвѣтить. Дворня вся отъ его словъ засмѣялась и панъ тоже.

—Ну, и слава Богу, что ты здоровъ,—говоритъ панъ.—А гдѣ-жъ твоя жинка?

—Да гдѣ-жъ жинкѣ быть? Жинка, извѣстно, въ хатѣ…

—Ну, мы и въ хату войдемъ,—говоритъ панъ,—а вы, хлопцы, пока на травѣ коверъ постелите, да приготовьте намъ все, чтобы было чѣмъ молодыхъ на первый разъ поздравить.

Вотъ и пошли въ хату: панъ, и Опанасъ, и Романъ безъ шапки за нимъ, да еще Богданъ—старшій доѣзжачій, вѣрный панскій слуга. Вотъ ужъ и слугъ такихъ теперь тоже на свѣтѣ нѣту: старый былъ человѣкъ, съ дворней строгій, а передъ паномъ какъ та собака. Никого у Богдана на свѣтѣ не было, кромѣ пана. Говорятъ, какъ померли у Богдана батько съ матерью, попросился онъ у стараго пана на тягло и захотѣлъ жениться. А старый панъ не позволилъ, приставилъ его къ своему паничу: тутъ тебѣ, говоритъ, и батько, и мать, и жинка. Вотъ выносилъ паныча и выходилъ, и на коня выучилъ садиться, и изъ ружья стрѣлять. А выросъ паничъ, самъ сталъ пановать, старый Богданъ все за нимъ слѣдомъ ходилъ, какъ собака. Охъ, скажу тебѣ правду: много того Богдана люди проклинали, много на него людскихъ слезъ пало… все изъ-за пана. По одному панскому слову Богданъ могъ бы, пожалуй, родного отца въ клочки разорвать…

А я, малый хлопчикъ, тоже за ними въ избу побѣжалъ: извѣстное дѣло, любопытно. Куда панъ повернулся, туда и я за нимъ.

Гляжу, стоитъ панъ посередь избы, усы гладитъ, смѣется. Романъ тутъ же топчется, шапку въ рукахъ мнетъ, а Опанасъ плечомъ объ стѣнку уперся, стоитъ себѣ, бѣдняга, какъ тотъ молодой дубокъ въ непогодку. Нахмурился, невеселъ…

И вотъ они трое повернулись къ Оксанѣ. Одинъ старый Богданъ сѣлъ въ углу на лавкѣ, свѣсилъ чуприну, сидитъ, пока панъ чего не прикажетъ. А Оксана въ углу у печки стала, глаза опустила, сама раскраснѣлась вся, какъ тотъ макъ середь ячменю. Охъ, видно, чуяла небога, что изъ-за нея лихо будетъ. Вотъ тоже скажу тебѣ, хлопче: уже если три человѣка на одну бабу смотрятъ, то отъ этого никогда добра не бываетъ—непремѣнно до чуба дѣло дойдетъ, коли не хуже. Я-жъ это знаю, потому что самъ видѣлъ.

—Ну, что, Ромасю,—смѣется панъ,—хорошую-ли я тебѣ жинку высваталъ?

—А что-жъ?—Романъ отвѣчаетъ.—Баба, какъ баба, ничего!

Повелъ тутъ плечомъ Опанасъ, поднялъ глаза на Оксану и говоритъ про себя:

—Да,—говоритъ,—баба! Хоть бы и не такому дурню досталась.

Романъ услыхалъ это слово, повернулся къ Опанасу и говоритъ ему:

—А чѣмъ бы это я, панъ Опанасъ, вамъ за дурня показался? Эге, скажите-ка!

—А тѣмъ,—говоритъ Опанасъ,—что не сумѣешь жинку свою уберечь, тѣмъ и дурень…

Вотъ какое слово сказалъ ему Опанасъ! Панъ даже ногою топнулъ, Богданъ покачалъ головою, а Романъ подумалъ съ минуту, потомъ поднялъ голову и посмотрѣлъ на пана.

—А что-жъ мнѣ ее беречь?—говоритъ Опанасу, а самъ все на пана смотритъ.—Здѣсь, кромѣ звѣря, никакого чорта и нѣту, вотъ развѣ милостивый панъ когда завернетъ. Отъ кого-же мнѣ жинку беречь? Смотри ты, вражій козаче, ты меня не дразни, а то я, пожалуй, и за чуприну схвачу.

