Воспоминания о театре (1867 г.-- 1897 г.) (Ярон) — ДО

Воспоминанія о театрѣ.

(1867 г. — 1897 г.)

КІЕВЪ.

Типографія И. И. Чоколова, Фундуклейская ул., д. 22

1898.

Посвящается

Николаю Николаевичу

Соловцову (Федорову).

СОДЕРЖАНІЕ

Одесса 1867—1872 г.

Курскъ 1872—1875 г.

Харьковъ 1875—1879 г.

Одесса 1879—1880 г.

Кіевъ 1880—1892 г.

Одесса 1892—1894 г.,

Кіевъ 1894—1897 г.

I.

Любовь къ театру развилась во мнѣ въ весьма раннемъ возрастѣ. Воспитывался я въ г. Одессѣ, во второй гимназіи, гдѣ товарищами моими были А. Деранковъ (впослѣдствіи по сценѣ Масловъ), В. Ашкенази (по сценѣ Степановъ, нынѣ артистъ Императорскихъ театровъ), Біязи (по сценѣ Андреевъ-Біязи), братъ мой М. Яронъ (по сценѣ Горскій) и друг. Благодаря хорошимъ отношеніямъ къ упомянутымъ товарищамъ, постоянно твердившимъ о театрѣ, заявлявшимъ, что они, при первой возможности, поступятъ на сцену (что они и сдѣлали), и я сталъ мечтать о сценѣ. Мечты остались, впрочемъ, мечтами, но попавъ какъ-то разъ на галлерею въ городскомъ театрѣ (мнѣ было тогда четырнадцать лѣтъ) я до того увлекся, что сталъ изыскивать всевозможные способы чаще ходить въ театръ; какъ сейчасъ помню кассира галлереи Соколова, къ протекціи котораго прибѣгали многіе гимназисты и я въ томъ числѣ. Положимъ, протекція эта состояла въ томъ, что насъ пропускали будто-бы безплатно, но все-же на другое утро дома мы не досчитывались той или другой книжонки! Какъ ни ограничены были мои денежные рессурсы — я получалъ ежедневно три копѣйки на завтракъ, — но эти рессурсы также давали мнѣ возможность разъ въ недѣлю ходить въ театръ; ради театра я отказался отъ завтраковъ; какіе-бы я въ то время ни получалъ подарки отъ родныхъ или знакомыхъ — я тотчасъ-же все превращалъ въ наличныя деньги, а деньги въ театральные билеты. Хотя въ гимназія я учился недурно, но все-же я могъ гораздо лучше и съ большимъ увлеченіемъ передавать эпизоды изъ жизни Фабіанской, Андреевой, Никитина, Виноградова и др., чѣмъ изъ жизни Перикла и Сократа. Я зналъ безошибочно какую изъ ролей исполнялъ каждый изъ артистовъ въ любой пьесѣ, чего не могъ сказать относительно названій и именъ по географіи и исторіи. Увлеченіе мое театромъ дошло до того, что когда товарищи мои затѣяли любительскіе спектакли я, совершенно забывъ о гимназіи, проводилъ цѣлые дни на репетиціяхъ и счастью моему не было предѣловъ, когда мнѣ. поручали ка кую-нибудь выходную роль въ два слова или предлагали суфлировать. Въ этихъ любительскихъ спектакляхъ особенно выдѣлялись Біязи и Деранковъ. Боже, какъ я завидовалъ ихъ успѣхамъ. Кстати, эти успѣхи вскружили имъ головы до того, что они оставили гимназію и окончательно посвятили себя сценѣ. То-же сдѣлали братья Ашкенази (Степановъ и Лавровъ) и Евгеній Недзѣльскій (Недѣлинъ, нынѣ одинъ изъ выдающихся провинціальныхъ артистовъ). Выдавался еще замѣчательнымъ талантомъ и Н. В. Самофаловъ, но онъ сценой не увлекся до того, чтобы бросить науку, и окончилъ университетъ. Изъ университетскихъ товарищей, посвятившихъ себя сценѣ, укажу еще на Чужбинова (извѣстнаго въ провинціи артиста, умершаго въ Кіевѣ августа 1897 г.) и Лелева (Вучетича), нѣсколько лѣтъ тому назадъ скончавшагося въ Одессѣ въ крайней нуждѣ. Частыя посѣщенія театра и постоянное общеніе съ артистами, товарищами и гимназіи, повели къ тому, что я сталъ знакомиться съ закулиснымъ міромъ и уже гимназистомъ 7-го класса я былъ въ театрѣ «свой»; я получилъ право входа за кулисы, сталъ бывать на дому у артистовъ и, наконецъ, рѣшилъ попытать свои силы въ качествѣ любителя-рецензента. Это было въ 1868 году. Никогда не забуду своей первой рецензіи о г-жѣ Ю. И. Лавровой, замѣчательной въ то время водевильной актрисѣ (впослѣдствіи она перешла на роли ingenue dramatique). Хотя замѣтка моя, написанная на двухъ страницахъ, и была сокращена до неузнаваемости (въ печати появилось строкъ двадцать), но всеже эта первая моя замѣтка, удостоившаяся печати, заставила меня серьезно отнестись къ дѣлу и я предложилъ свои услуги въ качествѣ рецензента редактору «Одесскаго Вѣстника» Н. П. Сокальскому. Предложеніе мое было принято, но я исписалъ еще не одинъ листъ бумаги, пока за мной наконецъ было признано право писать рецензіи. Впослѣдствіи я перешелъ въ «Новороссійскія Вѣдомости» издававшіяся г. Гросуломъ-Толстымъ, а когда эта газета прекратила свое существованіе, — я вновь вернулся въ «Одесскій Вѣстникъ». Съ тѣхъ поръ, какъ мной написана первая рецензія, прошло почти тридцать лѣтъ; во все это время, за небольшими перерывами, я продолжалъ писать о театрѣ, проживая въ разныхъ провинціальныхъ городахъ, и потому не удивительно, что у меня накопилось много воспоминаній о театрѣ. Эти-то воспоминанія я и рѣшилъ напечатать.

