В тропиках

СС 1897 (ДО)

1. НОЧЬ.

1.

Среди шопота тропической ночи, полнаго какой-то таинственной прелести, почти безшумно плыветъ, словно птица съ гигантскими крыльями, трехмачтовый паровой военный корветъ „Соколъ“ подъ всѣми парусами, имѣя бомъ-брамсели на верхушкахъ своихъ, немного подавшихся назадъ, мачтъ.

Небольшой, изящныхъ линій, красавецъ-корветъ, на которомъ находится сто семьдесятъ матросовъ, четырнадцать офицеровъ, докторъ и іеромонахъ съ Коневскаго монастыря, идетъ съ благодатнымъ, вѣковѣчнымъ пассатомъ, направляясь на югъ, узловъ по семи, восьми въ часъ, легко и свободно, съ тихимъ гуломъ, разсѣкая воду, разсыпающуюся у носа алмазной пылью, и равномѣрно слегка покачиваясь на исполинской груди старика-океана. Необыкновенно спокойный и ласковый океанъ лѣниво, съ нѣжнымъ ропотомъ, катитъ свои бездонныя, могучія волны, но не бьетъ ими сердито бока чуть-чуть накренившагося „Сокола“, а, напротивъ, кротко облизываетъ ихъ и словно шепчетъ морякамъ, что въ этихъ широтахъ онъ не коваренъ и его нечего бояться. Широкая серебристая лента, сверкая фосфорическимъ блескомъ, стелется за кормой, выдѣляясь среди чернѣющаго океана, и исчезаетъ вдали потеряннымъ слѣдомъ.

А что за дивная тропическая ночь на этомъ океанскомъ просторѣ, съ миріадами звѣздъ и звѣздочекъ, то ярко и весело, то задумчиво и томно мигающихъ съ высоты темнаго, словно бархатнаго, купола!

Послѣ дневного зноя, мало умѣряемаго пассатнымъ вѣтромъ, съ ослѣпительно-жгучимъ солнцемъ, висящимъ въ безоблачной бирюзовой выси раскаленно-золотистымъ ядромъ, необыкновенно легко и привольно дышится въ эти ласковыя, волшебныя тропическія ночи, быстро, почти безъ сумерекъ, наступающія вслѣдъ за закатомъ солнца, и вѣющія нѣжной прохладой. Полной грудью жадно глотаешь освѣжающій, насыщенный озономъ, морской воздухъ и всѣмъ существомъ ощущаешь прелесть этой ночи, испытывая какую-то приподнятость настроенія и безотчетный восторгъ.

Глядя на этотъ таинственно-дремлющій океанъ, на это, сверкающее брилльянтами, небо, прислушиваясь къ тихому рокоту волнъ, точно освобождаешься отъ обыденной пошлости. Думы становятся возвышеннѣй и смѣлѣй, и грезы, неопредѣленныя и безпредѣльныя, какъ океанская даль уносятъ куда-то далеко, далеко…

До полуночи оставалась стклянка (полчаса).

Въ этотъ часъ почти всѣ спятъ на нашемъ пловучемъ островкѣ, оторванномъ отъ родины, далекомъ отъ близкихъ, отъ милыхъ, и спятъ на верху, на палубѣ, такъ какъ внизу душно и жарко.

Не спитъ только вахтенный офицеръ, молодой мичманъ Лучицкій, шагающій, весь въ бѣломъ, взадъ и впередъ по мостику и отрывающійся отъ мечтатѣльныхъ думъ и воспоминаній, чтобъ зорко оглядѣть горизонтъ и время отъ времени крикнуть вполголоса часовымъ на бакѣ: „Впередъ смотрѣть!“

Не спитъ, конечно, и вахтенное отдѣленіе матросовъ.

Примостившись поудобнѣе небольшими кучками у мачтъ или у пушекъ, они тихо, словно бы боясь нарушить тишину волшебной ночи, „лясничаютъ“ между собой про „свои мѣста“, которыя такъ далеко отсюда, про Кронштадтъ, про прежнія плаванія, про добрыхъ и злыхъ командировъ и про корветскаго боцмана, котораго надо бы проучить на берегу, такъ какъ онъ „дерется безъ всякаго разсудка“. Нѣкоторые, охваченные теплымъ дыханіемъ ночи, полудремлютъ со сторожкой, матросской дремой, готовые очнуться при звукѣ команднаго голоса… А то кто-нибудь изъ мастеровъ-сказочниковъ сказываетъ тихимъ и пѣвучимъ ритмомъ сказочной рѣчи: сказку про Ивана Царевича, или Бову Королевича, и нѣсколько человѣкъ внимательно слушаютъ.

Такъ коротается ночная вахта.

Въ тропикахъ не грѣхъ и „полясничать“, и вздремнуть матросу. Ни боцманъ, ни вахтенный унтеръ-офицеръ за это не разразятся потокомъ той артистической ругани, къ которой моряки вообще чувствуютъ слабость и безъ которой не могутъ обойтись. Вахты, слава Богу, спокойныя, и, слѣдовательно, можно и вздохнуть послѣ труднаго плаванія въ Нѣмецкомъ морѣ и штормовыхъ дней въ Атлантическомъ океанѣ, на параллели Бискайскаго залива, гдѣ бѣдный „Соколъ“ выдержалъ таки изрядную трепку подъ штормовыми парусами и долженъ былъ послѣ нея зайти въ Лиссабонъ, чтобъ исправить кое-какія поврежденія.

Здѣсь, въ тропикахъ, матросамъ легко и привольно. Имъ не приходится, стоя на вахтѣ, кутаться въ свои просмоленныя, парусинныя дождевыя пальтишки, стараясь закрыться отъ брызгъ разсвирѣпѣвшихъ сѣдыхъ волнъ, съ бѣшенствомъ нападающихъ черезъ палубу у бака,—не приходится быть постоянно „на чеку“ у своихъ снастей, въ напряженномъ ожиданіи то поворота, то брасопки рей, вслѣдствіе зашедшаго или отошедшаго вѣтра, то отдачи марса-фаловъ.

