Версия 3 — ДО

ХМѢЛЬНИЦКІЕ или ПРИСОЕДИНЕНІЕ МАЛОРОССІИ.

ИСТОРИЧЕСКІЙ РОМАНЪ

XVII ВѢКА

Соч. П. Голоты.

ЧАСТЬ I.

МОСКВА,

въ типографіи Лазаревыхъ Института

Восточныхъ языковъ.

1834.

ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЯЕТСЯ

съ тѣмъ, чтобы, по отпечатаніи, представлены были въ Ценсурный Комитетъ три экземпляра. Москва. Мая 11 дня, 1834 года.

Ценсоръ А. Болдыревъ.

АННѢ ИВАНОВНѢ

ПОЛЯНСКОЙ

ПОСВЯЩАЕТЪ

Сочинитель.

ХМѢЛЬНИЦКІЕ

Нехай вѣчна буде слава, Же презь шаблю маемъ права!

ГЛАВА I.

Выкличь минѣ дѣвку изъ хаты,

Щосъ я маю ій сказать!.

Щука рыба въ водѣ, доводи гуляя,

А я стою, да думаю, що пары не маю.

Малорос. пѣсня.

А намъ дукаты и дукаты!…

Въ Ком. — вод. Карант. Хмѣльницкій

Долго стенала Малороссія подъ тяжкимъ бременемъ царствованія Сигизмунда III. Никакія усилія героевъ — облегчить страданія соотчичей — не имѣли желаннаго успѣха. Со смертію сего притѣснителя Украйны, угнетенные, казалось, вздохнули свободнѣе. Приемникомъ его явился Владиславъ IV Государь, гораздо разсудительнѣе, милосерднѣе и благосклоннѣе къ Малороссіянамъ. Но сей отдыхъ отъ бѣдствій уподоблялся на минуту стихнувшей бурѣ, которая потомъ усилится съ большею яростію, и произведешь рѣшительное опустошеніе. Вельможи Польскіе, приобрѣтшіе почти неограниченную власть въ Королевствѣ, и дерзнувшіе руководить дѣйствіями даже самаго Короля, вскорѣ начали приобрѣтать себѣ владѣнія въ Малороссіи подъ различными предлогами, — и жажда корысти ожесточила ихъ сердца, и помрачила разсудокъ до того, что, забывая пользу отечества, и помня только свои личныя выгоды, они довели сію, страну до самой крайней нищеты и бѣдствія: — никакіе вопли невнятны были симъ безчеловѣчнымъ тираннамъ. Впрочемъ, приобрѣгая какое нибудь владѣніе, они, даже не видавши его, отдавали на аренду Жидамъ, которые умѣли употребишь сей случай въ свою пользу. Церкви, имущества, даже позволеніе отправлять и соблюдать нѣкоторые обряды, совершенно зависѣло отъ власти Жидовъ, купившихъ сіе ужасное право цѣною золота и готовностію исполнять всѣ затѣйливыя прихоти вельможъ. Можно вообразить, каково было положеніе несчастныхъ подданныхъ, долженствующихъ все терпѣть и унижаться предъ волею самой презрителной твари человѣческаго рода. Заглянемъ въ обиталище одного изъ ихъ собратій.