Заканчивая предисловіе, считаю необходимымъ оговориться: если гг. артисты встрѣтятъ ошибки въ хронологіи, да простятъ они мнѣ этотъ грѣхъ; въ особенности прошу прощенія у артистокъ; иной ошибочно мною помѣченный годъ можетъ вызвать цѣлую бурю негодованія и совершенно справедливо: отъ неправильнаго «лѣтосчисленія» можно прійти къ невѣрному выводу о возрастѣ той или иной артистки, а у меня вовсе нѣтъ цѣли задѣвать ихъ больное мѣсто. А вотъ и фактъ: мѣсяцевъ пять тому назадъ, когда я приступалъ къ составленію этихъ записокъ, я встрѣтился съ одной драматической артисткой, съ которой познакомился въ 1880-мъ году. Заговорили о прошломъ и я напомнилъ артисткѣ, что познакомился съ ней у Н. К. Милославскаго въ Одессѣ. Артистка вспылила, заявила мнѣ, что это неправда, что я ошибаюсь и т. д. Я сконфузился, хотѣлъ сказать, что это было не въ 1880 г., а въ 1890 г., но это оказалось неудобнымъ, такъ какъ Милославскій въ 1882 г. уже былъ покойникомъ. Я промолчалъ. Спустя нѣсколько минутъ артистка отвела меня въ сторону и сообщила, что ей «теперь 29 лѣтъ», а такъ какъ по этому счету въ 1880 г. ей было всего 12 лѣтъ, то потому я и долженъ быть осторожнѣе при постороннихъ и, вспоминая о прошломъ, никогда не упоминать въ какомъ году что было. Въ силу этого замѣчанія, мною полученнаго, я еще болѣе убѣдился въ необходимости извиниться въ «невольныхъ» промахахъ по части хронологіи.