Ихъ, этихъ труженниковъ моря, часто попавшихъ прямо отъ сохи на океанъ, не посылаютъ здѣсь крѣпить брамсели или брать рифы у марселей, работая на стрѣмитѣльно качающихся реяхъ надъ океанской бездной, подъ ревъ засвѣжѣвшаго вѣтра и при громадномъ волненіи, бросающемъ корветъ, словно щепку, съ бока на бокъ, и вверхъ и внизъ. Не приходится, купаясь ногами въ водѣ, крѣпить кливера на бугшпритѣ, зарывающемся въ воду.

Подвахтенные, спящіе рядами на палубѣ, могутъ здѣсь спать спокойно, подъ открытымъ небомъ. Ихъ не разбудитъ грозный окрикъ боцмана: „Пошелъ всѣ на верхъ!“ Нѣтъ. Все это осталось позади, и всего этого еще будетъ довольно впереди, а пока этотъ легкій и нѣжный, вѣчно дующій въ одномъ и томъ же направленіи, пассатъ, этотъ ласковый океанъ, голубое небо съ постояннымъ солнцемъ и чудныя тропическія ночи дѣлаютъ плаваніе въ тропикахъ восхитительнымъ.

—Эка благодать Господня!—шепчетъ кто-то въ одной кучкѣ, пріютившейся на шканцахъ.

—Въ такихъ-то мѣстахъ и плыть, братцы, не страшно,—замѣчаетъ первогодокъ, молодой низенькій матросикъ изъ Вятской губерніи.

—А только такихъ-то мѣстовъ мало на Божьемъ свѣтѣ…

—Мало?—спрашиваетъ первогодокъ.

—И вовсе мало… Вотъ спустимся къ низу, тогда другое дѣло пойдетъ…

—Гляди, ребята: звѣздочка упала. Вонъ опять падаетъ…

Матросы подняли головы. Кто-то спросилъ:

—И куда онѣ тепериче упали?

—Въ окіянъ, надо быть.

—Никуда не упали. Разсыплются по пути, сгорятъ и шабашъ!—Въ родѣ быдто ракеты!—авторитетно пояснилъ марсовой Прохоровъ.

—Ишь ты… Еще падаютъ…

Матросы задумчиво примолкли и глядѣли на падающія звѣзды.

2.

За эти три съ половиной часа ночной вахты, мичманъ Лучицкій успѣлъ вволю намечтаться и надуматься. Дѣла ему было не много. Только внимательно наблюдай: не нависло-ли въ далекомъ сумракѣ горизонта зловѣщее черное облако, грозящее приближеніемъ бурнаго, быстро проносящагося, шквала съ проливнымъ тропическимъ дождемъ,—чтобъ вовремя встрѣтить шквалъ, убравши минутъ на пять паруса,—да посматривай въ бинокль: не блеснетъ-ли по близости зеленый или красный огонекъ судна?

Но ни онъ, ни сигнальщикъ, стоящій на мостикѣ съ подзорной трубой, не видятъ ни зловѣщихъ тучъ, ни судовыхъ огней. Смотрящіе впередъ съ бака двое часовыхъ тоже не видятъ ничего, что заставило бы ихъ крикнуть.

И вахтенный мичманъ, вдоволь уже насладившійся ночи, шагаетъ по мостику или, уставшій отъ ходьбы, прислонится къ поручнямъ и думаетъ и мечтаетъ, какъ только можетъ мечтать здоровый, жизнерадостный, полный добрыхъ намѣреній, молодой человѣкъ двадцати двухъ лѣтъ, для котораго жизнь—еще книга съ бѣлыми листами, несомнѣнно прелестными. О чемъ только не передумалъ онъ въ эту вахту отъ восьми часовъ! Онъ думалъ о томъ, какъ хорошо и весело на свѣтѣ, какъ обаятельна эта ночь, и какъ жаль, что красавица Леночка въ Петербургѣ и не можетъ любоваться такою прелестною ночью вмѣстѣ съ нимъ… Что-то она теперь дѣлаетъ, милая? Думалъ онъ, что какъ ни хорошо теперь, а впереди станетъ еще лучше, свѣтлѣе и радостнѣе, когда онъ какъ-нибудь отличится и, молодымъ капитанъ-лейтенантомъ, будетъ командовать такимъ-же щегольскимъ корветомъ, какъ „Соколъ“, и будетъ такимъ же добрымъ и гуманнымъ, какъ и капитанъ „Сокола“, этотъ благородный человѣкъ, никогда не ударившій матроса и запретившій у себя на корветѣ тѣлесныя наказанія, не смотря на то, что они еще не отмѣнены… Превосходный этотъ Василій Ѳедоровичъ… Съ такимъ капитаномъ отлично плавать…

„Отлично… Превосходный человѣкъ… отлично!“—мысленно повторялъ мичманъ, готовый сейчасъ же чѣмъ-нибудь доказать свою преданность капитану, котораго, дѣйствительно, любили матросы и молодые офицеры, сочувствовавшіе его гуманнымъ идеямъ.

„Можетъ-ли онъ, однако, быть такимъ чудеснымъ, какъ Василій Ѳедоровичъ?“

И мичманъ анализировалъ себя: свой характеръ, свои недостатки и слабости. Ахъ, какъ много въ немъ дурного, мелкаго, эгоистичнаго! Онъ непремѣнно долженъ переработать себя, читать больше, сдѣлаться добрѣе, умнѣе и снисходительнѣе въ своихъ сужденіяхъ о другихъ людяхъ. Съ завтрашняго же дня онъ будетъ вѣсти дневникъ и добросовѣстно записывать немъ всѣ свои помыслы и дѣла… Это пріучитъ къ самовоспитанію.

Но всѣ эти думы и мечты внезапно исчезаютъ, и мысли молодого человѣка на нѣкоторое время останавливаются исключительно на смугломъ молодомъ женскомъ личикѣ съ парой карихъ глазъ, на которыхъ еще блестятъ слезы,—съ нѣжными щечками и кругленькимъ подбородкомъ съ ямочкой. „Ахъ, эта славная Леночка!“ И образъ ея, подъ обаяніемъ нѣжной ночи и звѣзднаго неба, кажется ему еще милѣй и привлекательнѣй здѣсь, на океанѣ, вдали отъ Петербурга.