Пожалуй таки и дошло бы у нихъ дѣло до потасовки, да панъ вмѣшался: топнулъ ногой,—они и замолчали.

—Тише вы,—говоритъ,—бісовы дѣти! Мы-же сюда не для драки пріѣхали. Надо молодыхъ поздравлять, а потомъ, къ вечеру, на болото охотиться. Айда за мной!

Повернулся панъ и пошелъ изъ избы; а подъ деревомъ доѣзжачіе ужъ и закуску сготовили. Пошелъ за паномъ Богданъ, а Опанасъ остановилъ Романа въ сѣняхъ.

—Не сердись ты на меня, братику,—говоритъ козакъ.—Послушай, что тебѣ Опанасъ скажетъ: видѣлъ ты, какъ я у пана въ ногахъ валялся, сапоги у него цѣловалъ, чтобъ онъ Оксану за меня отдалъ? Ну, Богъ съ тобой, человѣче… Тебя попъ окрутилъ, такая, видно, судьба! Такъ не стерпитъ-же мое сердце, чтобъ лютый ворогъ опять и надъ ней, и надъ тобой потѣшался. Гей-гей! Никто того не знаетъ, что у меня на душѣ… Лучше-же я и его, и ее изъ рушницы вмѣсто постели уложу въ сырую …

Посмотрѣлъ Романъ на козака и спрашиваетъ:

—А ты, козаче, часомъ „съ глузду не съѣхалъ“? Не слыхалъ я, что Опанасъ на это сталъ Роману тихо въ сѣняхъ говорить, только слышалъ, какъ Романъ его по плечу хлопнулъ.

—Охъ, Опанасъ, Опанасъ! Вотъ какой на свѣтѣ народъ злой да хитрый! А я-же ничего того, живучи въ лѣсу, и не зналъ. Эге, пане, пане, лихо ты на свою голову затѣялъ!..

—Ну,—говоритъ ему Опанасъ,—ступай теперь и не показывай виду, пуще всего передъ Богданомъ. Не умный ты человѣкъ, а эта панская собака хитра. Смотри-же: панской горѣлки много не пей, а если отправитъ тебя съ доѣзжачими на болото, а самъ захочетъ остаться, веди доѣзжачихъ до стараго дуба и покажи имъ объѣздную дорогу, а самъ, скажи, прямикомъ пойдешь по лѣсу… Да поскорѣе сюда возвращайся.

—Добре,—говоритъ Романъ.—Соберусь на охоту, рушницу не дробью заряжу и не „леткой“ на птицу, а доброю пулей на медвѣдя…

Вотъ и они вышли. А ужъ панъ сидитъ на коврѣ, велѣлъ подать фляжку и чарку, наливаетъ въ чарку горѣлку и подчиваетъ Романа. Эге, хороша была у пана и фляжка, и чарка, а горѣлка еще лучше. Чарочку выпьешь—душа радуется, другую выпьешь—сердце скачетъ въ груди, а если человѣкъ непривычный, то съ третьей чарки и подъ ловкой валяется, коли баба на лавку не уложитъ.

Эге, говорю тебѣ, хитрый былъ панъ! Хотѣлъ Романа напоить своею горѣлкой до-пьяна, а еще такой и горѣлки не бывало, чтобы Романа свалила. Пьетъ онъ изъ панскихъ рукъ чарку, пьетъ и другую, и третью выпилъ, а у самого только глаза, какъ у волка, загораются, да усомъ чернымъ поводитъ. Панъ даже осердился.

—Вотъ-же вражій панъ, какъ здорово горѣлку хлещетъ, а самъ и не моргнетъ глазомъ! Другой бы ужъ давно заплакалъ, а онъ, глядите, добрые люди, еще усмѣхается…

Зналъ-же вражій сынъ хорошо, что если ужъ человѣкъ отъ горѣлки заплакалъ, то скоро и совсѣмъ чуприну на столъ свѣситъ. Да на тотъ разъ не на такого напалъ.