II. Одесса.

Антрепренеромъ Одесскаго городского театра, сгорѣвшаго въ 1872 году, съ незапамятныхъ временъ былъ итальянецъ Иванъ Карпычъ Фолетти и, не смотря на то, никогда русская драма въ Одессѣ такъ не процвѣтала, какъ при немъ. Все, что было выдающагося въ провинціи, всегда приглашалось въ Одессу; нѣтъ такого выдающагося артиста или артистки періода 1867—72 г., которые не подвизались-бы въ Одессѣ. И странное дѣло, антрепренеръ не только не терпѣлъ убытковъ, формируя ежегодно выдающіяся драматическія труппы, но чистой прибылью, получавшейся отъ драмы, покрывалъ убытки, получавшіеся отъ итальянской оперы. Надо замѣтить, что городской театръ былъ до того малъ, что полный сборъ едва достигалъ 900 руб.; если къ этому добавить, что и цѣны мѣстамъ были крайне не велики, такъ, въ спектакли русской драмы кресло 1-го ряда стоило 1 р. 25 к.. а 2-го 1 рубль, то пожалуй покажется непонятнымъ значительная прибыль, получавшаяся отъ русской драмы. А объясняется это весьма просто: незначительными окладами артистовъ. О тысячныхъ окладахъ понятія не имѣли: Н. Е. Милославскій получалъ 400 или 450 руб., семейство Новикова, состоявшее изъ 6 лицъ (Н. И. Новиковъ, его жена, сестра Лаврова съ мужемъ, сестра Шелихова и старуха-мать) 800 руб. и пр. Русская драма играла три раза въ недѣлю, а итальянская опера — четыре. И вотъ 12—13 спектаклей въ мѣсяцъ давали такіе барыши, что ими покрывались убытки итальянской оперы. Одесситовъ упрекаютъ въ пристрастіи къ итальянской оперѣ; по моему мнѣнію, это невѣрно: и русская драма, и русская опера всегда приносили большіе барыши, но подъ однимъ условіемъ: чтобы составъ труппъ былъ хорошъ, кое-какая русская драма или опера въ Одессѣ ничего не сдѣлаютъ; драма періода 60-хъ начала 70-хъ годовъ, да и русская опера того времени давали всегда почти полные сборы. Сборъ въ 700 р., при полномъ сборѣ въ 900 р., считался рѣдкостью въ мое время; билетами на драматическіе спектакли приходилось запасаться за нѣсколько дней. Что касается бенефисовъ, то о нихъ анонсировалось обыкновенно за недѣлю и бенефиціанты продавали билеты на дому или въ буфетѣ театра, а въ кассу очень рѣдко попадали билеты. На бенефисные спектакли въ два — три дня публика разбирала всѣ билеты, причемъ въ рѣдкихъ случаяхъ не платили любимцамъ вдвое или даже втрое противъ назначенной цѣны. Не любимцы обыкновенно прибѣгали къ рекламѣ, выпуская огромныя разноцвѣтныя афиши, дѣля пьесу на массу картинъ и измышляя для каждой картины страшныя названія. Особенно отличались по этой части актеры Надеждинъ и Кастровскій. Послѣдній, какъ сейчасъ помню, поставилъ въ свой бенефисъ «Доля-горе», объявивъ, что на постановку пьесы потрачено до 2-хъ тысячъ рублей и что на сценѣ будутъ корабли, пароходы, масса живой рыбы и т. д. Объявленіе о затратѣ 2-хъ тыс. руб. сдѣлало свое дѣло: въ то время 2 тыс. руб. значило больше, чѣмъ теперь 10 т. руб. о которыхъ объявляется при постановкѣ новыхъ пьесъ. Кастровскій взялъ валового сбора больше 4-хъ т. рублей. Конечно, пароходы на сцену не попали, а мирно стояли въ Одесской бухтѣ, но Кастровскій получилъ за рекламу около 2-хъ т. руб. Актеръ Надеждинъ считался спеціалистомъ по части картинъ: поставленный имъ въ бенефисъ свой «Вѣчный жидъ» былъ раздѣленъ на двадцать слишкомъ картинъ. Имѣя массу долговъ и насчитывая въ числѣ своихъ кредиторовъ чуть не половину одесскихъ ростовщиковъ, онъ всегда откладывалъ уплату долговъ до своего бенефиса. Пока въ буфетѣ производилась имъ продажа билетовъ — онъ долговъ не платилъ, доказывая, что деньги принадлежатъ антрепренеру до конца спектакля, а послѣ спектакля онъ обыкновенно исчезалъ изъ театра, совершенно скрываясь въ точеніе 6-7 дней. Все это время онъ проводилъ въ обществѣ 'милыхъ, но погибшихъ созданій', съ которыми и прокучивалъ бенефисныя деньги. Когда денегъ не оставалось ни копѣйки, Надеждинъ появлялся въ театрѣ и сиплымъ голосомъ разсказывалъ, что прекрасно прожилъ недѣлю 'на всемъ готовомъ'. Накладывать арестъ на жалованье кредиторы не могли: Надеждинъ всегда былъ въ переборѣ; описать имущество нельзя было, оно заключалось въ одномъ чемоданчикѣ съ кое-какимъ малоцѣннымъ бѣльемъ- и по неволѣ кредиторы оставляли артиста въ покоѣ. Прослужилъ Надеждинъ въ Одессѣ нѣсколько лѣтъ не мѣняя образа жизни и тамъ-же умеръ въ нищетѣ. Его послѣдній бенефисъ заставилъ много о себѣ говорить. Чтобы умилостивить кредиторовъ, которые сильно надоѣдали бенефиціанту, онъ предложилъ имъ мѣста въ партерѣ, пока кончитъ свою роль, а затѣмъ просилъ пожаловать къ нему въ уборную для расчета. Не помню, какая шла пьеса, но въ послѣднемъ актѣ герой, котораго изображалъ Надеждпнъ, умираетъ. Бенефиціантъ удобно улегся на сценѣ и сидѣвшіе въ первыхъ рядахъ креселъ замѣтили, какъ онъ сложилъ двѣ фиги и протянулъ руки, по направленію къ партеру. Раздался сдержанный смѣхъ знакомыхъ Надеждина, но въ это время опустили занавѣсъ. Когда кредиторы бенефиціанта съ трудомъ пробрались за кулисы — его уже тамъ не было! Оказалось что онъ ушелъ съ чемоданчикомъ въ рукахъ. Всѣ рѣшили, что онъ, по обыкновенію, отправился на 'все готовое', но чрезъ нѣкоторое время выяснилось, что Надеждинъ сейчасъ-же, послѣ спектакля, отправился на вокзалъ и куда-то уѣхалъ. Спустя недѣлю отъ него было получено письмо, съ разъясненіемъ, что фиги относились къ кредиторамъ. О Надеждинѣ мнѣ еще придется говорить по поводу одного изъ бенефисовъ В. В. Чарскаго