Онъ вспоминаетъ, и съ большей экспансивностью, свое послѣднее свиданіе передъ разлукой, восемь мѣсяцевъ тому назадъ, съ этой хорошенькой Леночкой, его троюродной сестрой, съ которой они что-то около года вели горячіе и необыкновенно отвлеченные споры, читали умныя книжки и прикидывались „добрыми друзьями“, хотя втайнѣ были влюблены другъ въ друга, стыдясь, однако, въ этомъ признаться. До самаго дня разлуки оба они храбрились, но когда, наканунѣ ухода корвета въ море, Вася Лучицкій пришелъ проститься и засталъ Леночку въ гостиной одну (отецъ, адмиралъ, послѣ обѣда, почивалъ, а адмиральша куда-то ушла),—оба молодые люди вдругъ присмирѣли и затихли, словно обиженныя дѣти…

Онъ припомнилъ—и не первый это разъ—какъ Леночка была грустна, какъ начала, было, разсказывать о прочитанномъ томѣ Шлоссера, но внезапно смолкла, губы сложились въ гримаску, и слезы потекли изъ ея глазъ. А дальше?… Дальше, этотъ первый поцѣлуй, долгій и нѣжный, которымъ они обмѣнялись, поглядывая, однако, на двери, послѣ неожиданно слетѣвшихъ съ губъ взаимныхъ признаній, эти слезы счастія на просвѣтлѣвшемъ, зардѣвшемся лицѣ дѣвушки, обоюдныя клятвы не разлюбить другъ друга, эту маленькую, тоненькую ручку, съ бирюзой на мизинцѣ, которую онъ осыпалъ поцѣлуями и орошалъ слезами…

„И зачѣмъ пришла тогда эта женщина!“ досадуя даже заднимъ числомъ, припомнилъ молодой человѣкъ, имѣвшій дерзость такъ называть адмиральшу, мать Леночки и свою двоюродную тетку, вѣроятно, потому, что послѣ появленія „этой женщины“ въ гостиной вспомнить что-либо особенное пріятное было трудно. Напротивъ, скорѣе осталось одно непріятное воспоминаніе, въ виду того, что адмиральша, видимо, недовольная, что застала молодыхъ людей однихъ и нѣсколько , не оставляла Леночки въ теченіе цѣлаго вечера, далеко не по родственному была суха съ племянникомъ и, въ самый трогательный моментъ прощанія, довольно ядовито попросила его привезти портреты красавицъ во всѣхъ портахъ, гдѣ Васенька влюбится, причемъ выразила, не безъ презрительной улыбки, надежду, что коллекція будетъ обширная.

Вспоминая о Леночкѣ, молодой мичманъ довольно рѣшилъ въ эту минуту, что его любовь къ Леночкѣ, несмотря на карканья адмиральши, выдержитъ всякія испытанія, и что, возвратившись черезъ три года изъ плаванія, и, конечно, лейтенантомъ, онъ тотчасъ же полетитъ къ ней, въ Моховую, 15, и непремѣнно женится на Леночкѣ, хотя бы „эта женщина“ была и противъ. Адмиралъ?.. Но кто же не зналъ въ домѣ, не исключая даже вѣстового Егорки, что адмиралъ былъ эхомъ адмиральши… Что-жъ! Они повѣнчаются и безъ согласія родителей. Богъ съ нимъ, съ приданымъ. Онъ и самъ прикопитъ въ плаваніи тысченку, что-ли, на первое обзаведеніе. Леночка, вѣдь, не гонится за обстановкой,—не даромъ они вмѣстѣ читали хорошія книжки…

Такъ мечталъ Лучицкій, не предвидя, разумѣется, что скоро, очень даже скоро, онъ забудетъ эти „вешнія грезы“ любви, прелестный образъ Леночки затмится не менѣе, если не болѣе, прелестными образами другихъ избранницъ и затѣмъ останется однимъ лишь благодарнымъ воспоминаніемъ—и то, подъ старость—о первой чистой и непорочной любви. Не подозрѣвалъ онъ, что и Леночкины клятвы окажутся такими же легкомысленными, какъ и его, и что послѣ двухъ ея посланій, смоченныхъ слезами и нефранкированныхъ, онъ мѣсяца черезъ четыре получитъ въ Санъ-Франциско заказное, вполнѣ оплаченное письмо отъ самой адмиральши, въ которомъ „эта женщина“ сообщитъ, что Леночка вышла замужъ за капитана 1-го ранга Кобылкина и очень счастлива, чего отъ души вмѣстѣ съ теткой и дядей желаетъ и Васѣ.

Да и вообще, мечтая въ эту восхитительную тропическую ночь въ ноябрѣ 1865 года, подъ сѣверной широты и подъ западной долготы, могъ-ли молодой мичманъ хоть на минуту усомниться, что не сбудутся его мечты, и смѣлъ-ли онъ предполагать, что жизнь жестоко впослѣдствіи обманетъ его даже самыя скромныя надежды!

Устроивъ свою личную жизнь счастливымъ бракомъ съ Леночкой, мичманъ вспомнилъ, что пора отдаться дѣйствительности, и потому добросовѣстно оглядѣлъ въ бинокль горизонтъ справа и слѣва, и впереди и сзади, посмотрѣлъ на компасъ: на румбѣ-ли правятъ рулевые, и, больше для очистки совѣсти, чѣмъ по необходимости, крикнулъ не громко своимъ красивымъ баритономъ, который не одна Леночка называла „бархатнымъ“, когда Лучицкій пѣлъ романсы:

— На бакѣ! Впередъ смотрѣть! — Есть! Смотримъ!—тотчасъ же отвѣчали два голоса съ бака.