Сумракъ едва только началъ распространяться надъ безмолвною и печальною окрестностію, какъ въ нечистой и дымной лачужкѣ Лейбы засверкалъ тусклый огонекъ. Лейба былъ арендаторъ Пана Чаплицкаго, Подстаросты Чигиринскаго, но сіе достоинство все таки не мѣшало ему основать, между нѣсколькими селами, пространную корчму, обнесенную со всѣхъ сторонъ плетнемъ, законопаченнымъ клейкою жидкостію. Онъ только что окончилъ химическое смѣшеніе вина съ водою, которой, разумѣется, было втрое болѣе, нежели вина; подлилъ въ брагу нечистой влаги, которая по запаху и цвѣту своему получила названіе помой; уставилъ на полкахъ расписные штофы и такія же чарки, поставилъ на столъ бутылку добраго вина и штофъ вишневки, и, загнавши гусей, утокъ и цыплятъ подъ полуразвалившуюся печку, съ крикомъ и. воплемъ шествующихъ на такой незавидной ночлегъ, а коростевую (какъ тамъ именуютъ) телку въ незамѣтный уголъ корчмы, отдѣлявшійся отъ самаго жилища только перегородкою, набросилъ молитвенную одежду, состоящую изъ полосатаго, на подобіе утиральника, пояса которымъ накрылъ голову и поставилъ на немъ сосудецъ, родъ плошки, взялъ ветхую книгу въ руки, и, качаясь всѣмъ тѣломъ то взадъ, то впередъ, забормоталъ вечернюю молитву, по временамъ, взвизгивая, ударяя себя въ грудь и посылая грязью голову. Нѣсколько зажженныхъ свѣчей и усердная молитва Лейбы, предзнаменовали наступившій шабашъ. Не смотря однакожъ на сіе, онъ изрѣдка съ беспокойствомъ посматривалъ на дверь и въ такомъ случаѣ еще скорѣе усиливалъ свое бормотанье и безпрерывную качку. Наконецъ ревностное моленіе сіе окончилось. Жидъ почтительно снялъ наружныя принадлежности обряда, съ благоговѣніемъ осыпалъ его тысячью поцѣлуями, и бережно заперъ въ другой маленькой комнаткѣ, гдѣ и самъ, увѣрившись, что уже никто не придетъ, расположился за раскрашеннымъ липовымъ столомъ. Съ осторожностію и трепетомъ онъ вытащилъ изъ боковаго кармана сафьянный кошелекъ, и высыпалъ на столъ, какъ жаръ, горѣвшіе червонцы. Маленькіе, красноватые глаза его воспламенились и отрази ли въ себѣ яркій блескъ идола, чтимаго всѣми народами и во всѣхъ пяти частяхъ свѣта безъ исключенія; но преимущественно и съ постоянною ревностію между поколѣніемъ сребролюбиваго Іуды. Дряхлый, престарѣлый Лейба, разиня ротъ еще болѣе, согнулся; сѣдая, рѣдкая борода его и оставшіеся на вискахъ волосы стали дыбомъ, — и онъ весь превратился въ зрѣніе и слухъ, сподобляясь въ семь случаѣ Сатурну, съ жадностію поглощающему времена и годы. Не имѣя отважности дать безъ нарушенія закона волю осязанію — чувству, котораго сладости онъ такъ невыразимо желалъ предаться, что было замѣтно по судорожному притягиванію и отталкиванію его рукъ; онъ наконецъ схватилъ двѣ деревянныя спички, началъ поворачивать и разсматривать червонцы, и производимый при семъ гармоническій звонъ приводилъ все его существо въ трепетъ, и неизъяснимая улыбка просіяла на его изуродованныхъ, поблекшихъ и покрытыхъ плѣсенью устахъ, изъ подъ коихъ виднѣлось нѣсколько въ безпорядкѣ торчащихъ полусогнившихъ клыковъ. Лейба въ упоеніи забылъ самаго себя и весь свѣтъ, и только, наклонясь лѣвымъ ухомъ, прислушивался къ лестному для него бряцанію золота, превышавшему въ его понятіи и слухѣ бряцаніе всякой возможной титической арфы, лиры и чего вамъ угодно; какъ вдругъ раздавшійся у дверей протяжный стукъ поразилъ его сильнѣе всякаго громоваго удара. Онъ вскочилъ и, трясясь какъ осиновый листъ, не зналъ, что ему дѣлать: то посматривалъ на золото, то на дверь, прикрикивая: заразъ, заразъ! и все таки не могъ рѣшишься ни на что; между тѣмъ стукъ дѣлался сильнѣе и чаще. Лейба, попрыгивая съ ноги на ногу, щипалъ на себѣ волосы, грызъ пальцы, не могшіе пересыпать ему все золото вдругъ, и продолжалъ кричать: заразъ, заразъ, якъ Пана Бога Кохамъ заразъ! Но слыша, что дверь начинаетъ трещать, онъ позабылъ и обрядъ, воспрещавшій ему брать деньги руками, и наказаніе, могущее отъ сего произойти, схватилъ съ поспѣшностію обѣими изсохшими руками милые сердцу предметы и, заключивши ихъ въ кошелекъ, а потомъ за пазуху, опрометью бросился отворять дверь, все еще приговаривая: заразъ; но на сей случаи услуга его оказалась безполезна; ветхая дверь соскочила и упала прямо на лоснящійся лобъ Лейбы. —

«Ой вай миръ!» закричалъ онъ, отскочивши шаговъ десять назадъ. «Какой дьяволъ эдакія вещи дѣлаетъ? Это разбои, грабительство! Карауль!» —

«Перестань кричать, сумашедшій!» — прервалъ статный Ляхъ, зажавши ему ротъ, — «чортъ ли тебѣ велитъ не отпирать, когда велятъ?»

«Ахъ это вы, Наияснѣйшій! проще выбазиць, я вацъ Пана не узналъ, чтобъ меня, злыдни побылы, не узналъ, чтобъ мнѣ сей часъ издохнуть, не узналъ!» — ворчалъ скороговоркою Лейба, узнавши въ пришедшемъ Лихѣ Пана Чаплицкаго, котораго красивая наружность явно отличалась отъ простаго платья, состоявшаго изъ зеленаго суконнаго жупана съ прорѣзами подъ рукавами, изъ подъ которыхъ виднѣлось исподнее платье малиноваго цвѣта, уланской маленькой шапочки, красныхъ кумачевыхъ шароварахъ и плисовыхъ сапогахъ.

— «Что же ты дѣлалъ не отворяя мнѣ такъ долго! Я горю нетерпѣніемъ, досадою, отчаяніемъ, а ты — чортъ тебя побери»…

— «Я молился Пану Богу. Пустъ Вельможный не гнѣвается.»

— «Ужъ не золотому ли, котораго вылили вы въ Аравійскихъ пустыняхъ?» — спросилъ съ самодовольнымъ хохотомъ Ляхъ. При семъ Лейба содрогнулся, но долженъ былъ также улыбнуться и присовокупить свое осиплое: хе, хе, хе! Панъ жартуетъ надъ бѣдными Жидами."

— «Ну триста чертей съ вами и съ золотомъ! я не о томъ пришелъ поговорить. Кстати вотъ и вино! По крайней мѣрѣ не жутко будетъ просидѣть минуты двѣ въ этой отвратительной лачугѣ»…

— «А что жъ дѣлать, " — подхватилъ лукавый Жидъ, — "добро вамъ Панамъ говорить такъ, а бѣдному Лейбѣ гдѣ взять? Паньски поборы, горѣлки никто не пьешь, да и нѣкому продать, да и нѣчего....

— «Молчи, скаредный! знаемъ ваги доходы. — Дери, да сбирай чубатыхъ мужиковъ! воля тебѣ дана; чего жъ ты еще хочешь, ненасытный?»

— «Хе, хе! Панъ можетъ быть не знаешь, что нѣчего уже брать; — всѣ обголѣли.