Говоря, однако, что одесская публика любила все выдающееся по сценѣ, я не могу, во имя правды, пройти молчаніемъ два хорошо запечатлѣвшихся въ моей памяти случая, когда публика эта, исключительно по капризу, пренебрегла весьма выдающимися артистками. Первый случай былъ съ Ристори, знаменитой итальянской драматической артисткой. Пріѣхала она въ Одессу на нѣсколько спектаклей и назначила, какъ полагали нѣкоторые мѣстные богачи, слиткомъ большія цѣны мѣстамъ, о чемъ они и сообщили г-жѣ Ристори, требуя уменьшенія цѣнъ. Артистка не согласилась и что-же? Богачи эти объѣхали всѣхъ извѣстныхъ имъ театральныхъ завсегдатаевъ своего круга и гдѣ просьбами, а гдѣ угрозами заставили всѣхъ отказаться отъ посѣщенія театра во время гастролей г-жи Ристори. Знаменитая артистка играла почти при пустомъ театрѣ, а герои этого скандала повсюду трубили побѣду. Могутъ возразить, что господа, затѣявшіе эту исторію, совершенно правы, что иностранныя знаменитости, являясь въ Россію, черезъ чуръ уже безцеремонно дерутъ деньги съ публики, но я съ этимъ не согласенъ: если исходить изъ такого начала, то гдѣ-же границы той платы, которая всѣми одинаково будетъ признана не высокой; съ такимъ-же правомъ, какъ утверждать, что 25 р. за ложу много, можно утверждать, что и 30 коп. за мѣсто на галлереѣ тоже дорого: все зависитъ отъ средствъ, которыми обладаетъ желающій быть въ театрѣ. Желаете дешевыхъ цѣнъ — стройте общедоступные театры и давайте антрепренерамъ субсидіи. Наконецъ, видѣть такую всемірную знаменитость, какъ Ристори — исключительный случай, который и не можетъ быть доступенъ для каждаго; за это надо платить много и два-три одессита, затѣявшіе скандалъ, вовсе не исходили изъ того начала, что не слѣдуетъ брать большихъ цѣнъ, а просто по своему капризу придрались къ цѣнамъ и заставили почти всю состоятельную Одессу не воспользоваться пребываніемъ такой великой артистки.

Если этотъ фактъ быть можетъ и будетъ спорнымъ, то врядъ-ли тотъ, который я сейчасъ разскажу, не докажетъ наглядно, что одесситы подчасъ бываютъ очень капризны.