Лучицкій усталъ и отъ ходьбы, и отъ мечтаній—нельзя же, въ самомъ дѣлѣ, мечтать безъ конца, хотя бы и объ избранницѣ сердца, и въ чудную тропическую ночь, и даже мичману. Къ концу вахты мечтательное настроеніе прошло, смѣнившись сильнымъ влеченіемъ къ койкѣ. Растянуться бы, да и заснуть! А эта послѣдняя склянка передъ смѣной, казалось, тянется дьявольски долго (всѣмъ, стоящимъ на ночныхъ вахтахъ, обязательно такъ кажется).

Молодой мичманъ потянулся, сладко зѣвнулъ, вспомнилъ, что на вахтѣ офицеру заснуть—преступленіе и, чтобы прогнать сонъ, сталъ снова думать о Леночкѣ: старался представить себѣ ея граціозную, стройную фигурку, ея необыкновенно привлекательную улыбку, открывающую рядъ маленькихъ, ровныхъ, жемчужныхъ зубовъ, старался вспомнить ея голосъ, ея рѣчи, но, странное дѣло—всѣ эти мысли какъ-то путались въ его головѣ, обрывались, мѣшались съ другими, и образъ прелестной Леночки совершенно неожиданно явился съ рыжими усами и рыжими бакенбардами въ видѣ котлетъ, поразительно напоминавшій далеко не прелестное лицо начальника 1 вахты, лейтенанта Максима Петровича Невзорова, который долженъ былъ вступить на вахту съ полуночи до четырехъ часовъ утра, смѣнивъ Лучицкаго. Паруса вдругъ куда-то исчезли изъ глазъ и вмѣсто океана онъ увидѣлъ какую-то освѣщенную залу, гдѣ полъ не качается подъ ногами, и всѣ ходятъ, не разставляя ногъ колесомъ… И тутъ же Максимъ Петровичъ и съ нимъ какая-то дама, и… Мичманъ очнулся, задремавши, стоя, минуту, другую… Фу, чертъ возьми! Хорошо, что никто не видалъ, что онъ, считавшійся исправнымъ офицеромъ, вдругъ задремалъ на вахтѣ.

А эта тихая, нѣжная ночь такъ и вѣетъ сномъ, и не хочется разстаться съ поручнями, на которыя такъ пріятно облокотиться и, надвинувъ на глаза фуражку, подремать еще минуточку, одну минуточку. Ахъ, какъ хочется спать въ эти послѣдніе четверть часа передъ смѣной. Чего бы только ни отдалъ мичманъ за возможность немедленно раздѣться и юркнуть въ койку!.. Покопайся онъ въ своей совѣсти, то, пожалуй, готовъ былъ бы въ эту критическую минуту отказаться и отъ Леночки, представь ему на выборъ: бодрствовать, или спать. Признаться, только самолюбивая жилка моряка заставила Лучицкаго отойти отъ этихъ соблазнительныхъ поручней, грозившихъ быть для мичмана тѣмъ же, чѣмъ была Капуя для Аннибала, и рѣшительно зашагать по мостику, чтобы побороть неодолимое желаніе.

И на ходу вѣки такъ и слипаются.

—Сигнальщикъ!

—А… о… Есть! порывисто откликнулся тоже вздремнувшій сигнальщикъ.

—Поди, братъ, узнай, разбудили-ли лейтенанта Невзорова?

Черезъ минуту сигнальщикъ вернулся и сказалъ:

—Никакъ нѣтъ, ваше благородіе, еще не побудили.

—Почему?

—Вѣстовой ихній Антошка сказывалъ, что лейтенантъ Невзоровъ приказали будить за пять минутъ. Ни на секундъ раньше!

Лучицкій уже заранѣе сердится, почему-то предполагая, что Невзоровъ, всегда аккуратный, не успѣетъ одѣться въ пять минутъ и опоздаетъ смѣнить его во-время. Опозданіе смѣны съ вахты, хотя бы на минутку, другую, считается у моряковъ почти что преступленіемъ, и—Боже сохрани!—совершить его. Въ крайнемъ случаѣ, надо предупредить, если кто-нибудь разсчитываетъ опоздать на вахту, особенно на ночную.

„Это, вѣдь, свинство со стороны Невзорова! Воображаетъ, что старый лейтенантъ, такъ я стерплю. Черта съ два! Опоздай онъ хоть на минуту—я ему пропою!“

Такъ думаетъ молодой мичманъ и, забывши свое торжественное обѣщаніе быть снисходительнымъ въ сужденіи о людяхъ, чувствуетъ внезапный приливъ злости къ Невзорову и за то, что онъ „дантистъ“—бьетъ матросовъ, не обращая вниманія на просьбы капитана не драться, и ругается, „какъ боцманъ“, и за то, что Невзоровъ исповѣдуетъ самые ретроградные взгляды, и за то, что онъ циникъ, но главнымъ образомъ за то, что онъ можетъ опоздать.

Лучицкій подходитъ къ освѣщенному внутри компасу и взглядываетъ на свои часы. Серебряная его луковица показываетъ, что до полуночи остается еще цѣлыхъ десять минутъ. Ужасно много!

И, не довѣряя показанію своихъ часовъ, вчера только по хронометру, онъ посылаетъ сигнальщика справиться: какъ время на часахъ въ каютъ-компаніи?

—Безъ восьми, ваше благородіе!—докладываетъ, вернувшись, сигнальщикъ.

—Такъ скажи вѣстовому, чтобы онъ разбудилъ лейтенанта Невзорова! послѣ нѣкотораго колебанія приказываетъ мичманъ, для котораго теперь каждая минута казалась вѣчностью.

Сигнальщикъ, привыкшій къ этимъ гонкамъ господъ офицеровъ передъ концомъ вахтъ, спустился внизъ и въ каютъ-компаніи, слабо освѣщенной чуть-чуть покачивающейся надъ большимъ столомъ висячей лампой, увидалъ вѣстового Антошку, сторожившаго минуты на большихъ столовыхъ часахъ, прибитыхъ надъ привинченнымъ къ полу піанино.

—Антошка!—окликнулъ шопотомъ сигнальщикъ.—Вахтенный приказалъ тебѣ побудить барина.

