Белый пудель

ПСС 1912 (ДО)

1.

Узкими горными тропинками, отъ одного дачнаго поселка до другого, пробиралась вдоль южнаго берега Крыма маленькая бродячая труппа. Впереди обыкновенно бѣжалъ, свѣсивъ на бокъ длинный розовый языкъ, бѣлый пудель Арто, остриженный наподобіе льва. У перекрестковъ онъ останавливался и, махая хвостомъ, вопросительно оглядывался назадъ. По какимъ-то, ему одному извѣстнымъ признакамъ онъ всегда безошибочно узнавалъ дорогу и, весело болтая мохнатыми ушами, кидался галопомъ впередъ. За собакой шелъ двѣнадцатилѣтній мальчикъ Сергѣй, который держалъ подъ лѣвымъ локтемъ свернутый коверъ для акробатическихъ упражненій, а въ правой несъ тѣсную и грязную клѣтку со щегломъ, обученнымъ вытаскивать изъ ящика разноцвѣтныя бумажки съ предсказаніями на будущую жизнь. Наконецъ сзади плелся старшій членъ труппы—дѣдушка Мартынъ Лодыжкинъ, съ шарманкой на скрюченной спинѣ.

Шарманка была старинная, страдавшая хрипотой, кашлемъ и перенесшая на своемъ вѣку не одинъ десятокъ починокъ. Играла она двѣ вещи: унылый нѣмецкій вальсъ Лаунера и галопъ изъ «Путешествія въ Китай»—обѣ бывшія въ модѣ лѣтъ 30—40 тому назадъ, но теперь всѣми позабытыя. Кромѣ того были въ шарманкѣ двѣ предательскія трубы. У одной—дискантовой—пропалъ голосъ; она совсѣмъ не играла, и поэтому, когда до нея доходила очередь, то вся музыка начинала какъ бы заикаться, прихрамывать и спотыкаться. У другой трубы, издававшей низкій звукъ, не сразу открывался клапанъ: разъ загудѣвъ, она тянула одну и ту же басовую ноту, заглушая и сбивая всѣ другіе звуки, до тѣхъ поръ, пока ей вдругъ не приходило желаніе замолчать. Дѣдушка самъ сознавалъ эти недостатки своей машины и иногда замѣчалъ шутливо, но съ оттѣнкомъ тайной грусти:

—Что подѣлаешь?.. Древній органъ… простудный… Заиграешь—дачники обижаются: «Фу,—говорятъ,—гадость какая!» А вѣдь пьесы были очень хорошія, модныя, но только нынѣшніе господа нашей музыки совсѣмъ не обожаютъ. Имъ сейчасъ «Гейшу» подавай, «Подъ двуглавымъ орломъ», изъ «Продавца птицъ»—вальсъ. Опять-таки трубы эти… Носилъ я органъ къ мастеру—и чинить не берется. Надо, говоритъ, новыя трубы ставить, а лучше всего, говоритъ, продай ты свою кислую дребедень въ музей… въ родѣ какъ какой-нибудь памятникъ… Ну, да ужъ ладно! Кормила она насъ съ тобой, Сергѣй, до сихъ поръ, Богъ дастъ, и еще покормитъ.

Дѣдушка Мартынъ Лодыжкинъ любилъ свою шарманку такъ, какъ можно любить только живое, близкое, пожалуй, даже родственное существо. Свыкнувшись съ ней за многіе годы тяжелой бродячей жизни, онъ сталъ наконецъ видѣть въ ней что-то одухотворенное, почти сознательное. Случалось иногда, что ночью, во время ночлега, гдѣ-нибудь на грязномъ постояломъ дворѣ, шарманка, стоявшая на полу, рядомъ съ дѣдушкинымъ изголовьемъ, вдругъ издавала слабый звукъ, печальный, одинокій и дрожащій, точно старческій вздохъ. Тогда Лодыжкинъ тихо гладилъ ее по рѣзному боку и шепталъ ласково:

—Что, братъ? Жалуешься?.. А ты терпи…

Столько же, сколько шарманку, можетъ-быть, даже немного больше, онъ любилъ своихъ младшихъ спутниковъ въ вѣчныхъ скитаніяхъ: пуделя Арто и маленького Сергѣя. Мальчика онъ взялъ пять лѣтъ тому назадъ «напрокатъ» у забулдыги, вдоваго сапожника, обязавшись ему за это уплачивать по два рубля въ мѣсяцъ. Но сапожникъ вскорѣ умеръ, и Сергѣй остался навѣки связаннымъ съ дѣдушкой и душой и мелкими житейскими интересами.

2.

Тропинка шла вдоль высокаго прибрежнаго обрыва, извиваясь въ тѣни столѣтнихъ маслинъ. Море иногда мелькало между деревьями, и тогда казалось, что, уходя въ даль, оно въ то же время подымается вверхъ спокойной могучей стѣной, и цвѣтъ его былъ еще синѣе, еще гуще въ узорчатыхъ прорѣзахъ, среди серебристо-зеленой листвы. Въ травѣ, въ кустахъ кизиля и дикаго шиповника, въ виноградникахъ и на деревьяхъ,—повсюду заливались цикады; воздухъ дрожалъ отъ ихъ звенящаго, однообразнаго, неумолчнаго крика. День выдался знойный, безвѣтреный, и накалившаяся земля жгла подошвы ногъ.

Сергѣй, шедшій по обыкновенію впереди дѣдушки, остановился и ждалъ, пока старикъ не поровняется съ нимъ.

—Ты что, Сережа?—спросилъ шарманщикъ.

—Жара, дѣдушка Лодыжкинъ… нѣтъ никакого терпѣнья! Искупаться бы…

Старикъ на ходу привычнымъ движеніемъ плеча на спинѣ шарманку и вытеръ рукавомъ вспотѣвшее лицо.

—На что бы лучше!—вздохнулъ онъ, жадно поглядывая внизъ, на прохладную синеву моря.—Только вѣдь послѣ купанья еще больше разморитъ. Мнѣ одинъ знакомый фельдшеръ говорилъ: соль эта самая на человѣка дѣйствуетъ… значитъ, молъ, разслабляетъ… Соль-то морская…

—Вралъ, можетъ-быть?—съ сомнѣніемъ замѣтилъ Сергѣй.