— «Кожу сдирай, да продавай!» — прибавилъ улыбаясь Чаплицкій. Да чортъ побери какъ ихъ, такъ и тебя! Что мнѣ до этого за нужда? я еще не успѣлъ и слова сказать: — хочешь ли денегъ?…

Лейба съ поспѣшностію схватилъ засаленный яломокъ и подставилъ его съ раболѣпною униженностію предъ Паномъ; но, вѣроятно, вспомня, что шабашъ наступилъ, а въ яломкѣ деньгамъ не оставаться же, или замѣтя, что Чаплицкій не слишкомъ торопится дать ему оныя, медленно надѣлъ опять яломокъ и заложа руки въ боковыя карманы, искусно потряхивалъ оными, давая чрезъ то понятіе объ ихъ пустотѣ.

— «Кто ихъ не хочетъ, " — сказалъ онъ со вздохомъ — "но для Вельможнаго можно все сдѣлать и безъ денегъ. Вы такъ милостивы, такъ житечны, такъ снисходительны, такъ.... такъ человѣколюбивы, такъ… такъ....

— «Такъ жидолюбивы, хочешь ты прибавить?» — И отвѣтомъ послужило ему многозначительное: хе, хе, хе! и почти земной поклонъ.

— «Послушай же, Лейба, ты помнишь, я говорилъ тебѣ о молоденькой дѣвушкѣ, Которая живетъ у Эконома Суботинскаго села.

— «Какъ ее забыть? она такъ слична, какъ Рахиль, какъ Іудиѳъ, какъ Ева…

— «Словомъ какъ пѣнкна кобита.

— «Точно такъ, далибугъ, точно такъ! она мнѣ ночи не даетъ спать!..

— «Ужъ и ты не влюбился ли въ нее?» сказалъ Чаплицкій, захохотавъ во все горло,

— «Хе, хе! какъ то можно, что это вы, Наияснѣйшіе! — Я только думалъ, какъ бы это сдѣлать, чтобъ она была вашею.

— «Я не могу долѣе жить безъ нея? Слышишь ли, Лейба — я хочу, я требую отъ тебя, чтобы ты поскорѣе сдѣлалъ, какимъ бы то ни было образомъ! Однако славное у тебя вино! ты вѣрно ожидалъ меня?

— „По паньскому приказу.“

— „Ну что жъ, ты успѣлъ? — Говори! согласенъ ли Экономъ?“

— „Гмъ, гмъ! онъ все твердитъ одно и тоже: она оставлена только на мое попеченіе, покуда приѣдетъ его Панъ Хмѣльницкій, который отъ отца Лудвиги назначенъ попечителемъ ей.“

— „Да что мнѣ Хмѣльницкіе и всѣ дьяволы на свѣтѣ?“ — закричалъ вспылчиво Подстароста — „я я хочу имѣть ее — и этого довольно!“

— „Давно бы, Ясновельможный, имѣли ее, когда бы явились въ своемъ видѣ, и потребовали ее насильно. Кто бы вамъ смѣлъ отказать — такому великому Пану? А то, съ позволенія Вацъ Пана, всякъ подумаетъ, что такъ, какой нибудь Шляхта, и сама Лудвига тогда не то бы сказала.“

Чаплицкій призадумался, но наконецъ покачалъ головою.

— „Ахъ Лейба, — ты не знаешь, какъ страстно, какъ пламенно я люблю ее… Мнѣ бы хотѣлось, чтобъ и Лудвига полюбила меня не за одно только богатство и знатность!“

— „Хе, хе; я не знаю за что же еще любятъ....“

Чаплицкій бросилъ на него презрительный взглядъ.

— Негодный! ты этого не понимаешь! Я самъ до сихъ поръ не испыталъ того сладостнаго чувства, которое вполнѣ теперь обладаетъ мною. Съ одной Лудвигой могу я быть счастливъ, и какъ приятно видѣть, что любятъ тебя, а не достояніе твое! Лейба, сдѣлай, коли можешь, чтобъ я былъ любимъ Лудвигой! я набью твои яломокъ золотомъ!»

— «Чтожъ съ этого, если она Вацъ Пана и любитъ, когда вы не хотите насильно взять ее къ себѣ?»

— «Лейба! ты знаешь, что на меня такъ сказано, будто я обезчестилъ многихъ дѣвицъ этой страны. Притомъ же въ нынѣшнихъ обстоятельствахъ не надо обнаруживать наказному Гетману нарушенія ихъ правъ. Какъ бы я желалъ, чтобъ это проклятое завѣщаніе попалось мнѣ въ руки?»

— «Вай, вай! славная мысль!» — воскликнулъ Жидъ, ударя себя по лбу — «его можно имѣть?»

— «Что ты говоришь, Лейба? Какимъ это образомъ? я позолочу твою бороду — говори поскорѣе!»

— «Вотъ вамъ бумага и перо!» — сказалъ Жидъ, торопливо принеся то и другое. — «Напишите къ Эконому отъ име» Подстаросты, чтобъ онъ явился къ вамъ и далъ отчетъ, по какому праву онъ содержитъ у себя Лудвигу?"

— «Ну что жъ, безтолковая голова? Онъ узнаетъ тогда меня — и весь планъ мой разрушится.»

— «Нѣтъ! якъ Пана Бога кокамъ, нѣтъ А принесу ему это повелѣніе и буду провожать къ вамъ. Тутъ мимоходомъ зайдемъ въ корчму.»

— «Понимаю!» вскричалъ радостно Ляхъ, «ты чортъ на выдумки и змія обольщенія.»

Въ минуту повеленіе было готово; Чаплицкій отбросилъ перо и призадумался.

«Однако, Лейба! какая же изъ этого польза? Лудвиги я все таки не буду имѣть, если она не люби изъ меня. Я не могу оскорбить ее и обезчестить себя!»