—А съ чего-жъ мнѣ,—Романъ ему отвѣчаетъ,—плакать? Даже, пожалуй, это нехорошо бы было. Пріѣхалъ ко мнѣ милостивый панъ поздравлять, а я бы-таки и началъ ревѣть, какъ баба. Слава Богу, не отъ чего мнѣ еще плакать, пускай лучше мои вороги плачутъ…

—Значитъ,—спрашиваетъ панъ,—ты доволенъ?

—Эге! А чѣмъ мнѣ быть недовольнымъ?

—А помнишь, какъ мы тебя канчуками сватали?

—Какъ-таки не помнить! Ото-жъ и говорю, что не умный человѣкъ былъ, не зналъ, что горько, что сладко. Канчукъ горекъ, а я его лучше бабы любилъ. Вотъ спасибо вамъ, милостивый пане, что научили меня, дурня, медъ ѣсть.

—Ладно, ладно,—панъ ему говоритъ.—За то и ты мнѣ услужи: вотъ пойдешь съ доѣзжачими на болото, настрѣляй побольше птицъ, да непремѣнно глухого тетерева достань.

—А когда-жъ это панъ насъ на болото посылаетъ?—спрашиваетъ Романъ.

—Да вотъ выпьемъ еще. Опанасъ намъ пѣсню споетъ, да и съ Богомъ.

Посмотрѣлъ Романъ на него и говоритъ пану:

—Вотъ ужъ это и трудно: пора не ранняя, до болота далеко, а еще, вдобавокъ, и вѣтеръ по лѣсу шумитъ, къ ночи будетъ буря. Какъ-же теперь такую сторожкую птицу убить?

А ужъ панъ захмѣлѣлъ, да во хмѣлю былъ крѣпко сердитый. Услышалъ, какъ дворня промежъ себя шептаться стала, говорятъ, что, молъ, „Романова правда, загудетъ скоро буря“,—и осердился. Стукнулъ чаркой, повелъ глазами,—всѣ и стихли.

Одинъ Опанасъ не испугался; вышелъ онъ, по панскому слову, съ бандурой пѣсни пѣть, сталъ бандуру настраивать, самъ посмотрѣлъ сбоку на пана и говоритъ ему: —Опомнись, милостивый пане! Гдѣ-же это видано, чтобы къ ночи, да еще въ бурю, людей по темному лѣсу за птицей гонять?

Вотъ онъ какой былъ смѣлый! Другіе, извѣстное дѣло, панскіе „крѣпаки“, боятся, а онъ—вольный человѣкъ, козацкаго рода. Привелъ его небольшимъ хлопцемъ старый козакъ-бандуристъ съ Украйны. Тамъ, хлопче, люди что-то нашумѣли въ городѣ Умани. Вотъ старому козаку выкололи очи, обрѣзали уши и пустили его такого по свѣту. Ходилъ онъ, ходилъ послѣ того по городамъ и селамъ и забрелъ въ нашу сторону съ поводыремъ, хлопчикомъ Опанасомъ. Старый панъ взялъ его къ себѣ, потому что любилъ хорошія пѣсни. Вотъ старикъ умеръ,—Опанасъ при дворѣ и выросъ. Любилъ его новый панъ тоже и терпѣлъ отъ него порой такое слово, за которое другому спустили бы три шкуры.

Такъ и теперь: осердился было сначала, думали, что онъ козака ударитъ, а послѣ говоритъ Опанасу:

—Ой, Опанасъ, Опанасъ. Умный ты хлопецъ, а того, видно, не знаешь, что межъ дверей не надо носа совать, чтобы какъ-нибудь не захлопнули…

Вотъ онъ какую загадалъ загадку! А козакъ таки сразу и понялъ. И отвѣтилъ козакъ пану пѣсней. Ой, кабы и панъ понялъ козацкую пѣсню, то, можетъ бы, его пани надъ нимъ не разливалась слезами.

—Спасибо, пане, за науку,—сказалъ Опанасъ,—вотъ-же я тебѣ за то спою, а ты слушай.

И ударилъ по струнамъ бандуры.

Потомъ поднялъ голову, посмотрѣлъ на небо, какъ въ небѣ орелъ ширяетъ, какъ вѣтеръ темныя тучи гоняетъ. Наставилъ ухо, послушалъ, какъ высокія сосны шумятъ…

И опять ударилъ по струнамъ бандуры.