—Ну, вотъ, вралъ! Зачѣмъ ему врать? Человѣкъ солидный, непьющій… домишко у него въ Севастополѣ. Да потомъ здѣсь и спуститься къ морю негдѣ. Подожди, дойдемъ ужотко до Мисхора, тамъ и пополощемъ тѣлеса свои грѣшныя. Передъ обѣдомъ оно лестно, искупаться-то… а потомъ, значитъ, поспать трошки.... и отличное дѣло…

Арто, услышавшій сзади себя разговоръ, повернулся и подбѣжалъ къ людямъ. Его голубые добрые глаза щурились отъ жары и глядѣли умильно, а высунутый длинный языкъ вздрагивалъ отъ частаго дыханія.

—Что, братъ, песикъ? Тепло?—спросилъ дѣдушка.

Собака напряженно зѣвнула, завивъ языкъ трубочкой, затряслась всѣмъ тѣломъ и тонко взвизгнула.

—Н-да, братецъ ты мой, ничего не подѣлаешь… Сказано: въ потѣ лица твоего,—продолжалъ наставительно Лодыжкинъ.—Положимъ, у тебя, примѣрно сказать, не лицо, а морда, а все-таки… Ну, пошелъ, пошелъ впередъ, нечего подъ ногами вертѣться… А я, Сережа, признаться сказать, люблю, когда эта самая теплынь. Органъ вотъ только мѣшаетъ, а то, кабы не работа, легъ бы гдѣ-нибудь на травѣ, въ тѣни, пузомъ, значитъ, вверхъ, и полеживай себѣ. Для нашихъ старыхъ костей это самое солнце—первая вещь. Тропинка спустилась внизъ, соединившись съ широкой, твердой, какъ камень, ослѣпительно-бѣлой дорогой. Здѣсь начинался старинный графскій паркъ, въ густой зелени котораго были разбросаны красивыя дачи, цвѣтники, оранжереи и фонтаны. Лодыжкинъ хорошо зналъ эти мѣста; каждый годъ обходилъ онъ ихъ одно за другимъ во время винограднаго сезона, когда весь Крымъ наполняется нарядной, богатой и веселой публикой. Яркая роскошь южной природы не трогала старика, но зато многое восхищало Сергѣя, бывшаго здѣсь впервые. Магноліи, съ ихъ твердыми и блестящими, точно лакированными листьями и бѣлыми, съ большую тарелку величиной, цвѣтами; бесѣдки, сплошь затканныя виноградомъ, свѣсившимъ внизъ тяжелыя гроздья; огромные многовѣковые платаны съ ихъ свѣтлой корой и могучими кронами; табачныя плантаціи, ручьи и водопады, и повсюду—на клумбахъ, на изгородяхъ, на стѣнахъ дачъ—яркія, великолѣпныя душистыя розы,—все это не переставало поражать своей живой цвѣтущей прелестью наивную душу мальчика. Онъ высказывалъ свои восторги вслухъ, ежеминутно теребя старика за рукавъ.

—Дѣдушка Лодыжкинъ, а дѣдушка, глянь-ко-сь, въ фонталѣ-то золотыя рыбы!.. Ей-Богу, дѣдушка, золотыя, умереть мнѣ на мѣстѣ!—кричалъ мальчикъ, прижимаясь лицомъ къ рѣшеткѣ, огораживающей садъ съ большимъ бассейномъ посрединѣ.—Дѣдушка, а персики! Вона сколько! На одномъ деревѣ!

—Иди-иди, дурашка, чего ротъ разинулъ!—подталкивалъ его шутливо старикъ.—Погоди, вотъ дойдемъ мы до города Новороссійскаго и, значитъ, опять подадимся на югъ. Тамъ, дѣйствительно, мѣста,—есть на что посмотрѣть. Сейчасъ, примѣрно сказать, пойдутъ тебѣ Сочи, Адлеръ, Туапсе, а тамъ, братецъ ты мой, Сухумъ, Батумъ… Глаза раскосишь глядѣмши… Скажемъ, ,—пальма. Удивленіе! Стволъ у нея мохнатый, на манеръ войлока, а каждый листъ такой большой, что намъ съ тобой обоимъ укрыться впору.

—Ей-Богу?—радостно удивился Сергѣй.

—Постой, самъ увидишь. Да мало ли тамъ чего? Апельцынъ, напримѣръ, или хоть, скажемъ, тотъ же лимонъ… Видалъ, небось, въ лавочкѣ?

—Ну?

—Просто такъ себѣ и растетъ въ воздухѣ. Безъ ничего, прямо на деревѣ, какъ у насъ, значитъ, яблоко или груша… И народъ тамъ, братецъ, совсѣмъ диковинный: турки, персюки, черкесы разные, все въ халатахъ и съ кинжалами… Отчаянный народишка! А то бываютъ тамъ, братецъ, эѳіопы. Я ихъ въ Батумѣ много разъ видѣлъ.

—Эѳіопы? Знаю. Это которые съ рогами,—увѣренно сказалъ Сергѣй.

—Роговъ, положимъ, у нихъ нѣтъ, это враки. Но черные, какъ сапогъ, и даже блестятъ. Губищи у нихъ красныя, толстенныя, а глазищи бѣлые, а волосы курчавые, какъ на черномъ баранѣ.

—Страшные, поди… эѳіопы-то эти?

—Какъ тебѣ сказать? Съ непривычки оно точно… опасаешься немного, ну, а потомъ видишь, что другіе люди не боятся, и самъ станешь посмѣлѣе… Много тамъ, братецъ мой, всякой всячины. Придемъ—самъ увидишь. Одно только плохо—лихорадка. Потому кругомъ болота, гниль, а притомъ же жарища. Тамошнимъ-то жителямъ ничего, не дѣйствуетъ на нихъ, а пришлому человѣку приходится плохо. Одначе будетъ намъ съ тобой, Сергѣй, языками трепать. Лѣзь-ка въ калитку. На этой дачѣ господа живутъ очень хорошіе… Ты меня спроси: ужъ я все знаю!