Въ 1870 г. г. Фолетти приглашена была въ составъ итальянской оперы пѣвица Понти-дель-Арми. Дебютировала она въ 'Лукреціи Борджіа' съ громаднымъ успѣхомъ; такого феноменальнаго голоса одесситы давно уже не слыхали.

Долженъ замѣтить, что свою входную арію, какъ это требуется по ходу оперы, артистка спѣла подъ маской. Когда, послѣ исполненія этой аріи, Понти-дель-Арми сняла маску — зрители увидѣли передъ собой крайне некрасивую особу, но впечатлѣніе, произведенное голосомъ артистки, было такъ сильно, что на наружность и не обратили вниманія. Антрепренера Фоллети со всѣхъ сторонъ поздравляли съ столь цѣннымъ пріобрѣтеніемъ и пѣвицу до того полюбили, что всѣ спектакли съ ея участіемъ давали полные сборы, а въ бенефисъ ей платили за ложи и кресла бѣшенныя деньги и поднесли по подпискѣ брилліантовую діадему въ нѣсколько тысячъ! И артистка стоила этихъ подношеній и овацій! Такъ прошло два сезона, а когда Фолетти пригласилъ г-жу Понтидель-Арми на третій сезонъ, то по городу стали распространяться слухи, что золотая молодежь не желаетъ болѣе слушать эту артистку, что она надоѣла, ибо очень некрасива, и если Фолетти не пригласитъ на ея мѣсто болѣе молодую и красивую, то будетъ скандалъ. Слухи эти дошли до администраціи, которая съ своей стороны приняла мѣры предотвратить скандалъ, но это ей не удалось. Въ вечеръ перваго выхода г-жи Понти-дель-Арми (въ «Гугенотахъ») театръ былъ переполненъ, а на театральной площади, въ ожиданіи скандала, собралась толпа въ нѣсколько тысячъ человѣкъ. Первый актъ прошелъ спокойно, а когда во второмъ актѣ появилась Понти-дель-Арми (Валентина), ее встрѣтили оглушительными свистками. Какъ будто весь театръ аплодировалъ, но рѣзкіе свистки раздавались со всѣхъ сторонъ. Оказалось, что золотая молодежь, состоявшая главнымъ образомъ изъ грековъ и итальянцевъ, пригласила съ собой матросовъ и уложила ихъ въ ложахъ, приказавъ свистать въ то время, какъ сама она, выдвигаясь впередъ, неистово аплодировала. Полиція, въ поискахъ за нарушителями порядка, выбивалась изъ силъ, но никого не находила. Такъ продолжалось съ четверть часа, занавѣсъ опустили: при вторичномъ поднятіи занавѣса, повторилось то-же самое и наконецъ режиссеръ объявилъ со сцены, что спектакль продолжаться не можетъ, а что Понти-дель-Арми отказалась служить въ Одессѣ. И дѣйствительно, на другой день она выѣхала въ Ростовъ на Дону, гдѣ, какъ и слѣдовало ожидать, имѣла въ продолженіи сезона колосальный успѣхъ. И вотъ капризъ нѣсколькихъ десятковъ лицъ лишилъ одесситовъ возможности слушать выдающуюся пѣвицу потому только, что она некрасива". Этотъ вечеръ мнѣ памятенъ еще потому, что полиціей было арестовано нѣсколько матросовъ, явившихся въ театръ съ ножами и заявившихъ, при арестѣ, что если-бы скандалъ не былъ прекращенъ распоряженіемъ администраціи, они пустили-бы въ ходъ и ножи, такъ какъ подъ этимъ условіемъ ихъ и нанимали.

Какъ курьезъ разскажу и слѣдующій фактъ, имѣвшій мѣсто въ этотъ же вечеръ на галлереѣ. Какой-то еврей, сильно кричавшій «Понти», до того надоѣлъ своему сосѣду, что тотъ ударилъ его чѣмъ-то по губамъ: еврей, замѣтивъ послѣ удара, что по губамъ его и подбородку течетъ какая-то красная жидкость, съ испугу закричалъ «кровь! кровь»! Явилась полиція, но оказалось, что это была вовсе не кровь, а что сосѣдъ, которому надоѣлъ крикъ еврея, ударилъ его помидоромъ по губамъ! Когда, спустя недѣлю послѣ этого вечера, назначили вновь «Гугеноты», многіе изъ евреевъ отказались идти въ театръ, мотивируя свой отказъ тѣмъ, что въ Одессѣ «Гугеноты» даются не въ четырехъ актахъ, какъ вездѣ, а только въ одномъ.