Заспанный, бѣлобрысый молодой вѣстовой съ большими, добрыми, на выкатѣ, глазами, обернулся и такъ же тихо проговорилъ:

—Буди, братецъ, самъ, коли хочешь, чтобъ онъ запустилъ тебѣ въ рожу щиблеткой, а я не согласенъ. Нешто не знаешь, какой онъ со сна сердитый… Чуть ежели раньше какъ за пять минутъ, безпремѣнно отчешетъ… А мичману, что-ли, не терпится?—прибавилъ, усмѣхнувшись, Антошка.

—То-то, не терпится… Гоняетъ… Даве уже заклевалъ носомъ… Ночь-то сонная.

И, выдержавъ паузу, сигнальщикъ промолвилъ, еще понижая голосъ:

—А что, Антошка, не одолжишь-ли окурка?

Антошка досталъ изъ кармана штановъ два маленькие окурка папиросъ и подалъ сигнальщику.

—Вотъ спасибо, братъ. Ужо покурю, а то совсѣмъ махорки мало осталось… Раскурилъ…

Часовая стрѣлка передвинулась, показывая безъ пяти двѣнадцать, и Антошка, торопливо ступая своими босыми ногами по клеенкѣ, вошелъ въ открытую настежь каюту Невзорова, откуда раздавался громкій храпъ, и принялся будить лейтенанта, а сигнальщикъ вернулся на верхъ и доложилъ:

—Побудили, ваше благородіе.

—Встаетъ?

—Должно, встаютъ.

Наконецъ съ бака, среди тишины, раздается восемь ударовъ колокола, радостно отзывающихся въ ушахъ молодого мичмана, и съ послѣднимъ ударомъ на мостикѣ поднимается плотная и приземистая фигура лейтенанта Невзорова въ бѣломъ, разстегнутомъ кителѣ, надѣтомъ поверхъ ночной рубашки съ раскрытымъ воротомъ, въ башмакахъ на босыхъ ногахъ, въ широкихъ штанахъ и фуражкѣ совсѣмъ почти на затылкѣ.

Въ то же время боцманъ ставши у гротъ-мачты, протяжно свистнулъ въ дудку и, вслѣдъ затѣмъ, зычнымъ голосомъ крикнулъ на всю палубу:

—Второе отдѣленіе на вахту! Вставай… Живо!

—Эка реветъ, дьяволъ!—сердито прошепталъ какой-то матросъ, проснувшійся отъ боцманскаго окрика, и повернулся на другой бокъ.

Среди лежащихъ въ повалку на палубѣ матросовъ началось движеніе. Тѣ, кому приходилось вступать на вахту, потягивались, зѣвая и крестясь, поднимались со своихъ тощихъ тюфячковъ и, торопливо натянувъ штаны, выходили на шканцы, на провѣрку. Разбуженные боцманомъ другіе матросы, оглядѣвшись вокругъ, снова засыпали.

—Ну, что, Василій Васильичъ, очень спать хочется?—добродушно говорилъ своимъ низкимъ баскомъ Невзоровъ, поднявшись на мостикъ и сладко позѣвывая…

И у Лучицкаго тотчасъ же исчезла злоба противъ Невзорова, который, несмотря на свое „ретроградство“ и скверную привычку драться, былъ все-таки добрымъ, хорошимъ товарищемъ и лихимъ, знающимъ свое дѣло морякомъ.

—Отчаянно, Максимъ Петровичъ,—отвѣчалъ молодой мичманъ.—Въ началѣ вахты еще ничего…

—Мечтали, видно, о какой-нибудь дамочкѣ въ Кронштадтѣ? перебилъ, засмѣявшись сквернымъ, циничнымъ смѣхомъ, Невзоровъ и прибавилъ:—Вотъ въ Ріо-Жанейро придемъ… Тамъ, я вамъ скажу, вы скоро влюбитесь въ какую-нибудь бразильскую дамочку и забудете свою зазнобу, коли есть… Вѣдь, навѣрно есть, а?.. Ну, и жарко-жъ спать въ каютѣ… Съ завтрашняго дня буду спать на верху… Прохладнѣе…

—И ночи какія очаровательныя… Поглядите-ка, Максимъ Петровичъ, небо-то какое?

—А ну его къ черту небо!.. Это вы только о небесахъ думаете и небесами восхищаетесь… Однако, сдавайте-ка вахту да ступайте спать… Мичманъ сказалъ, какой курсъ, сколько ходу, какіе стоять паруса и, пожавъ руку Невзорова, пошелъ на ютъ и, раздѣвшись, вспрыгнулъ въ подвѣшенную койку и скоро заснулъ.

А Невзоровъ спустился на палубу, обошелъ корветъ, провѣрилъ вахтенныхъ, часовыхъ на бакѣ и, поднявшись на мостикъ, зашагалъ медленными шагами и вполнѣ мечталъ о Ріо-Жанейро, о бразиліанкахъ и о вкусныхъ обѣдахъ и ужинахъ на берегу и, разумѣется, съ хорошими винами. Но вдругъ вспомнилъ и объ одной молодой вдовѣ въ Петербургѣ, которой онъ два раза дѣлалъ предложеніе и два раза получилъ отказъ. Вспомнилъ,—и задумался. Вѣроятно, и на Максима Петровича подѣйствовала прелесть тропической ночи и навѣяла на него, помимо его воли, задумчивое настроеніе, не имѣющее ничего общаго ни съ бразиліанками, ни съ обѣдами и ужинами, ни со службой. Онъ, разумѣется, никому бы не сознался, что въ эту ночь и онъ поглядывалъ на звѣзды, сердито крякалъ, испытывая какое-то странное чувство томленія и грусти, и думалъ болѣе, чѣмъ слѣдовало бы такому цинику, какимъ онъ представлялся всѣмъ на корветѣ, говоря, что не понимаетъ любви, длящейся болѣе недѣли,—объ этой высокой и полной, цвѣтущей блондинкѣ, лѣтъ тридцати, съ холодными сѣрыми глазами, румяными щеками и роскошнымъ бюстомъ, которую онъ и послѣ двухъ отказовъ не можетъ забыть и которой онъ, по секрету отъ всѣхъ, написалъ уже два любовныя письма, оставшіяся безъ отвѣта. А еслибы она отвѣтила? Подала бы хоть тѣнь надежды? Онъ готовъ бы былъ ждать годъ, два, три до той счастливой минуты, когда она согласится быть его другомъ и женой…

Увы! Онъ не догадывался, что эта полная, цвѣтущая вдова, одна изъ тѣхъ женскихъ безстрастныхъ натуръ, которыя заботятся лишь о себѣ, о своемъ здоровьѣ, о своемъ спокойствіи… За что она продастъ свою свободу обезпеченной вдовы на полубѣдное существованіе вдвоемъ!? Какая онъ партія! Да и къ чему ей замужъ?