— «А мы это сей часъ узнаемъ! Кажется, я вамъ могу поручиться объ ея любви.... я догадываюсь......

— «Ты такъ думаешь?»

— «Мало ли чего я думаю? Я мыслю, что и Вельможный не оставитъ за такую услугу бѣднаго Лейбу.»

— «Будь увѣренъ въ моей признательности, а это возьми покамѣстъ на первый разъ! и При семъ Чаплицкій бросилъ кошелекъ, попавшій прямо въ разставленный карманъ Жида, умильно при семъ ослабившагося

— «Пусть же Панъ идетъ теперь въ село и поговоритъ съ Панною Лудвигою, пока нѣтъ дома Эконома. Я пойду вслѣдъ за вами и свое дѣло сдѣлаю, какъ не льзя лучше. Завтра поутру явлюсь къ вамъ съ отчетомъ и надѣюсь принести приятную вѣсть. Найнизшій слуга вельможнаго Пана. Я кое что еще приготовлю.»

— «Ахъ! Лейба, ты придаешь мнѣ новыя силы и надежду. И такъ слово Гонору, ты завтра долженъ быть у меня. Прощай!»

— «Падамъ доногъ! Желаю Пану всякаго счастія и успѣха въ любви! хе, хе, хе!» проворчалъ Жидъ и съ поспѣшностію возвратился въ свой кабинетъ, вѣроятно, взглянуть на обольстительные дукаты и предашься вполнѣ удовольствію — лицезрѣть ихъ; но мы на сей разъ оставимъ Лейбу въ такомъ плѣнительномъ занятіи и послѣдуемъ въ село Суботово, куда спѣшитъ также и Панъ Чаплицкій.

ГЛАВА II.

Стала слава, стала слава, Сталы и поговоры, Дана тую дѣвчиноньку Що чорныи бровы. Мал. пѣсня.

Напрасно цѣнители изящнаго старались бы полюбоваться, во время, описываемое здѣсь, веселыми танцами или хороводами дѣвическими, сборищами и различными играми, вечеринками, досвитками и тому подобными удовольствіями, которыя съ такою приятностію умѣютъ разнообразить нынѣшныя Украинки; удовольствіями, носящими на себѣ отпечатокъ простоты, невинности, чистосердечія, плѣнительной скромности, застѣнчивости и святой нравственности. Тогда было не до пѣсень, не до веселья. Всеобщее чувство, гнетущее Малороссіянъ, уподоблялось плачу Іереміи надъ погибающимъ Іерусалимомъ, или, если позволятъ такъ выразиться, жалобному, пронзительному воплю крокодила надъ умирающимъ человѣкомъ, котораго онъ самъ привелъ въ сіе положеніе. Какъ бы то ни было, но повторяю, что Малороссія представляла тогда самую печальную картину опустошенной страны: — это была пустыня, оглашаемая только унылыми стонами и тщетными жалобами, которымъ никто не внималъ, не могъ, или не хотѣлъ внимать, и изрѣдка трогательными пѣсенками случайно заблудшаго путника отрады.

При всемъ томъ Малороссіяне, или потому, что уже начали привыкать къ новому Египетскому рабству (такъ называли они власть Поляковъ), или потому, что человѣку и въ самой крайности доступны иногда сладостныя чувства, составляя по вечерамъ маленькій кругъ, разговаривали между собою; а молодые люди, предавшись отъ горя беззаботности и приговаривая свою любимую присловицу: атъ врагъ его беры! вжежъ гиріне не буде! даже осмѣливались, подъ унылый звукъ сопѣлки выбивать тропака съ юными дѣвами, по временамъ боязливо и съ осторожностію посматривавшихъ вокругъ себя, какъ будто опасаясь вторженія голоднаго волка, или внезапнаго появленія бѣшенной собаки.

Таково было расположеніе духа и обитателей села Суботова, когда Чаплицкій, оставя Жида, пробирался къ дражайшему предмету. Оставя всѣ заботы, Суботовцы вполнѣ начали предаваться сельскому удовольствію, которое еще болѣе увеличила присоединившаяся къ сопѣлки разгульная кобза. Старики, припоминая молодечество, собрались вокругъ танцующихъ, и горькая улыбка ихъ выражала прискорбіе объ утратѣ лѣтъ минувшихъ, невозвратныхъ.

Одно только существо не раздѣляло всеобщаго удовольствія и не предавалось приличному своимъ лѣтамъ занятію. Это была юная, прелестная Лудвига, питомица Эконома. Опершись на ошулу своихъ воротъ и вперя неподвижный взоръ на землю, она о чемъ-то размышляла; но волненіе полной груди, стянутой пурпуровымъ корсетомъ, сверкающія слезы на черныхъ пламенныхъ очахъ, блѣдность, покрывающая ея привлекательное личико, обнаруживали противное, то есть, что ея мысли находились въ безпорядкѣ; это обстоятельство еще подтверждалось тѣмъ, что юная дѣва по временамъ общипывала, хотя безъ надобности, зеленый передникъ я бѣлую узорчатую сорочку, да изрѣдка посматривала на высокіе, желтые черевички съ пестрыми чулками, безъ вниманія иногда перебирала двѣ полныя темнорусыя косы, соединяющіяся между собою искусно сдѣланнымъ изъ розовыхъ лентъ бантомъ, и поигрывала разноцвѣтными намыстами, изобильно разсыпанными на ея роскошной груди.

— «Что ей попритчилось?» сказалъ молодой парень, ведя за руку другаго и повидимому оскорблявшійся уныніемъ Лудвиги. «Была дѣвка, какъ полная рожа, а теперь не отъ того, не отъ сего хоть ты ей рожна дай неприступу.»