Но день выдался для нихъ неудачный. Изъ однихъ мѣстъ ихъ прогоняли, едва завидѣвъ издали, въ другихъ, при первыхъ же хриплыхъ и гнусавыхъ звукахъ шарманки, досадливо и нетерпѣливо махали на нихъ съ балконовъ руками, въ третьихъ прислуга заявляла, что «господа еще не пріѣхамши». На двухъ дачахъ имъ, правда, заплатили за представленіе, но очень мало. Впрочемъ, дѣдушка никакой низкой платой не гнушался. Выходя изъ ограды на дорогу, онъ съ довольнымъ видомъ побрякивалъ въ карманѣ мѣдяками и говорилъ добродушно:

—Двѣ да пять, итого семь копеекъ… Что жъ, братъ Сереженька, и это деньги. Семъ разъ по семи,—вотъ онъ и полтинникъ набѣжалъ, значитъ, всѣ мы трое сыты, и ночлегъ у насъ есть, и старичку Лодыжкину по его слабости можно рюмочку пропустить, недуговъ многихъ ради… Эхъ, не понимаютъ этого господа! Двугривенный дать ему жалко, а пятачокъ стыдно… ну и велятъ итти прочь. А ты лучше дай хошь три копейки… Я вѣдь не обижаюсь, я ничего… зачѣмъ обижаться?

Вообще Лодыжкинъ быль скромнаго нрава и, даже когда его гнали, не ропталъ. Но сегодня и его вывела изъ обычнаго благодушнаго спокойствія одна красивая, полная, съ виду очень добрая дама, владѣлица прекрасной дачи, окруженной садомъ съ цвѣтами. Она внимательно слушала музыку, еще внимательнѣе глядѣла на акробатическія упражненія Сергѣя и на смѣшныя «штучки» Арто, послѣ этого долго и подробно разспрашивала мальчика о томъ, сколько ему лѣтъ и какъ его зовутъ, гдѣ онъ выучился гимнастикѣ, кѣмъ ему приходится старикъ, чѣмъ занимались его родители и т. д.; потомъ приказала подождать и ушла въ комнаты.

Она не появлялась минутъ десять, а то и четверть часа, и чѣмъ дальше тянулось время, тѣмъ болѣе разрастались у артистовъ неопредѣленныя, но заманчивыя надежды. Дѣдушка даже шепнулъ мальчугану, прикрывъ изъ осторожности ротъ ладонью, какъ щиткомъ:

—Ну, Сергѣй, счастье наше, ты только слушай меня: я, братъ, все знаю. Можетъ-быть, изъ платья что-нибудь дастъ или изъ обуви. Это ужъ вѣрно!..

Наконецъ барыня вышла на балконъ, швырнула сверху въ подставленную шляпу Сергѣя маленькую бѣлую монетку и тотчасъ же скрылась. Монета оказалась старымъ, стертымъ съ обѣихъ сторонъ и вдобавокъ дырявымъ гривенникомъ. Дѣдушка долго съ недоумѣніемъ разсматривалъ ее. Онъ уже вышелъ на дорогу и отошелъ далеко отъ дачи, но все еще держалъ гривенникъ на ладони, какъ будто взвѣшивая его.

—Н-да-а… Ловко!—произнесъ онъ, внезапно остановившись.—Могу сказать… А мы-то, три дурня, старались. Ужъ лучше бы она хоть пуговицу дала, что ли. Ту, по крайности, куда-нибудь пришить можно. А что я съ этой дрянью буду дѣлать? Барыня, небось, думаетъ: все равно старикъ кому-нибудь ее ночью спуститъ, потихоньку, значитъ. Нѣтъ-съ, очень ошибаетесь, сударыня. Старикъ Лодыжкинъ такой гадостью заниматься не станетъ. Да-съ! Вотъ вамъ вашъ драгоцѣнный гривенникъ! Вотъ!

И онъ съ негодованіемъ и съ гордостью бросилъ монету, которая, слабо звякнувъ, зарылась въ бѣлую дорожную пыль.

Такимъ образомъ старикъ съ мальчикомъ и съ собакой обошли весь дачный поселокъ и ужъ собирались сойти къ морю. По лѣвую сторону оставалась еще одна, послѣдняя дача. Ея не было видно изъ-за высокой бѣлой стѣны, надъ которой, съ той стороны, возвышался плотный строй тонкихъ запыленныхъ кипарисовъ, похожихъ на длинныя черно-сѣрыя веретена. Только сквозь широкія чугунныя ворота, похожія своей причудливой рѣзьбой на кружево, можно было разсмотрѣть уголокъ свѣжаго, точно зеленый яркій шелкъ, газона, округлыя цвѣточныя клумбы и вдали, на заднемъ планѣ, крытую, сквозную аллею, всю обвитую густымъ виноградомъ. Посрединѣ газона стоялъ садовникъ, поливавшій изъ длиннаго рукава розы. Онъ прикрылъ пальцемъ отверстіе трубы, и отъ этого въ фонтанѣ безчисленныхъ брызгъ солнце играло всѣми цвѣтами радуги.

Дѣдушка собирался-было пройти мимо, но, заглянувъ въ ворота, остановился въ недоумѣніи.

—Подожди-ка, малость, Сергѣй,—окликнулъ онъ мальчика.—Никакъ тамъ люди шевелятся? Вотъ такъ исторія. Сколько лѣтъ здѣсь хожу—и никогда ни души. А ну-ка, вали, братъ Сергѣй!

—«Дача Дружба», постороннимъ входъ строго воспрещается,—прочиталъ Сергѣй надпись, искусно выбитую на одномъ изъ столбовъ, поддерживавшихъ ворота.

—Дружба,—переспросилъ неграмотный дѣдушка,—Во-во! Это самое настоящее слово—дружба. Весь день у насъ заколодило, а ужъ тутъ мы съ тобой возьмемъ. Это я носомъ чую, на манеръ, какъ охотничій песъ. Арто, иси, собачій сынъ. Вали смѣло, Сережа. Ты меня всегда спрашивай: ужъ я все знаю!

3.

Дорожки сада были усыпаны ровнымъ крупнымъ гравіемъ, хрустѣвшимъ подъ ногами, а съ боковъ обставлены большими розовыми раковинами. На клумбахъ, надъ пестрымъ ковромъ изъ разноцвѣтныхъ травъ, возвышались диковинные яркіе цвѣты, отъ которыхъ сладко благоухалъ воздухъ. Въ фонтанахъ журчала и плескалась прозрачная вода; изъ красивыхъ вазъ, висѣвшихъ въ воздухѣ между деревьями, спускались гирляндами внизъ вьющіяся растенія, а передъ домомъ, на мраморныхъ , стояли два блестящіе зеркальные шара, въ которыхъ странствующая труппа отразилась вверхъ ногами, въ смѣшномъ, изогнутомъ и растянутомъ видѣ.