Перехожу къ составу драматическихъ труппъ того времени. За короткое время перебывали въ Одессѣ Фабіанская, Андреева (Чарская), Лукашевичъ, Стрѣлкова, Ольга Козловская, Ф. Козловская, Н. И. Степанова, О. Н. Воронина, М. И. Соколова, Ю. И. Лаврова, Н. К. Милославскій, П. А. Никитинъ, Н. Х. Рыбаковъ, М. Л. Крапивницкій, Н. И. Новиковъ К. Ф. Бергъ, П. Г. Протасовъ, Арди, В. В. Чарскій. П. Н. Николаевъ, Н. П. Новиковъ-Ивановъ, Л. Н. Самсоновъ, Много-ли изъ нихъ осталось теперь въ живыхъ? Да почти никого! Андреева (Чарская) содержится теперь въ убѣжищѣ, имена двухъ-трехъ еще живущихъ забыты для сцены, а большинство покоится тамъ, гдѣ «нѣсть ни болѣзни, ни печалей, ни воздыханій». Недавно я былъ въ Одессѣ и случайно на кладбищѣ наткнулся на могилу Н. К. Милославскаго, умершаго въ 1882 г., а рядомъ на могилу О. Н. Ворониной, которая провела съ нимъ послѣдніе годы своей жизни и умершей за два года до него. Видъ этихъ заброшенныхъ могилъ меня поразилъ! И это могила Милославскаго, этого геніальнаго артиста, доставлявшаго одесситамъ въ теченіи многихъ лѣтъ столько чудныхъ минуть эстетическаго наслажденія своей высоко-художественчой игрой? А могила Самсонова, похороненнаго въ Кіевѣ на Байковомъ кладбищѣ? гдѣ она? Гдѣ могила этого вѣчнаго борца за меньшую актерскую братію, артиста-писателя, всю жизнь ратовавшаго за созданіе правильно организованнныхъ товариществъ драматическихъ артистовъ? Могила эта давно уже заросла и не найти къ ней больше дороги! А могила П. А. Никитина, тоже похороненнаго въ Кіевѣ на Байковомъ кладбищѣ? гдѣ она? Да простятъ мнѣ это небольшое отступленіе, оно явилось помимо моей воли!