Но Максимъ Петровичъ, проведшій большую часть своей жизни въ плаваніяхъ и знавшій женщинъ лишь по мимолетнымъ знакомствамъ, разумѣется, не понималъ своего идола и, влюбленный, какъ мальчишка, надѣлялъ его всѣми совершенствами и приписывалъ отказы вдовушки исключительно тому, что онъ ей не нравится. — Эка, что за чепуха сегодня лѣзетъ въ голову!—досадливо проговорилъ вслухъ Максимъ Петровичъ и рѣшилъ про себя, что давно пора бросить всю эту „канитель“ и навсегда забыть эту женщину.

Казалось, онъ ужъ забывалъ ее, предаваясь, при съѣздахъ на берегъ, широкому разгулу, а вотъ теперь, какъ нарочно, снова вспомнилъ и расчувствовался, какъ какой-нибудь мичманенокъ. „Срамъ, Максимъ Петровичъ! Ну ее къ черту, эту „каменную вдову!“ Пусть себѣ маринуется въ прокъ!“

—Сигнальщикъ! Дай-ка трубу!—сердито закончилъ вслухъ лейтенантъ.

А ночь уже начинала блѣднѣть, и тускнѣющія звѣзды мигали все слабѣе и слабѣе. Океанъ засѣрѣлъ, переливаясь съ тихимъ гуломъ своими волнами. Горизонтъ раздвинулся, и на самомъ краю его виднѣлось бѣлѣющееся пятно парусовъ какого-то судна. Наступалъ предразсвѣтный сумракъ, повѣяло острой прохладой, и чудная, тропическая ночь, послѣ недолгой борьбы, медленно угасала, словно пугаясь загорающагося на востокѣ багрянца, предвѣщающаго восходъ солнца.

2. .

1.

Горизонтъ на востокѣ разгорался все ярче и ярче въ лучезарномъ блескѣ громаднаго зарева, сверкая золотомъ и багрянцемъ. Небо тамъ горѣло въ переливахъ и сочетаніяхъ самыхъ волшебныхъ яркихъ цвѣтовъ, подернутое выше, надъ горизонтомъ, нѣжной золотисто-розовой дымкой. А на противоположной его сторонѣ еще трепеталъ въ агоніи предразсвѣтный сумракъ и еле мигали едва замѣтныя рѣдкія звѣзды.

Наконецъ солнце обнажилось отъ своихъ пурпурныхъ одеждъ и медленно, будто нехотя, выплыло изъ-подъ горизонта, жгучее и ослѣпительное. И мгновенно все вокругъ освѣтилось, ожило, точно пробудившись отъ сна, и сбросило съ себя таинственность ночи, принявъ прозрачную ясность и опредѣленность.

На далекое, видимое глазомъ пространство, синѣлъ океанъ, окаймленный со всѣхъ сторонъ голубыми рамками высокаго бирюзоваго купола, по которому кое-гдѣ носились маленькія, бѣлоснѣжныя перистыя облачка прихотливыхъ узоровъ. Они нагоняли другъ друга, соединялись, вновь расходились и исчезали, словно тая въ воздушномъ эфирѣ. По-прежнему веселый и ласковый, океанъ почти безшумно, съ тихимъ однообразнымъ рокотомъ катилъ свои могучія волны съ серебристыми верхушками, слегка и бережно покачивая маленькій корветъ. Океанъ почти пустъ, куда ни взгляни. Только справа бѣлѣютъ, рѣзко выдѣляясь въ прозрачномъ воздухѣ, паруса трехмачтоваго судна, судя по рангоуту „купца“, идущаго однимъ курсомъ съ „Соколомъ“, который замѣтно нагоняетъ своего попутчика и, вѣроятно, скоро, по выраженію моряковъ, „покажетъ ему свои пятки“. Высоко рѣя въ воздухѣ, быстро проносится „фрегатъ“, направляясь наперерѣзъ къ далекому берегу Америки; неожиданно спустится на волны стайка бѣлоснѣжныхъ альбатросовъ, покачается на водѣ, схватитъ добычу и расправивъ свои громадныя крылья, взовьется наверхъ и исчезнетъ изъ глазъ; гдѣ-нибудь вблизи шумно пустить фонтанъ разыгравшійся китъ, и снова безмолвно и пустынно на безбрежной дали океана.

Это чудное, радостное утро, дышащее бодрящей свѣжестью, весело заглянуло и на корветъ и залило его блескомъ свѣта. И все—людскія фигуры, мачты, паруса, снасти—что въ таинственномъ мракѣ казалось чѣмъ-то смутнымъ, неопредѣленно-фантастическимъ и большимъ, приняло теперь рѣзкую отчетливость формъ и очертаній, словно избавившись отъ волшебныхъ чаръ дивной тропической ночи. И смолкли сказки, и отлетѣли грезы у людей, которыхъ утро застало бодрствующими.