Передъ балкономъ была большая утоптанная площадка. Сергѣй разстелилъ на ней свой коврикъ, а дѣдушка, установивъ шарманку на палкѣ, уже приготовился вертѣть ручку, какъ вдругъ неожиданное и странное зрѣлище привлекло ихъ вниманіе.

На террасу изъ внутреннихъ комнатъ выскочилъ какъ бомба, издавая пронзительные крики, мальчикъ лѣтъ восьми или десяти. Онъ былъ въ легкомъ матросскомъ костюмчикѣ, съ обнаженными руками и голыми колѣнками. Бѣлокурые волосы, всѣ въ крупныхъ локонахъ, растрепались у него небрежно по плечамъ. Слѣдомъ за мальчикомъ выбѣжало еще шесть человѣкъ: двѣ женщины въ фартукахъ; старый толстый лакей во фракѣ, безъ усовъ и безъ бороды, но съ длинными сѣдыми бакенбардами; сухопарая, рыжая, красноносая дѣвица въ синемъ клѣтчатомъ платьѣ; молодая, болѣзненнаго вида, но очень красивая дама въ кружевномъ голубомъ капотѣ и наконецъ толстый лысый господинъ въ чесунчовой парѣ и въ золотыхъ очкахъ. Всѣ они были сильно встревожены, махали руками, говорили громко и даже толкали другъ друга. Сразу можно было догадаться, что причиной ихъ безпокойства является мальчикъ въ матросскомъ костюмѣ, такъ внезапно вылетѣвшій на террасу.

Между тѣмъ виновникъ этой суматохи, ни на секунду не прекращая своего визга, съ разбѣгу повалился животомъ на каменный полъ, быстро перекатился на спину и съ сильнымъ ожесточеніемъ принялся дрыгать руками и ногами во всѣ стороны. Взрослые засуетились вокругъ него. Старый лакей во фракѣ прижималъ съ умоляющимъ видомъ обѣ руки къ накрахмаленной рубашкѣ, трясъ своими длинными бакенбардами и говорилъ жалобно: —Батюшка, баринъ!.. Николай Аполлоновичъ!.. Не извольте огорчать маменьку-съ—встаньте… Будьте столь добренькіе—выкушайте-съ. Микстурка очень сладенькая, одинъ суропъ-съ. Извольте подняться…

Женщины въ фартукахъ всплескивали руками и щебетали скоро-скоро, подобострастными и испуганными голосами. Красноносая дѣвица кричала съ трагическими жестами что-то очень трогательное, но совершенно непонятное, очевидно, на иностранномъ языкѣ. Разсудительнымъ басомъ уговаривалъ мальчика господинъ въ золотыхъ очкахъ; при этомъ онъ наклонялъ голову то на одинъ, то на другой бокъ и степенно разводилъ руками. А красивая, болѣзненная дама томно стонала, прижимая тонкій кружевной платокъ къ глазамъ.

—Ахъ, Трилли, ахъ, Боже мой!.. Ангелъ мой, я умоляю тебя. Послушай же, мама тебя умоляетъ. Ну, прими же, прими лѣкарство; увидишь, тебѣ сразу-сразу станетъ легче: и животикъ пройдетъ и головка. Ну, сдѣлай это для меня, моя радость! Ну, хочешь, Трилли, мама станетъ передъ тобой на колѣни? Ну вотъ, смотри, я на колѣняхъ передъ тобой. Хочешь, я тебѣ подарю золотой? Два золотыхъ? Пять золотыхъ, Трилли? Хочешь живого ослика? Хочешь живую лошадку?.. Да скажите же ему что-нибудь, докторъ!..

—Послушайте, Трилли, будьте же мужчиной,—загудѣлъ толстый господинъ въ очкахъ.

—Ай-яй-яй-я-а-а-а!—вопилъ мальчикъ, извиваясь по балкону и отчаянно болтая ногами.

Несмотря на свое крайнее волненіе, онъ все-таки норовилъ попадать каблуками въ животы и въ ноги возившихся вокругъ него людей, которые отъ этого, впрочемъ, довольно ловко уклонялись.

Сергѣй, долго глядѣвшій съ любопытствомъ и удивленіемъ на эту сцену, тихонько толкнулъ старика въ бокъ. —Дѣдушка, Лодыжкинъ, что же это такое съ нимъ?—спросилъ онъ шопотомъ.—Никакъ драть его будутъ?

—Ну вотъ, драть… Такой самъ всякаго посѣкетъ. Просто,—блажной мальчишка. Больной, должно быть.

—Шамашедшій—догадался Сергѣй.

—А я почемъ знаю. Тише!..

—Ай-яй-а-а! Дряни! Дураки!..—надрывался все громче и громче мальчикъ.

—Начинай, Сергѣй. Я знаю!—распорядился вдругъ Лодыжкинъ и съ рѣшительнымъ видомъ завертѣлъ ручку шарманки.

По саду понеслись гнусавые, сиплые, фальшивые звуки стариннаго галопа. Всѣ на балконѣ разомъ встрепенулись, даже мальчикъ замолчалъ на нѣсколько секундъ.

—Ахъ, Боже мой, они еще больше разстроятъ бѣднаго Трилли!—воскликнула плачевно дама въ голубомъ капотѣ.—Ахъ, да прогоните же ихъ, прогоните скорѣе! И эта грязная собака съ ними. У собакъ всегда такія ужасныя болѣзни. Что же вы стоите, Иванъ, точно монументъ?

Она съ усталымъ видомъ и съ отвращеніемъ замахала платкомъ на артистовъ, сухопарая красноносая дѣвица сдѣлала страшные глаза, кто-то угрожающе зашипѣлъ… Человѣкъ во фракѣ быстро и мягко скатился съ балкона и съ выраженіемъ ужаса на лицѣ, широко растопыривъ въ стороны руки, подбѣжалъ къ шарманщику.

—Эт-то что за безобразіе!—захрипѣлъ онъ сдавленнымъ, испуганнымъ и въ то же время начальственно-сердитымъ шопотомъ.—Кто позволилъ? Кто пропустилъ? Маршъ! Вонъ!..

Шарманка, уныло пискнувъ, замолкла.