Эй, хлопче, не довелось тебѣ слышать, какъ игралъ Опанасъ Швидкій, а теперь ужъ и не услышишь! Вотъ-же и не хитрая штука бандура, а какъ она у знающаго человѣка хорошо говоритъ. Бывало, пробѣжитъ по ней рукою, она ему все и скажетъ: какъ темный боръ въ непогоду шумитъ, и какъ вѣтеръ звенитъ въ пустой степи по бурьяну, и какъ сухая травинка шепчетъ на высокой козацкой могилѣ.

Нѣтъ, хлопче, не услыхать уже вамъ настоящую игру! ѣздятъ теперь сюда всякіе люди, такіе, что не въ одномъ Полѣсьѣ бывали, но и въ другихъ мѣстахъ, и по всей Украйнѣ: и въ Чигиринѣ, и въ Полтавѣ, и въ Кіевѣ, и въ Черкасахъ. Говорятъ, вывелись ужъ бандуристы, не слышно ихъ уже на ярмаркахъ и на базарахъ. У меня еще на стѣнѣ въ хатѣ старая бандура виситъ. Выучилъ меня играть на ней Опанасъ, а у меня никто игры не перенялъ. Когда я умру,—а ужъ это скоро,—такъ, пожалуй, и нигдѣ уже на широкомъ свѣтѣ не слышно будетъ звона бандуры. Вотъ оно что!

И запѣлъ Опанасъ тихимъ голосомъ пѣсню. Голосъ былъ у Опанаса не громкій, да „сумный“,—такъ, бывало, въ сердце и льется. А пѣсню, хлопче, козакъ, видно, самъ для пана придумалъ. Не слыхалъ я ее никогда больше, и когда послѣ, бывало, къ Опанасу пристану, чтобы спѣлъ, онъ все не соглашался.

—Для кого,—говоритъ,—та пѣсня пѣлась, того уже нѣту на свѣтѣ.

Въ той пѣснѣ козакъ пану всю правду сказалъ, что съ паномъ будетъ, и панъ плачетъ, даже слезы у пана текутъ по усамъ, а все же ни слова, видно, изъ пѣсни не понялъ.

—Охъ, не помню я эту пѣсню, помню только немного.

Пѣлъ козакъ про пана, про Ивана:

Ой пане, ой Иване!.. Умный панъ, много знаетъ… Знаетъ, что ястребъ въ небѣ летаетъ, воронъ побиваетъ… Ой пане, ой Иване!.. А того-жъ панъ не знаетъ, Какъ на свѣтѣ бываетъ,— Что у гнѣзда и ворона ястреба побиваетъ…

Вотъ-же, хлопче, будто и теперь я эту пѣсню слышу и тѣхъ людей вижу: стоитъ козакъ съ бандурой, панъ сидитъ на коврѣ, голову свѣсилъ и плачетъ; дворня кругомъ столпилась, поталкиваютъ одинъ другого локтями; старый Богданъ головой качаетъ… А лѣсъ, какъ теперь, шумитъ, и тихо да сумно звенитъ бандура, а козакъ поетъ, какъ пани плачетъ надъ паномъ, надъ Иваномъ:

Плачетъ пани, плачетъ, А надъ паномъ надъ Иваномъ черный воронъ крячетъ.

Охъ, не понялъ панъ пѣсни, вытеръ слезы и говоритъ:

—Ну, собирайся, Романъ! Хлопцы, садитесь на коней! И ты, Опанасъ, поѣзжай съ ними,—будетъ ужъ мнѣ твоихъ пѣсенъ слушать!.. Хорошая пѣсня, да только никогда того, что въ ней поется, на свѣтѣ не бываетъ.

А у козака отъ пѣсни размякло сердце, затуманились очи.

—Охъ, пане, пане,—говоритъ Опанасъ,—у насъ говорятъ старые люди: въ сказкѣ правда и въ пѣснѣ правда. Только въ сказкѣ правда—какъ желѣзо: долго по свѣту изъ рукъ въ руки ходило, заржавѣло… А въ пѣснѣ правда—какъ золото, что никогда его ржа не ѣстъ… Вотъ, какъ говорятъ старые люди!