Надувшіеся паруса сразу побѣлѣли, принявъ свои настоящіе размѣры, и паутина снастей, отдѣлявшихся одна отъ другой, рѣзко вырисовывалась по бокамъ мачтъ съ ихъ марсами и салингами. Закрѣпленныя по походному по обоимъ бортамъ орудія, черныя и внушительныя на своихъ станкахъ, выдѣлялись на общемъ фонѣ палубы, почти сплошь покрытой спящими людьми. На ютѣ, въ подвѣшенныхъ койкахъ, спали офицеры, а отъ шканцевъ и до бака, занимая середину судна, лежали на разостланныхъ тюфякахъ, въ самыхъ разнообразныхъ позахъ, спящіе подвахтенные матросы, обвѣваемые нѣжнымъ дыханіемъ пассата. Храпъ раздается по всему корвету. Поклевывавшіе носами вахтенные матросы подбодрились, стоя у своихъ снастей или дежуря на марсахъ, и многіе привѣтствовали восходъ солнца крестнымъ знаменіемъ. Не безъ зависти поглядывая на спящихъ товарищей, они осторожно, чтобы не наступить на кого-нибудь, по очереди пробирались на бакъ—выкурить трубочку махорки у кадки съ водой и перекинуться словомъ-другимъ о своихъ матросскихъ дѣлишкахъ. Заложивъ назадъ свои жилистыя, здоровенныя, просмоленныя руки, видъ которыхъ внушаетъ почтительное уваженіе матросамъ-„первогодкамъ“, боцманъ Андреевъ, Артемій Кузьмичъ, какъ зовутъ его матросы, низенькій, крѣпкій, скуластый человѣкъ лѣтъ подъ пятьдесятъ, съ черными, засѣдѣвшими баками и краснымъ обвѣтрившимся лицомъ, ходитъ взадъ и впередъ по баку съ обычнымъ своимъ суровымъ начальственнымъ видомъ, твердо и цѣпко ступая по палубѣ своими мускулистыми босыми ногами, и словно уже предвкушаетъ близость утренней чистки и „убирки“ судна, во время которой—благо капитанъ спитъ—онъ дастъ полную волю своей ругательной импровизаціи, а подчасъ и рукамъ, если подвернется какой-нибудь изъ молодыхъ матросовъ, который, по мнѣнію боцмана, еще требуетъ „выучки“; превозмогая невольно охватывающую дремоту, только что вступившій на вахту съ 4 часовъ утра, второй лейтенантъ жмуритъ сонные глаза, равнодушный къ чудному утру и окружающей прелести. Ну ее къ Богу! Онъ бы съ восторгомъ поспалъ еще часокъ-другой. И лейтенантъ, заспанный, еще не совсѣмъ, казалось, очнувшійся, тоже завистливо посматриваетъ на ютъ, гдѣ счастливцы-товарищи безмятежно спятъ и будутъ еще спать до подъема флага.

Проходитъ склянка и сонное состояніе исчезаетъ. Лейтенантъ всѣмъ существомъ наслаждается прелестью ранняго утра и полной грудью вдыхаетъ насыщенный озономъ воздухъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ проникается и важностью лежащихъ на немъ обязанностей вахтеннаго начальника и, поднявъ голову, зорко и внимательно оглядываетъ паруса. Гротъ-марсель не дотянутъ до мѣста, и лиселя съ правой чуть-чуть „полощатъ“. Срамъ! Что подумали бы о немъ капитанъ и старшій офицеръ, если-бъ увидали такое безобразіе? „И хорошъ Невзоровъ, нечего сказать, а еще считается настоящимъ „морскимъ волкомъ!“ Сдалъ вахту и не замѣтилъ, что у него неисправности!“ не безъ злорадства подумалъ второй лейтенантъ, тоже имѣвшій претензію (и не безосновательную) на званіе лихого морского офицера. Спустившись съ мостика, онъ прошелъ на бакъ, чтобъ осмотрѣть, хорошо-ли стоять паруса на фокъ-мачтѣ и кливера на носу.

На бакѣ его встрѣтилъ вахтенный юный гардемаринъ, сонный и румяный, а боцманъ, уже замѣтившій, что брамъ-рея плохо обрасоплена, и потому уголь брамселя „играетъ“, и что форъ-стеньга-стаксель „мотается зря“, сконфуженно нахмурился, когда вахтенный начальникъ, остановившись и разставивъ фертомъ ноги, задралъ назадъ голову.

—Господинъ Наумовъ, полюбуйтесь: форъ-брамъ-рея не по вѣтру… Форъ-стеньги-стаксель не вытянутъ… А ты чего смотришь, Андреевъ? А еще боцманъ!—мѣняя тонъ, проговорилъ вахтенный офицеръ, строго обращаясь къ боцману.

—Въ темнотѣ не видать было, ваше благородіе.

—Въ темнотѣ не видать! Ужъ давно свѣтло, ворчливо проговорилъ лейтенантъ, сознавая въ душѣ, что и онъ цѣлую склянку „проморгалъ“ эти неисправности, и, уходя, приказалъ гардемарину обрасопить, какъ слѣдуетъ, брамъ-рею и натянуть стаксель.

И, поднявшись на мостикъ, лейтенантъ вполголоса, чтобы своимъ звучнымъ, крикливымъ теноркомъ не разбудить людей, скомандовалъ выправить лиселя съ правой и вытянуть до мѣста гротъ-марса-шкотъ. И когда все было исправлено и дотянуто до мѣста, онъ съ чувствомъ удовлетворенія взглянулъ на паруса, выслушалъ докладъ сигнальщика, что лагъ показалъ семь съ половиной узловъ хода и, оживившійся, не чувствуя болѣе желанія соснуть, бодро заходилъ по мостику, посматривая по временамъ въ бинокль на „купца“, короткій и пузатый корпусъ котораго заставлялъ предполагать въ немъ голландца. И дѣйствительно, когда корветъ почти нагналъ его, на „купцѣ“ взвился голландскій флагъ и тотчасъ же былъ опущенъ. То же самое сдѣлали и на „Соколѣ“, отвѣтивъ на обычную вѣжливость при встрѣчахъ судовъ.

Солнце быстро поднималось кверху. На бакѣ пробили двѣ склянки—пять часовъ, когда обыкновенно встаетъ команда. И съ послѣднимъ ударомъ колокола, боцманъ уже былъ у мостика, и, прикладывая растопыренную свою руку къ околышу надѣтой на затылокъ фуражки, спрашивалъ:

—Прикажете будить команду, ваше благородіе?

—Буди.