— «На всякаго своя пора приходитъ, любезнѣйшій!» — отозвался другой! — «Почему знать? можешь быть и Лудвига печалится объ своей недолѣ?»

— «Да и въ самомъ дѣлѣ!» подхватилъ третій; "она бѣдненькая круглая сирота — ни отца ни матери! по неволѣ взгрустнется! "

— «Вотъ еще! да ей Экономъ развѣ не лучше другаго отца? Вишъ, какъ приодѣлъ, да приходилъ!»

— «Вѣстимо!» — подхватилъ первый; «у кого бѣда за плечами, тому не до пригожества; а она вишъ какъ причепурилась, словно Пава! Нѣтъ хлопцы!» присовокупилъ онъ вздохнувши: «Я знаю, отъ чего это Лудвига такъ раскапустились.»

— «А что бы такое?» вопросили прочіе съ нетерпѣніемъ.

— «Да такъ; багацько говоритъ, да ничего слушать!»

— «Развѣ мы раскажемъ кому, что ли? Полно Грицай, съ другими притаивайся, а съ нами нѣчего.»

— «Ну такъ, замѣтили ль вы того Ляха, который иногда по вечерамъ сносыгается шутъ?»

— «Какъ этого волка не замѣтить! Дьяволъ бы его побралъ! онъ всегда разстроиваетъ наше веселье!»

— «То-то и оно! Надобно бы его отучить окаяннаго: онъ-то и Лудвигу съ ума сводитъ!»

— «Вотъ что! Э, братъ, такъ мы съ нимъ по свойски развѣдаемся!»

— «Въ самомъ дѣлѣ!» — подхватили прочіе. "Что намъ Ляхъ? у насъ есть свой Панъ — нехай ему легенько згадается. Плюемъ на всякаго бродягу Ляха.

— «Потише, хлопцы! что вы такъ разплевались? и сказалъ одинъ пожилой мужикъ, прислушавшись къ ихъ дружескому разговору. — «Какъ бы не было хуже вамъ за это!»

— «А развѣ мы не вольны думать, что намъ заблагоразсудится?»

— «То-то нѣтъ, любезный! Мы теперь, благодаря Бога, живемъ у своего Пана, какъ у Бога за дверми; а что будетъ дальше.... не знаемъ!»

— «Вошь пришелъ проклятый вѣщунъ!» — сказалъ Грицай съ негодованіемъ. — «Ну чтожъ? какъ живемъ, такъ и будемъ жить; лишь бы Богъ далъ здоровья нашему Пану.»

— «Ну, если нашего Пана убили, Боже сохрани! что тогда скажешь, прешелеповатый?»

— «У насъ останется Панычь! нехай здоровъ будетъ, вельможный Тымишъ. А съ нимъ и море по колѣно! что за горе? объ этомъ нѣчего и толковать, я

— „Мнѣ что-то не вѣрится“ — продолжалъ мужикъ, и теперь Ляхи всюду запаковали; почему звать, можетъ и насъ приберутъ къ рукамъ?»

— «На тебѣ бы и окотилось это. А у насъ руки отпали — что ли? Еще дадимъ отпоръ всякому, другому, прочему!» — сказалъ Грицай, сжавши могучіе кулаки. «Да что его слушать? вотъ мы на первыхъ же парахъ зададимъ такого пиру этому заклятому бродягѣ, что ему и небо съ овчинку покажется. Такъ ли, хлопцы?»

— «Именно!» подхватили всѣ единогласно, — «только покажись онъ. — О, мы постоимъ за себя!»

— «Дурни, дурни!» — сказалъ пожилой мужикъ, покачивая головою. — «Развѣ мнѣ не также прискорбно смотрѣть на своевольство Ляховъ и на бѣдную Лудвигу? — Да что мы сдѣлаемъ сами? Только что останемся виноваты предъ своимъ же Паномъ.» — Сіи слова, сказанныя увѣрительнымъ тономъ, привели въ раздумье молодцовъ.

— «Кирюкъ говоритъ что-то дѣльное!» — проворчали они, посматривая на Грицая, который, какъ говорится, былъ душею молодецкаго общества.

— «А развѣ ты не можешь донести объ этомъ Панычу?» возразилъ онъ. — «Ужъ сами же не станемъ расправляться. Возыся конъ съ конемъ, волъ съ воломъ, а свинья объ тынъ колы не съ кѣмъ.»

— «Вотъ что дѣло, то дѣло!» — прибавилъ Кирюкъ; — «если такъ, то и я не прочь.»

— «Однако подальше, подальше, ребята! вишь дьяволъ, какъ легокъ на поминѣ, да прямо такъ и чепичкуетъ къ Лудвигѣ.»

При появленіи Чаплицкаго, красовавшагося на сѣромъ полякѣ, всѣ крестьяне отхлынули по дворамъ, оставя мѣсто веселья совершенно пустымъ. Унылая тишина и прерывистый шопотъ заступили мѣсто бывшаго шуму, и всѣ съ боязнію посматривая <испорчено>шившаго, по видимому, вниманія на происшедшую суматоху.

— «Эй добродій!» отозвался Грицаи, бодро выступя противъ грознаго неприятеля. Вашеци вѣроятно надобенъ вашъ молодой Панъ?" — И не получивши никакого отвѣта, продолжалъ: а если къ нему, то есть къ Вельможному Пану Тимоѳею Хмѣльницкому дорога, то я вашеци проведу самъ, чтобъ въ случаѣ добродій не заблудился." — Чаплицкій съ презрѣніемъ улыбнулся и поворотилъ лошадь ко двору Эконома. Тогда разсерженный Грицай сталъ на дорогѣ, и, будучи подстрекаемъ одобрительными знаками товарищей, схватилъ лошадь за узду. — «Если же не къ Пану приѣхалъ приятель, то ступай назадъ, потому что я не пущу дальше.»