—Господинъ хорошій, дозвольте вамъ объяснить…—началъ-было деликатно дѣдушка. —Никакихъ! Маршъ!—закричалъ съ какимъ-то даже свистомъ въ горлѣ фрачный человѣкъ.

Его толстое лицо мигомъ побагровѣло, а глаза невѣроятно-широко раскрылись, точно вдругъ вылѣзли наружу, и заходили колесомъ. Это было настолько страшно, что дѣдушка невольно отступилъ на два шага назадъ.

—Собирайся, Сергѣй,—сказалъ онъ, поспѣшно вскидывая шарманку на спину.—Идемъ!

Но не успѣли они сдѣлать и десяти шаговъ, какъ съ балкона понеслись новые оглушительные крики:

—Ай-яй-яй! Мнѣ! Хочу-у! А-а-а! Д-а-й! Позвать! Мнѣ!

—Но, Трилли!.. Ахъ, Боже мой, Трилли! Ахъ, да воротите же ихъ!—застонала нервная дама.—Фу, какъ вы всѣ безтолковы!.. Иванъ, вы слышите, что вамъ говорятъ? Сейчасъ же позовите этихъ нищихъ!..

—Послушайте! Вы! Эй, какъ васъ? Шарманщики! Вернитесь!—закричало съ балкона нѣсколько голосовъ.

Толстый лакей съ разлетавшимися въ обѣ стороны бакенбардами, подпрыгивая, какъ большой резиновый мячъ, бѣгомъ бросился вслѣдъ уходящимъ артистамъ.

—Пст!.. Музыканты! Слушайте-ка, назадъ!.. Назадъ!..—кричалъ онъ, задыхаясь и махая обѣими руками.—Старичокъ почтенный,—схватилъ онъ, наконецъ, за рукавъ дѣдушку:—заворачивай оглобли! Господа будутъ вашъ пантоминъ смотрѣть. Живо!..

—Н-ну, дѣла!—вздохнулъ, покрутивъ головой, дѣдушка, однако приблизился къ балкону, снялъ шарманку, укрѣпилъ ее передъ собою на палкѣ и заигралъ галопъ съ того самаго мѣста, на которомъ его только-что прервали.

Суета на балконѣ затихла. Барыня съ мальчикомъ и господинъ въ золотыхъ очкахъ подошли къ самымъ периламъ; остальные почтительно оставались на заднемъ планѣ. Изъ глубины сада пришелъ садовникъ въ фартукѣ и сталъ неподалеку отъ дѣдушки. Откуда-то вылѣзшій дворникъ помѣстился позади садовника. Это былъ огромный бородатый мужчина съ мрачнымъ, узколобымъ, рябымъ лицомъ. Одѣтъ онъ былъ въ новую розовую рубашку, по которой шли косыми рядами крупныя черныя горошины.

Подъ хриплые, заикающіеся звуки галопа Сергѣй разостлалъ на землѣ коврикъ, быстро скинулъ съ ногъ парусиновые панталоны (они были сшиты изъ стараго мѣшка и сзади, на самомъ широкомъ мѣстѣ, украшались четыреугольнымъ заводскимъ клеймомъ), сбросилъ съ себя старую куртку и остался въ старенькомъ нитяномъ трико, которое, несмотря на многочисленныя заплаты, ловко охватывало его тонкую, но сильную и гибкую фигуру. У него уже выработались, путемъ подражанія взрослымъ, пріемы заправскаго акробата. Взбѣгая на коврикъ, онъ на ходу приложилъ руки къ губамъ, а потомъ широкимъ театральнымъ движеніемъ размахнулъ ихъ въ стороны, какъ бы посылая публикѣ два стремительныхъ поцѣлуя.

Дѣдушка одной рукой непрерывно вертѣлъ ручку шарманки, извлекая изъ нея дребезжащій, кашляющій мотивъ, а другой бросалъ мальчику разные предметы, которые тотъ искусно подхватывалъ на лету. Репертуаръ у Сергѣя былъ небольшой, но работалъ онъ хорошо, «чисто», какъ говорятъ акробаты, и съ охотой. Онъ подкидывалъ вверхъ пустую пивную бутылку, такъ что она нѣсколько разъ перевертывалась въ воздухѣ, и вдругъ, поймавъ ее горлышкомъ на край тарелки, нѣсколько секундъ держалъ ее въ равновѣсіи; жонглировалъ четырьмя костяными шариками, а также двумя свѣчками, которыя онъ одновременно ловилъ въ подсвѣчники; потомъ игралъ сразу тремя различными предметами— , деревянной сигарой и дождевымъ зонтомъ. Всѣ они летали у него по воздуху, не прикасаясь къ землѣ, и вдругъ, сразу, зонтъ оказался надъ головой, сигара—во рту, а вѣеръ кокетливо обмахивалъ лицо. Въ заключеніе Сергѣй самъ нѣсколько разъ перекувырнулся на коврѣ, сдѣлалъ «лягушку», показалъ «американскій узелъ» и походилъ на рукахъ. Истощивъ весь запасъ своихъ «трюковъ», онъ опять бросилъ въ публику два поцѣлуя и, тяжело дыша, подошелъ къ дѣдушкѣ, чтобы замѣнить его у шарманки.

Теперь была очередь Арто. Песъ это отлично зналъ и уже давно скакалъ въ волненіи всѣми четырьмя лапами на дѣдушку, вылѣзавшаго бокомъ изъ лямки, и лаялъ на него отрывистымъ, нервнымъ лаемъ. Почемъ знать, можетъ-быть, умный пудель хотѣлъ этимъ сказать, что, по его мнѣнію, безразсудно заниматься акробатическими упражненіями, когда Реомюръ показываетъ 32 градуса въ тѣни? Но дѣдушка Лодыжкинъ съ хитрымъ видомъ вытащилъ изъ-за спины тонкій кизиленый хлыстикъ. «Такъ я и зналъ!»—съ досадой пролаялъ въ послѣдній разъ Арто и лѣниво, непокорно поднялся на заднія ноги, не сводя моргающихъ глазъ съ хозяина.

—Служить, Арто! Такъ, такъ, такъ…—проговорилъ старикъ, держа надъ головой пуделя хлыстъ.—Перевернись. Такъ. Перевернись… Еще, еще… Танцуй, собачка, танцуй!.. Садись! Что-о? Не хочешь? Садись, тебѣ говорятъ. А-а… то-то! Смотри! Теперь поздоровайся съ почтеннѣйшей публикой. Ну! Арто!—грозно возвысилъ голосъ Лодыжкинъ.