Сезонъ 1868 года былъ однимъ изъ выдающихся по составу драматической труппы. Изъ дебютировавшихъ впервые артистокъ особенное вниманіе обратилъ на себя В. В. Чарскій, выступившій въ роли Жадова («Доходное мѣсто»). Въ первыхъ двухъ актахъ артистъ ничѣмъ не выдѣлялся, но въ третьемъ актѣ (въ трактирѣ) г. Чарскій имѣлъ значительный успѣхъ, который, чѣмъ дальше, шелъ crescendo, а по окончаніи спектакля дебютантъ уже былъ предметомъ шумныхъ овацій. Не прошло и двухъ недѣль какъ г. Чарскій сталъ любимцемъ публики. Особенно полюбили г. Чарскаго студенты Новороссійскаго университета, а когда они узнали, что артистъ, до посвященія себя сценѣ, былъ студентомъ Кіевскаго университета, любовь эта уже не имѣла границъ: Чарскій сталъ кумиромъ молодежи, но… ненадолго. Случилось одно обстоятельство, сразу оттолкнувшее отъ артиста всѣхъ его юныхъ поклонниковъ. Назначенъ былъ бенефисъ Чарскаго. Для своихъ артистическихъ именинъ онъ выбралъ пьесу Манна «Говоруны». Хотя студенты, узнавъ объ этомъ выборѣ, и просили артиста перемѣнить пьесу, такъ какъ «Говоруны» — сплошной поклепъ на русскую молодежь, но бенефиціантъ просьбы не исполнилъ. Наступилъ день спектакля. Всѣ ложи второго яруса (каждая ложа дѣлились на шесть мѣстъ — купоновъ) были заняты студентами, не мало было ихъ и на галлереѣ. По окончаніи перваго акта изъ ложъ и галлереи послышались свистки и крики: «долой пьесу»! «Вонъ режиссера! вонъ Чарскаго»! Шумъ поднялся неимовѣрный, явилась полиція, стала увѣщевать, но ни что не помогало: крики не умолкали! На сцену вышелъ режиссеръ г. Н. И. Новиковъ, котораго встрѣтили пронзительными свистками. Г. Новиковъ неоднократно порывался кое-что сказать, но за шумомъ, криками и свистками ничего нельзя было разобрать. Наконецъ кто-то изъ студентовъ крикнулъ «тише! Дайте ему объясниться»! Водворилась тишина. Г. Новиковъ заявилъ, что онъ отъ режиссерства уже третій день какъ отказался, да если-бы и былъ еще режиссеромъ, то все-же выборъ пьесы зависѣлъ не отъ него, а отъ бенефиціанта. Заявленіе Новикова было встрѣчено апплодисментами. передъ нимъ стали извиняться въ самыхъ лестныхъ для него выраженіяхъ и съ еще большей настойчивостью стали требовать выхода г. Чарскаго. Артистъ не выходилъ. Вмѣсто него появился г. Надеждинъ и объявивъ, что онъ режиссеръ, обратился къ первымъ рядамъ креселъ съ слѣдующей (помню ее дословно) фразой: «я обращаюсь къ образованной части публики, а не къ тѣмъ наверху сидящимъ, — желаетъ она слушать продолженіе пьесы»? Польщенные такой фразой, перворядники отвѣтили: «желаемъ», «желаемъ»!, но что кричали верхи — я и передать не могу. По адресу Надеждина посыпались такіе эпитеты, что онъ быстро скрылся за занавѣсъ; крики: «долой пьесу! вонъ Чарскаго! вонъ Надеждина»! дошли до того, что о происшествіи въ театрѣ вынуждены были сообщить градоначальнику г. Бухарину. Но и его присутствіе не помогло: молодежь не унималась. Когда неоднократныя просьбы прекратить скандалъ ни къ чему не повели, г. градоначальникъ распорядился арестовать временно всѣхъ бывшихъ въ театрѣ студентовъ и записать ихъ адресы. Но и это не помогло: пьеса дальше перваго акта не пошла и была замѣнена какими-то водевилями. Прошло дней пять или шесть. Въ университетъ стали доходить слухи о вторичной постановкѣ «Говоруновъ» по распоряженію высшей администраціи края. Слухи оказались основательными. Говорить, что сборъ былъ полный — нахожу излишнимъ. О скандалѣ въ бенефисъ Чарскаго зналъ весь городъ и билеты брались на расхватъ; кто не знаетъ, что публика всегда падка на скандалъ! Позаботились о билетахъ и студенты: ими были взяты билеты не только въ галлерею и купоны, но и въ кресла; университетское начальство также не оставалось спокойнымъ; въ театръ явились: ректоръ, проректоръ, субъ-инспекторъ, педеля; были и нѣкоторые изъ профессоровъ. Наступилъ день спектакля. Въ семь часовъ вечера зрительный залъ былъ уже переполненъ. Въ театрѣ было тихо, но всѣ знали, что это временное затишье передъ грозой. Волновался только одинъ человѣкъ-субъ-инспекторъ Лонгиновъ. Человѣкъ этотъ былъ любимъ всѣми студентами за свои къ нимъ отношенія; онъ всегда принималъ всѣ мѣры, чтобы избавлять студентовъ отъ непріятностей, ходатайствовалъ за нихъ передъ профессорами во время экзаменовъ, удерживалъ педелей отъ доносовъ на студентовъ, защищалъ предъ начальствомъ при такъ наз. студенческихъ исторіяхъ со слезами на глазахъ упрашивалъ не вмѣшиваться «въ личное ему одолженіе». И на этотъ разъ Лонгиновъ былъ неспокоенъ за своихъ студентовъ: онъ зналъ, что въ случаѣ скандала многіе пострадаютъ и потому постоянно шнырялъ между рядами креселъ, упрашивая «плюнуть на пьесу и Богъ съ ней». Увертюра была съыграна, ожидали поднятія занавѣса, но… на аванъ-сцену вышелъ кто-то изъ артистовъ и заявилъ, тчо по чьей-то болѣзни вмѣсто пьесы «Говоруны» поставлена будетъ пьеса «Перемелется-мука будетъ». Отвѣтомъ на это заявленіе былъ взрывъ аплодисментовъ и крики — «браво»! Хотя часть публики разочаровалась, ибо «скандалъ не состоится», но лица студентовъ сіяли. Сіялъ и Лонгиновъ; не стѣсняясь онъ вслухъ сталъ поздравлять студентовъ и, плача отъ радости, со многими цѣловался. Принимали пьесу, конечно, на ура!, а когда въ финалѣ перваго акта раздалось со сцены «gaudeamus igitur», къ театральному хору примкнули всѣ студенты. Это былъ чудный моментъ, котораго никто изъ бывшихъ въ театрѣ студентовъ никогда не забудетъ. Нечего прибавлять, что болѣзнь артиста была мнимая и служила только предлогомъ отмѣнитъ «Говоруновъ». Помогли въ этомъ случаѣ антрепренеръ Фолетти и его секретарь Андрушевичъ: ихъ просили «Говоруновъ» не ставить, но ослушаться администраціи нельзя было, и исходъ былъ найденъ. Такъ кончилась исторія съ «Говорунами», благодаря которой г. Чарскій пересталъ быть кумиромъ молодежи.