— «Увидимъ!» — проворчалъ Чаплицкій, и далъ волю арапнику приласкать бѣдную спину Грицая.

— «Что не на своего брата вѣрно наскочилъ?» — сказалъ кто-то возвращающемуся <испорчено>дочный ударь отъ могучаго кулака взбѣшеннаго паробка.

— «Что тутъ за смѣхъ, хлопцы?» сказалъ Кирюкъ. — «Нашихъ бьютъ, да наши же и смѣются! Надобно поколотишь этого Ляха!»

— «Да, чортъ возьми!» прибавилъ Грицай, задыхаясь отъ злости, — «я бы и самъ за себя постоялъ, да уговоръ лучше денегъ. Не выпускайте Ляха изъ села. Я сей часъ дамъ знать Панычу!» — Между тѣмъ Чаплицкій слѣзъ съ лошади и привязалъ ее къ вѣтвистому вязу, украшавшему ворота Эконома, привѣтливо подошелъ къ Лудвигѣ и отвѣсилъ самый учтивый поклонъ. —

«Якъ можетъ, пенкна Панно?»

Лудвига была, какъ говорится, сама не своя: она вспыхнула, потупила очи, и наклоненіемъ головы отвѣчала на лестное привѣтствіе Ляха.

«Какіе у васъ наглецы!» — продолжалъ Чаплицкій. «Не имѣя сами нѣжныхъ чувствъ, они желаютъ, чтобы весь свѣтъ не осмѣливался обольщаться прелестною дѣвой; но это не въ нашей волѣ: кто можетъ запретить своему сердцу не любить того предмета, который невольно очаровываетъ насъ Какъ вы думаете, прелестная Лудвига?»

— «Я ничего не думаю.... я думаю, что можетъ быть и такъ.... что такъ другіе думаютъ.»

— «Такъ думаютъ всѣ; но въ особенности» — прибавилъ съ чувствомъ страстный Ляхъ, схвативши ея руку, которую она какъ будто силилась вырвать, — «но въ особенности тѣ, которымъ счастіе доставило случаи испытать сіе сладостное, невыразимое чувство.»

— «Я ничего не знаю … мнѣ, можетъ быть, не слѣдовало бы говорить съ вами…» — произнесла дрожащимъ голосомъ Лудвига, и слеза повисла на ея черныхъ рѣсницахъ."

— «Отъ чего жъ такъ, милая Лудвига, быть можетъ, вамъ запрещено говорить со мною; или я оскорбилъ своимъ неумышленнымъ разговоромъ?…

— «Ахъ нѣтъ.... но....

— «Если слова мои не противны, то я презираю всякое запрещеніе, которое кто-либо осмѣлится сдѣлать вамъ.

— «Но говорятъ, что Ляхи обманываютъ нашихъ бѣдныхъ дѣвушекъ…

— «О не вѣрь этимъ бреднямъ, моя прелестная, прекрасная Лудвига! Я уже сказалъ вамъ, что зависть говоритъ устами вашихъ козаковъ, что одна только пламенная любовь наша тому виною. Такъ неужели бы вы запретили любить себя тому, кто при этомъ роковомъ отказѣ можетъ лишиться блаженства въ сей и будущей жизни, — можетъ Сдѣлаться убійцею самаго себя?…

— «О Боже васъ сохрани отъ этого!.. Но ахъ! что я сказала, несчастная?

— „Не стыдитесь своего чувства, божественная Лудвига! Ты еще не знаетъ, какъ упоительно любить и быть любимымъ!“ — произнесъ Ляхъ, съ нѣжностію прижимая руку ея къ своему сердцу, и пристально глядя на опущенныя очи Лудвиги и на ея сильно волнующуюся грудь и нѣжный пурпуръ, покрывшій ея прелестныя ланиты. Ляхъ чувствовалъ трепетаніе ея руки, понялъ свое блаженство и желалъ бы продлить его до безпредѣльнаго времени; но въ сію минуту получилъ сильный ударъ по плечу и невольно оборотился. Движеніе, сдѣланное имъ, заставило взглянуть и Лудвигу; но она вдругъ закричала и скрылась отъ глазъ изумленнаго Ляха. Передъ нимъ стоялъ теперь довольно высокій и стройный козакъ, котораго сложеніе съ перваго взгляда обнаруживало его необыкновенную силу, а черты лица — благородство и твердость характера. Хотя онъ былъ и молодъ; но черныя, нахмурившіяся брови, смугловатый цвѣтъ лица и судорожное движеніе губъ — дѣлали его мрачнымъ и грознымъ.

Чаплицкій невольно смутился, видя неподвижный взоръ, устремленный на него, и бездѣйствіе Козака; но оскорбленная любовь возопіяла.

— „Цо то значы?“ вскричалъ онъ, окинувши глазами съ ногъ до головы противника. — а Что тебѣ надобно отъ меня?»

— «Удовлетворенія за обиду, нанесенную моему крестьянину!» — сказалъ довольно грубо молодой Козакъ.

— «А такъ я имѣю удовольствіе говорить съ самимъ Паномъ Зиновіемъ Хмѣльницкимъ?»

— «Покамѣстъ съ сыномъ его! Ну теперь ты на меня довольно насмотрѣлся. Отвѣчай же мнѣ, кто ты и по какому праву смѣешь своевольничать въ чужомъ владѣніи?»