«Гавъ!»—брехнулъ съ отвращеніемъ пудель. Потомъ поглядѣлъ, жалобно моргая глазами, на хозяина и добавилъ еще два раза: «гавъ! гавъ!»

—Нѣтъ, не понимаетъ меня мой старикъ!—слышалось въ этомъ недовольномъ лаѣ. —Вотъ это—другое дѣло. Вѣжливость прежде всего. Ну, а теперь немножко попрыгаемъ,—продолжалъ старикъ, протягивая невысоко надъ землею хлыстъ.—Алле! Нечего, братъ, языкъ-то высовывать. Алле!.. Гопъ! Прекрасно. А ну-ка еще, нохъ ейнъ маль… Алле!.. Гопъ! Алле! Гопъ! Чудесно, собачка. Придемъ домой, я тебѣ морковки дамъ. А, ты морковку не кушаешь? Я и забылъ совсѣмъ. Тогда возьми мою чилиндру и попроси у господъ. Можетъ-быть, они тебѣ препожалуютъ что-нибудь повкуснѣе.

Старикъ поднялъ собаку на заднія лапы и всунулъ ей въ ротъ свой древній, засаленный картузъ, который онъ съ такимъ тонкимъ юморомъ называлъ «чилиндрой». Держа картузъ въ зубахъ и жеманно переступая присѣдающими ногами, Арто подошелъ къ террасѣ. Въ рукахъ у болѣзненной дамы появился маленькій перламутровый кошелекъ. Всѣ окружающіе сочувственно улыбались.

—Что? Не говорилъ я тебѣ?—задорно шепнулъ дѣдушка, наклоняясь къ Сергѣю.—Ты меня спроси: ужъ я, братъ, все знаю. Никакъ не меньше рубля.

Въ это время съ террасы раздался такой отчаянный, рѣзкій, почти нечеловѣческій вопль, что растерявшійся Арто выронилъ изо рта шапку и вприпрыжку, съ поджатымъ хвостомъ, боязливо оглядываясь назадъ, бросился къ ногамъ своего хозяина.

—Хочу-у-а-а!—закатывался, топая ногами, кудрявый мальчикъ.—Мнѣ! Хочу! Собаку-у-у! Трилли хочетъ соба-а-ку-у…

—Ахъ, Боже мой! Ахъ! Николай Аполлонычъ!.. Батюшка-баринъ!.. Успокойся, Трилли, умоляю тебя!—опять засуетились люди на балконѣ.

—Собаку! Подай собаку! Хочу! Дряни, черти, дураки!—выходилъ изъ себя мальчикъ.

—Но, ангелъ мой, не разстраивай себя!— надъ нимъ дама въ голубомъ капотѣ.—Ты хочешь погладить собачку? Ну, хорошо, хорошо, моя радость, сейчасъ. Докторъ, какъ вы полагаете, можно Трилли погладить эту собаку?

—Вообще говоря, я не совѣтовалъ бы,—развелъ тотъ руками:—но если надежная дезинфекція, напримѣръ, борной кислотой или слабымъ растворомъ карболовки, то-о… вообще…

—Соба-а-аку!

—Сейчасъ, моя прелесть, сейчасъ. Итакъ, докторъ, мы прикажемъ вымыть ее борной кислотой и тогда… Но, Трилли, не волнуйся же такъ! Старикъ, подведите, пожалуйста, вашу собаку сюда. Не бойтесь, вамъ заплатятъ. Слушайте, она у васъ не больная? Я хочу спросить, она не бѣшеная? Или, можетъ-быть, у ней эхинококки?

—Не хочу погладить, не хочу!—ревѣлъ Трилли, пуская ртомъ и носомъ пузыри.—Хочу совсѣмъ! Дураки, черти! Совсѣмъ мнѣ! Хочу самъ играть… Навсегда!

—Послушайте, старикъ, подойдите сюда,—силилась перекричать его барыня.—Ахъ, Трилли, ты убьешь маму своимъ крикомъ. И зачѣмъ только пустили этихъ музыкантовъ! Да подойдите же ближе, еще ближе… еще, вамъ говорятъ!.. Вотъ такъ… Ахъ, не огорчайся же, Трилли, мама сдѣлаетъ все, что хочешь. Умоляю тебя. Миссъ, да успокойте же наконецъ ребенка… Докторъ, прошу васъ… Сколько же ты хочешь, старикъ?

Дѣдушка снялъ картузъ. Лицо его приняло почтительно-жалкое выраженіе.

—Сколько вашей милости будетъ угодно, барыня, ваше высокопревосходительство… Мы люди маленькіе, намъ всякое даяніе—благо… Чай, сами старичка не обидите… —Ахъ, какъ вы безтолковы! Трилли, у тебя заболитъ горлышко. Вѣдь поймите, что собака , а не моя. Ну, сколько? Десять? Пятнадцать? Двадцать?

—А-а-а! Хочу-у! Дайте собаку, дайте собаку,—взвизгивалъ мальчикъ, толкая лакея въ круглый животъ ногой.

—То-есть… простите, ваше сіятельство,—замялся Лодыжкинъ.—Я—человѣкъ старый, глупый… Сразу-то мнѣ не понять… къ тому же и глуховатъ малость… т.-е. какъ это вы изволите говорить?.. За собаку?..

—Ахъ, мой Богъ!.. Вы, кажется, нарочно притворяетесь идіотомъ?—вскипѣла дама.—Няня, дайте поскорѣе Трилли воды! Я васъ спрашиваю русскимъ языкомъ, за сколько вы хотите продать вашу собаку? Понимаете, вашу собаку, собаку…

—Собаку! Соба-аку!—залился громче прежняго мальчикъ.

Лодыжкинъ обидѣлся и надѣлъ на голову картузъ.

—Собаками, барыня, не торгую-съ,—сказалъ онъ холодно и съ достоинствомъ.—А этотъ песъ, сударыня, можно сказать, насъ двоихъ,—онъ показалъ большимъ пальцемъ черезъ плечо на Сергѣя:—насъ двоихъ кормитъ, поить и одѣваетъ. И никакъ этого невозможно, что, напримѣръ, продать.