Получивъ разрѣшеніе, Андреевъ вышелъ на середину корвета и, просвиставъ въ дудку долгимъ, протяжнымъ свистомъ, гаркнулъ во всю силу своего зычнаго голоса:

—Вставать! Койки убирать! Живо!

—Эка, подлецъ, какъ оретъ!—проворчалъ во снѣ кто-то изъ офицеровъ, спящихъ на ютѣ, и, позвавъ сигнальщика, велѣлъ кликнуть своего вѣстового, чтобы перебраться въ каюту и тамъ досыпать. Примѣру этому послѣдовали и остальные офицеры, расположившіеся на ютѣ, зная очень хорошо, что во время утренней уборки „мѣдная глотка“ боцмана въ состояніи разбудить мертваго.

Между тѣмъ, разбуженные боцманскимъ окрикомъ, матросы просыпались, будили сосѣдей, и, протирая глаза, зѣвая и крестясь, быстро вставали и, складывая подушку, простыни и одѣяло въ парусинныя койки, сворачивали ихъ аккуратными кульками, перевязывая крестъ-на-крестъ черными веревочными лентами. Прошло не болѣе пяти минутъ, и вся палуба была свободна. Раздалась команда класть койки, и матросы, разсыпавшись, словно бѣлые муравьи, по бортамъ, укладывали свои красиво свернутые кульки въ бортовыя гнѣзда, въ то время, какъ нѣсколько человѣкъ выравнивали ихъ; скоро онѣ красовались по обоимъ бортамъ, бѣлыя, какъ снѣгъ, и выровненныя на удивленье, лаская самый требовательный „морской глазъ“.

Послѣ десятка минутъ скораго матросскаго умыванія и прически, вся команда, въ своихъ рабочихъ, не особенно чистыхъ, рубахахъ, становится во фронтъ и, обнаживъ головы, подхватываетъ слова утренней молитвы, начатой матросомъ-запѣвалой, обладавшимъ превосходнымъ баритономъ. И это молитвенное пѣніе ста семидесяти человѣкъ звучитъ какъ-то торжественно среди океана, при блескѣ этого чуднаго тропическаго утра, далеко-далеко отъ родины, на палубѣ корвета, который кажется совсѣмъ крошечной скорлупкой на этой безпредѣльной водяной пустынѣ, спокойной и ласковой здѣсь, но грозной и подчасъ бѣшеной въ другихъ мѣстахъ, гдѣ съ ея яростью уже познакомился корветъ и снова не разъ испытаетъ ее, миновавъ благодатные тропики. И, словно чувствуя это, матросы, особливо старые, побывавшіе въ морскихъ передѣлкахъ, съ особеннымъ чувствомъ поютъ молитву, серьезные и сосредоточенные, осѣняя свои загорѣлыя лица истовыми и широкими крестными знаменіями, какъ будто оправдывая поговорку: „кто въ морѣ не бывалъ, тотъ Богу не маливался“.

Звуки молитвы замерли, и матросы разошлись, чтобы позавтракать размазней съ сухарями и напиться чаю, послѣ чего на корветѣ началась та ежедневная педантическая уборка и тщательная чистка, которая является на военныхъ судахъ предметомъ особой заботливости и какимъ-то священнымъ культомъ. Подъ аккомпаниментъ поощрительныхъ словечекъ боцмановъ и унтеръ-офицеровъ, матросы, вооруженные камнями, скребками, голиками и пескомъ,—съ засученными рукавами и поднятыми до колѣнъ штанами, разсѣялись по палубѣ и начали ее тереть пескомъ и скоблить камнемъ, мести швабрами и голиками, окачивая затѣмъ водой изъ бранспойтовъ и изъ парусинныхъ ведеръ, которыя то и дѣло опускали за бортъ. Другіе въ то же время мыли борты, предварительно ихъ намыливъ, и затѣмъ вытирали щетками. Вездѣ, и наверху, и въ жилой палубѣ, и еще ниже: въ машинномъ отдѣленіи и трюмахъ, мыли, чистили, скребли и скоблили. Всюду обильно лилась вода и гуляли швабры. Когда, наконецъ, корветъ былъ вымытъ, какъ слѣдуетъ, во всѣхъ своихъ закоулкахъ, приступили къ такъ называемой на матросскомъ жаргонѣ „убиркѣ“ и, надо признаться, убирали корветъ едва-ли не старательнѣе и усерднѣе, чѣмъ убираютъ какую-нибудь молодую красавицу-даму, отправляющуюся на балъ и мечтающую затмить всѣхъ своихъ соперницъ. Прибирали и подвѣшивали бухты снастей, наводили глянецъ на орудія и на мѣдь на поручняхъ, люкахъ, компасѣ, кнехтахъ, словомъ, не оставляя въ покоѣ ни одного предмета, который только было можно вычистить. Повсюду въ ловкихъ матросскихъ рукахъ, желтыхъ отъ толченаго кирпича, мелькали суконки, тряпки, пемза и повсюду раздавался осипшій отъ брани, но все еще зычный густой басъ боцмана Андреева. Впрочемъ, справедливость требуетъ замѣтить, что боцманъ Андреевъ, вообще человѣкъ очень добрый и больше напускавшій на себя строгость, ругался, главнымъ образомъ, для соблюденія своего достоинства. Нельзя-же,—боцманъ! И какой же былъ бы онъ боцманъ въ старыя времена, еслибъ не ругался такъ, какъ только могутъ ругаться боцмана, щеголявшіе передъ матросами неистощимостью фантазіи и неожиданностью эпитетовъ!

Старшій офицеръ, высокій, длинный и худощавый человѣкъ, лѣтъ около сорока, съ серьезнымъ и флегматическимъ на видъ лицомъ, поднялся одновременно съ командой и давно уже бродитъ по корвету, не спѣша ступая своими длинными ногами, и появляется то тутъ, то тамъ, зорко и молчаливо наблюдая за чисткой и уборкой судна, отдавая приказанія боцману о дневныхъ работахъ или подшкиперу насчетъ починки старыхъ парусовъ и стараго такелажа.