Чаплицкому хотѣлось сохранить свое инкогнито, но видъ опасности и насмѣшки окружавшихъ Козаковъ привели его въ замѣшательство.

— «Развѣ невольно проѣзжать Поляку, « сказалъ онъ, „гдѣ ему вздумается, и побить каждаго подлаго мужика, преграждающаго ему дорогу?“ — Хмѣльницкій заскрипѣлъ зубами и бросилъ убійственный взглядъ на Подстаросту.

— „Негодный!“ — вскричалъ онъ запалчиво, замахнувшись нагайкою; — я могу наказать тебя подобнымъ же образомъ; я не позволю никакому Ляху соблазнять моихъ крестьянокъ, а тѣмъ болѣе такому подлому Шляхтѣ. Гей, хлопцы! отмстите за своего брата! онъ не достоинъ, чтобъ я возложилъ на него свою руку.»

— «О это ужъ слишкомъ!! — возопилъ разъяренный Чаплицкій, выхватя свою саблю. — «Я научу тебя, дерзкій малчишка, какъ говорить съ своими повелителями!»

— «Очень желательно выучиться — наказывать ихъ!» — возразилъ Хмѣльницкій, обнажая свою турчанку, и съ ловкостію отразилъ ударъ Чаплицкаго.

Искра, брошенная на сухой порохъ, всегда производитъ свое дѣйствіе. Иногда самое малѣйшее произшествіе влечетъ за собою много важныхъ послѣдствій? Если бы Парисъ не влюбился въ Елену, Троя существовала бы; если бы Папѣ не понадобились деньги, расколъ Лютера не возъимѣлъ бы своего начала и полвѣка не лилась бы кровь человѣческая; если бы не буря, разбившая корабль Карѳагенянъ, Римъ не сдѣлался бы владыкою свѣта; если бы не бунтъ въ Парижѣ, извѣстный подъ именемъ частей города, Наполеонъ не былъ бы Императоромъ и пр. и проч. Наконецъ, еслибъ Чаплицкому не приглянулась хорошенькая Лудвига, Малороссія или не существовала бы, или долго, долго носила бы на себѣ шяжкое иго Поляковъ. Но это законъ судьбы, предопредѣленіе свыше, или проще сказать, по нашей народной поговоркъ: Чему бытъ, тому не миновать. Недолго продолжалась неровная битва, и отлетѣвшая на сторону сабля Чаплицкаго засвидѣтельствовала о совершенномъ его пораженіи. Кровь хлынула изъ раны и вмѣстѣ раздался унылый вопль со двора Эконома.

— «Ой вай миръ! вай миръ!» — кричалъ съ другой стороны прибѣжавшій Лейба. — "Что вы тутъ надѣлали? Ой вай миръ!....

Хмѣльницкій невольно смутился — и великодушіе заступило мѣсто злости. Онъ подошелъ къ истекавшему кровью Чаплицкому и съ состраданіемъ началъ поднимать его.

— «Очистить комнату въ моемъ домѣ для этого Пана!» — сказалъ онъ.

— «Прочь, нечестивецъ!» — прохрипѣлъ Чаплицкій; «я не нуждаюсь въ твоей ненавистной помощи!»

— «Не трогайте его, ради Бога!» — закричалъ подбѣжавшій Жидъ; — «я самъ возму на себя отвѣтственность доставить Пана въ надежное мѣсто. Ваи, вай! что вы надѣлали?»

— «Развѣ онъ тебѣ знакомъ?» спросилъ съ безпокойствомъ Тимоѳей.

— «Ахъ какъ же! онъ и вашъ и мой Панъ!» — прибавилъ онъ шопотомъ: «это вельможный Подстароста, недавно вступившій въ эту должность!»

— «Кто же ему велитъ дѣлать такіе безпорядки? на другой разъ ему наука. Хлопцы! приказываю забыть о томъ, что здѣсь случилось, — слышите! — а ты, Кирюкъ, — останься на помощь Жиду.»

Мгновенно окружавшіе разсыпались, и лишенный чувствъ Чаплицкій былъ отнесенъ на носилкахъ въ корчму Лейбы.

ГЛАВА III.

Не боится Козаченько Ны грому ны тучы! Мал. пѣсня.

Спустя нѣсколько времени послѣ происшествія, описаннаго предъ симъ, воина, производившаяся съ такимъ ожесточеніемъ, окончилась во вредъ Малороссіянамъ. Не излишнимъ почитаю сказать нѣсколько словъ о побудитѣльной и главной причинѣ сей войны съ ея послѣдствіями.