Трилли между тѣмъ кричалъ съ пронзительностью паровознаго свистка. Ему подали стаканъ воды, но онъ яростно выплеснулъ его въ лицо гувернанткѣ.

—Да послушайте же, безумный старикъ!.. Нѣтъ вещи, которая бы не продавалась,—настаивала дама, стискивая свои виски ладонями.—Миссъ, вытрите поскорѣе лицо и дайте мнѣ мой мигренинъ. Можетъ-быть, ваша собака стоитъ сто рублей? Ну, двѣсти? Триста? Да отвѣчайте же, истуканъ! Докторъ, скажите ему что-нибудь, ради Бога. —Собирайся, Сергѣй,—угрюмо проворчалъ Лодыжкинъ.—Исту-ка-нъ… Арто, иди сюда!..

—Э-э, постой-ка, любезный,—начальственнымъ басомъ протянулъ толстый господинъ въ золотыхъ очкахъ.—Ты бы лучше не ломался, мой милый, вотъ что тебѣ скажу. Собакѣ твоей десять рублей красная цѣна, да еще вмѣстѣ съ тобой на придачу… Ты подумай, оселъ, сколько тебѣ даютъ!

—Покорнѣйше васъ благодарю, баринъ, а только…—Лодыжкинъ, кряхтя, вскинулъ шарманку за плечи.—Только никакъ это дѣло не выходитъ, чтобы, значитъ, продавать. Ужъ вы лучше гдѣ-нибудь другого кобелька поищите… Счастливо оставаться… Сергѣй, иди впередъ!

—А паспортъ у тебя есть?—вдругъ грозно взревѣлъ докторъ.—Я васъ знаю, канальи!

—Дворникъ! Семенъ! Гоните ихъ!—закричала съ искаженнымъ отъ гнѣва лицомъ барыня.

Мрачный дворникъ въ розовой рубахѣ со зловѣщимъ видомъ приблизился къ артистамъ. На террасѣ поднялся страшный, разноголосый гамъ: ревѣлъ благимъ матомъ Трилли, стонала его мать, скороговоркой причитали нянька съ поднянькой, густымъ басомъ, точно разсерженный шмель, гудѣлъ докторъ. Но дѣдушка и Сергѣй ужъ не имѣли времени посмотрѣть, чѣмъ все это кончится. Предшествуемые изрядно струсившимъ пуделемъ, они почти бѣгомъ спѣшили къ воротамъ. А слѣдомъ за ними шелъ дворникъ, подталкивая старика сзади, въ шарманку, и говорилъ угрожающимъ голосомъ:

—Шляетесь здѣсь, лабарданцы! Благодари еще Бога, что по шеѣ, старый хрѣнъ, не заработалъ. А въ другой разъ придешь, такъ и знай, стѣсняться съ тобой не стану, намну загривокъ и стащу къ господину вряднику. Шантрапа!

Долгое время старикъ и мальчикъ шли молча, но вдругъ, точно по уговору, взглянули другъ на друга и разсмѣялись: сначала захохоталъ Сергѣй, а потомъ, глядя на него, но съ нѣкоторымъ смущеніемъ, улыбнулся и Лодыжкинъ.

—Что, дѣдушка Лодыжкинъ? Ты все знаешь?—поддразнилъ его лукаво Сергѣй.

—Да-а, братъ. Обмишулились мы съ тобой,—покачалъ головой старый шарманщикъ.—Язвительный однако мальчугашка… Какъ его, такого, выростили, шутъ его возьми? Скажите на милость: двадцать пять человѣкъ вокругъ него танцы танцуютъ. Ну ужъ, будь въ моей власти, я бы ему прописа-алъ ижу. Подавай, говоритъ, собаку? Этакъ что же? Онъ и луну съ неба захочетъ, такъ подавай ему и луну? Поди сюда, Арто, поди, моя собаченька. Ну, и денекъ сегодня задался. Удивительно!

—На что лучше!—продолжалъ ехидничать Сергѣй.—Одна барыня платье подарила, другая цѣлковый дала. Все ты, дѣдушка Лодыжкинъ, напередъ знаешь.

—А ты помалкивай, огарокъ,—добродушно огрызнулся старикъ.—Какъ отъ дворника-то улепетывалъ, помнишь? Я думалъ, и не догнать мнѣ тебя. Серьезный мужчина—этотъ дворникъ.

Выйдя изъ парка, бродячая труппа спустилась крутой, сыпучей тропинкой къ морю. Здѣсь горы, отступивъ немного назадъ, дали мѣсто неширокой плоской полосѣ, покрытой ровными, обточенными прибоемъ камнями, о которые теперь съ тихимъ шелестомъ ласково плескалось море. Саженяхъ въ двухстахъ отъ берега кувыркались въ водѣ дельфины, показывая изъ нея на мгновеніе свои жирныя, круглыя спины. Вдали на горизонтѣ, тамъ, гдѣ голубой атласъ моря окаймлялся темно-синей бархатной лентой, неподвижно стояли стройные, чуть-чуть розовые на солнцѣ, паруса рыбачьихъ лодокъ.

—Тутъ и выкупаемся, дѣдушка Лодыжкинъ,— рѣшительно Сергѣй. На ходу онъ уже успѣлъ, прыгая то на одной, то на другой ногѣ, стащить съ себя панталоны.—Давай, я тебѣ пособлю органъ снять.

Онъ быстро раздѣлся, звонко хлопнулъ себя ладонями по голому, шоколадному отъ загара тѣлу и бросился въ воду, подымая вокругъ себя бугры кипящей пѣны.

Дѣдушка раздѣвался не торопясь. Прикрывъ глаза ладонью отъ солнца и щурясь, онъ съ любовной усмѣшкой глядѣлъ на Сергѣя.

«Ничего себѣ, растетъ паренекъ,—думалъ Лодыжкинъ:—даромъ, что костлявый—вонъ всѣ ребра видать, а все-таки будетъ парень крѣпкій».

—Эй, Сережка! Ты больно далече-то не плавай. Морская свинья утащитъ.

—А я ее за хвостъ!—крикнулъ издали Сергѣй.

Дѣдушка долго постоялъ на солнышкѣ, щупая у себя подъ мышками. Въ воду онъ сошелъ очень осторожно и, прежде чѣмъ окунуться, старательно мочилъ себѣ красное лысое темя и впалые бока. Тѣло у него было желтое, дряблое и безсильное, ноги—поразительно тонкія, а спина съ выдавшимися острыми лопатками была сгорблена отъ долголѣтняго тасканія шарманки.