Сказано уже, что при возшествіи на престолъ Владислава IV Малороссіяне успокоились, или, лучше сказать, надѣялись успокоиться, и жестоко обманулись. Уніаты не преставали притѣснять Схизматиковъ, а вельможи Польскіе подъ видомъ покровительства первымъ, и подъ видомъ распространенія новой вѣры, безчеловѣчно поступали съ послѣдними, отнимая у нихъ имущество, спокойствіе и даже самую жизнь. Такіе поступки алчныхъ властителей, несообразныя съ объявленными привиллегіями и льготами, привели въ справедливое негодованіе угнетенныхъ, — и чувство мести, подобно электрическому удару, сообщилось всѣмъ вообще. Мятежъ вспыхнулъ въ Малороссіи, и Козаки избрали себѣ предводителемъ Павлюка — мужа, отчаянно храбраго, но не слишкомъ опытнаго въ военномъ ремеслѣ и, къ несчастію, довольно легковѣрнаго. Въ первомъ же сраженіи подъ Кумеикями 16 Декабря 1636 года Павлюкъ былъ совершенно разбитъ и вынужденнымъ нашелся въ безпорядкѣ отступать къ мѣстечку Боровицѣ. Здѣсь Ляхи обнаружили подлость и низость, недостойныя даже самыхъ грубыхъ и дикихъ народовъ: побѣждая оружіемъ, они не стыдились прибѣгать къ самимъ унизительнымъ обманамъ. Потоцкій предложилъ миръ вождю козаковъ, объявляя прощеніе и милость Короля вмѣстѣ съ прежними привиллегіями, если они сдадутся безъ битвы; въ противномъ случаѣ угрожалъ уничтоженіемъ его войска. Павлюкъ, не надѣясь на свои силы, и полагаясь на слова коварнаго вельможи, положилъ оружіе, былъ схваченъ со многими полковниками и отправленъ подъ названіемъ плѣнника въ Варшаву, гдѣ и подвергся ужасной казни: съ Павлюка живаго содрана съ головы кожа, и, набитая мякиною, выставлена на позоръ въ Чигиринѣ. Такое несчастіе должно бы устрашить козаковъ; но они въ семъ случаѣ уподоблялись разъяренной собакѣ, на которую поднятая палка или брошенный камень имѣли противное вліяніе; а посему съ наступленіемъ весны новыя толпы подъ предводительствомъ Гетмановъ Остраницы и Гуна напали на безпечныхъ Поляковъ. Нѣсколько разъ поражали ихъ и совершенно почти разбили Потоцкаго при рѣчкѣ Старицѣ. Но сей полководецъ Польскій и на сей разъ не устыдился прибѣгнуть къ прежней низости, заключилъ на прежнихъ условіяхъ миръ, и тогда какъ Гетманъ Остраница ненаученный, по какому-то странному затмѣнію ума человѣческаго, оплошностію своего предшественника и понадѣясь на условія мира, распустилъ свои войска по городамъ и селамъ, а самъ отправился въ Каневъ для принесенія благодарственнаго молебствія Богу за дарованную побѣду; Поляки, предувѣдомленные о семъ отъ Жидовъ, окружили монастырь и захватили въ плѣнъ Гетмана вмѣстѣ съ 31 первѣйшими Малороссіянами, отправили въ Польшу, гдѣ и преданы были безчеловѣчному, превышающему человѣческое понятіе наказанію. Самъ Гетманъ съ нѣкоторыми приближенными былъ колесованъ: медленно тянули "изъ нихъ жилы по колесамъ до самой кончины, а прочіе Малороссіяне были, или пробиты насквозь желѣзными спицами, или пригвождены къ доскамъ, или растерзаны желѣзными лапами, или четвертованы; даже самимъ женамъ ихъ отрѣзывали сосцы и били оными мужей до самой ихъ кончины: ползавшіе вокругъ труповъ своихъ родителей младенцы также подвергались мучительной казни, будучи бросаемы на желѣзныя рѣшетки, подъ которыми раздуваемъ былъ огонь. Невѣроятная, невообразимая жестокость Поляковъ! По къ стыду человѣческаго рода надо признаться, что они именно были таковы, пока небесный громъ не разразился надъ ихъ главами и чрезъ междоусобныя ссоры не наказалъ ихъ. Потомство и вѣчность да будетъ ихъ строгими судіями.

Малороссіяне еще не унывали и помѣряли силы свои съ притѣснителями подъ предводительствомъ, сперва Полторакожуха, а потомъ Гулака. Но все уже было тщешно: ихъ совершенно разбили и отняли и малѣйшую надежду на всякое освобожденіе отъ тяжкаго ига. Но мысль о семъ созрѣвала въ предпріимчивомъ, хитромъ и здравомъ умѣ Зиновія Хмѣльницкаго, находившагося въ сіе время при Коронномъ Гетманѣ Конецъ-Польскомъ во вновь построенной симъ полководцемъ крѣпости Кудакѣ, гдѣ на вопросъ Гетмана: какова ему кажется сія крѣпость? отвѣчалъ, что руки человѣческія созидаютъ, то и разрушается руками. Таковый отвѣтъ поселилъ подозрѣніе въ Коронномъ Гетманѣ; онъ предчувствовалъ, на какой поступокъ готовишь себя сей, незабвенный для благодарныхъ его соотчичей, герои и мудрый политикъ своего времени.

Между тѣмъ Чаплицкій совершенно оправился послѣ продолжительной болѣзни и, пылая мщеніемъ, готовилъ различные планы для наказанія своего оскорбителя. Тѣмъ надежнѣе онъ думалъ успѣть въ этомъ, что Малороссія уже пала и зависѣла рѣшительно отъ воли побѣдителей. Размышленія гордаго и мстительнаго Пана были прерваны приходомъ одного изъ Гайдуковъ, составлявшихъ его охранительную стражу. Войдя раболѣпно въ залу, гдѣ прохаживался большими шагами Чаплицкій, безпрерывно поправлявшій на себѣ гарнетуровый шлафрокъ и бисерную шапочку на головѣ (что обнаруживало разстройство его духа), Гайдукъ поблѣднѣлъ, задрожалъ всѣмъ тѣломъ и забылъ, за чѣмъ взошелъ было. Симъ еще болѣе увеличилъ яростный взглядъ, брошенный Чаплицкимъ, и тонъ, съ которымъ онъ произнесъ:

— «Что тебѣ надобно, Янко? говори, негодный, зачѣмъ ты пришелъ мѣшать мнѣ?

— «Я хотѣлъ было доложить вашей милости.... меня послали къ Ясновельможному.... простите моей смѣлости....

— «Не запинайся, Лайдакъ! что ты хочешь сказать, а то я велю тебѣ придать памяти сто лозанами. Ну яснѣе, короче… удовлетворительно и поскорѣе!