—Дѣдушка Додыжкинъ, гляди!—крикнулъ Сергѣй.

Онъ перекувырнулся въ водѣ, закинувъ себѣ ноги черезъ голову. Дѣдушка, уже влѣзшій въ воду по поясъ и присѣдавшій въ ней съ блаженнымъ кряхтѣніемъ, крикнулъ тревожно:

—Ну, а ты не балуйся, поросенокъ. Смотри! Я т-тебя!

Арто неистово лаялъ и скакалъ по берегу. Его безпокоило, что мальчикъ заплылъ такъ далеко. «Къ чему показывать свою храбрость?—волновался пудель.—Есть земля—и ходи по землѣ. Гораздо спокойнѣе».

Онъ и самъ залѣзъ-было въ воду по брюхо и раза лакнулъ ее языкомъ. Но соленая вода ему не понравилась, а легкія волны, шуршавшія о прибрежный гравій, пугали его. Онъ выскочилъ на берегъ и опять принялся лаять на Сергѣя. «Къ чему эти дурацкіе фокусы? Сидѣлъ бы у берега, рядомъ со старикомъ. Ахъ, сколько безпокойства съ этимъ мальчишкой!»

—Эй, Сережа, вылѣзай, что ли, въ самомъ дѣлѣ, будетъ тебѣ!—позвалъ старикъ.

—Сейчасъ, дѣдушка Лодыжкинъ,—отозвался мальчикъ.—Смотри, какъ я пароходомъ плыву. У-у-у-ухъ!

Онъ наконецъ подплылъ къ берегу, но, прежде чѣмъ одѣться, схватилъ на руки Арто и, вернувшись съ нимъ въ море, бросилъ его далеко въ воду. Собака тотчасъ же поплыла назадъ, выставивъ наружу только одну морду со всплывшими наверхъ ушами, громко и обиженно фыркая. Выскочивъ на сушу, она затряслась всѣмъ тѣломъ, и тучи брызгъ полетѣли на старика и на Сергѣя.

—Постой-ка, Сережа, никакъ это къ намъ?—сказалъ Лодыжкинъ, пристально глядя вверхъ, на гору.

По тропинкѣ быстро спускался внизъ, неразборчиво крича и махая руками, тотъ самый мрачный дворникъ въ розовой рубахѣ съ черными горошинами, который четверть часа назадъ гналъ странствующую труппу съ дачи.

—Что ему надо?—спросилъ съ недоумѣніемъ дѣдушка.

4.

Дворникъ продолжалъ кричать, сбѣгая внизъ неловкой рысью, причемъ рукава его рубахи трепались по вѣтру, а пазуха надувалась, какъ парусъ.

—О-го-го!.. Подождите трошки!..

—А чтобъ тебя намочило да не высушило,— проворчалъ Лодыжкинъ.—Это онъ опять насчетъ Артошки.

—Давай, дѣдушка, накладемъ ему!—храбро предложилъ Сергѣй.

—А ну тебя, отвяжись… И что это за люди, прости Господи…

—Вы вотъ что…—началъ запыхавшійся дворникъ еще издали.—Продавайте, что ли, пса-то? Ну, никакого сладу съ панычомъ. Реветъ, какъ теля. «Подай да подай собаку»… Барыня послала, купи, говоритъ, чего бы ни стоило.

—Довольно даже глупо это со стороны твоей барыни!—разсердился вдругъ Лодыжкинъ, который здѣсь, на берегу, чувствовалъ себя гораздо увѣреннѣе, чѣмъ на чужой дачѣ.—И опять-таки какая она мнѣ такая барыня? Тебѣ, можетъ-быть, барыня, а мнѣ двоюродное наплевать. И пожалуйста… я тебя прошу… Уйди ты отъ насъ, Христа ради… и того… и не приставай.

Но дворникъ не унимался. Онъ сѣлъ на камни, рядомъ со старикомъ, и говорилъ, неуклюже тыча передъ собой пальцами:

—Да пойми же ты, дуракъ-человѣкъ.

—Отъ дурака и слышу,—спокойно отрѣзалъ дѣдушка.

—Да постой… не къ тому я это… Вотъ, право, репей какой… Ты подумай: ну что тебѣ собака? Подобралъ другого щенка, выучилъ стоять дыбки, вотъ тебѣ и снова песъ. Ну? Не правду, что ли, я говорю? А?

Дѣдушка внимательно завязывалъ ремень вокругъ штановъ. На настойчивые вопросы дворника онъ отвѣтилъ съ дѣланнымъ равнодушіемъ:

—Бреши дальше… Я потомъ сразу тебѣ отвѣчу.

—А тутъ, братъ ты мой, сразу—цифра!—горячился дворникъ.—Двѣсти, а не то триста цѣлковыхъ въ разъ! Ну, обыкновенно мнѣ кое-что за труды… Но ты подумай только: три сотенныхъ! Вѣдь это сразу можно бакалейную открыть…

Говоря такимъ образомъ, дворникъ вытащилъ изъ кармана кусокъ колбасы и швырнулъ его пуделю. Арто поймалъ его на лету, проглотилъ въ одинъ пріемъ и искательно завилялъ хвостомъ.

—Кончилъ?—коротко спросилъ Лодыжкинъ.

—Да тутъ долго и кончать нечего. Давай пса—и по рукамъ.

—Та-акъ-съ,—насмѣшливо протянулъ дѣдушка.—Продать, значитъ, собачку?

—Обыкновенно—продать. Чего вамъ еще? Главное, панычъ у насъ такой скаженый. Чего захотѣлось, такъ весь домъ перебулгачитъ. Подавай—и все тутъ. Это еще безъ отца, а при отцѣ… святители вы наши!.. всѣ вверхъ ногами ходятъ. Баринъ у насъ инженеръ, можетъ-быть, слышали, господинъ Обольяниновъ? По всей Россіи желѣзныя дороги строятъ. Мельонеръ! А мальчишка-то у насъ одинъ. И озоруетъ. Хочу поню живую—на тебѣ поню. Хочу лодку—на тебѣ всамдѣлишную лодку. Какъ есть ни въ чемъ, ни въ чемъ отказу…