Особенной любовью Одесской публики пользовался Николай Карловичъ Милославскій: человѣкъ умный, образованный, интеллегентный, прекрасно воспитанный и замѣчательно находчивый, H. К, несмотря на массу недостатковъ, былъ въ Одессѣ чуть-ли не первый изъ артистовъ, котораго всюду принимали и знакомствомъ съ которымъ гордились. Если-бы я вздумалъ въ своихъ воспоминаніяхъ передавать эпизоды изъ жизни H. К. въ Одессѣ, мнѣ пришлосьбы писать очень много, но удерживаетъ меня не это обстоятельство, я опасенія, что я буду повторять уже извѣстное, такъ какъ о Милославскомъ появлялась въ печати такая масса анекдотовъ и разсказовъ, что врядъ-ли я съумѣю сообщить кое-что новое. Постараюсь припомнить тѣ изъ эпизодовъ, которые, на сколько я знаю, въ печать еще не попадали и которымъ я былъ свидѣтелемъ. Всѣмъ извѣстно, что Милославскій былъ большой циникъ и хотя категорія скабрезныхъ о немъ анекдотовъ очень велика, но имъ, конечно, не мѣсто въ печати; эти анекдоты болѣе или менѣе извѣстны театральному міру и еще долго будутъ передаваться изъ устъ въ уста.

Съ Н. К. Милославскимъ, впродолженіи нашего 15-лѣтняго знакомства, я встрѣчался очень часто, преимущественно въ Одессѣ, и одинъ только сезонъ къ Харьковѣ, гдѣ онъ служилъ у Н. И. Новикова. Несмотря на массу недостатковъ онъ былъ для меня однимъ изъ симпатичнѣйшихъ людей; даже разсказывая о своихъ похожденіяхъ, которыхъ у него было не мало и которые далеко не отличались чистоплотностью, онъ всегда производилъ какъ на меня, такъ и на всѣхъ присутствовавшихъ какое-то особенное, странное впечатлѣніе. Такой-же разсказъ изъ устъ другого человѣка вызывалъ-бы несомнѣнно чувство гадливости, а въ устахъ Милославскаго это вызывало только смѣхъ. Сознаешь, что человѣкъ разсказываетъ о совершенномъ имъ скверномъ поступкѣ, а прощаешь, и не только прощаешь, а весело смѣешься вмѣстѣ съ расказчикомъ, точно разсказываетъ онъ не о себѣ, а о комъ-либо другомъ. Нерѣдко мнѣ даже казалось, что H. К. приписывалъ себѣ такія дѣянія, которыя вовсе и не имѣли мѣста, что онъ взводилъ на себя обвиненія «ради краснаго словца», изъ желанія развеселить общество и показать, насколько онъ былъ всегда находчивъ и остроуменъ; мнѣ не хотѣлось вѣрить, что человѣкъ способенъ такъ спокойно и хладнокровно разсказывать о такихъ поступкахъ, которые прямо предусмотрѣны улож. о наказ. Милославскій служилъ въ Одессѣ много лѣтъ подъ рядъ и всегда одинаково пользовался любовью и симпатіями публики: его восторженно принимали и въ «Ляпуновѣ», и въ «Велизаріѣ», и въ «Кларѣ д’Обервилль», и не менѣе восторженно въ роляхъ современнаго репертуара. Долженъ замѣтить, что въ описываемый мною періодъ громаднымъ успѣхомъ пользовались пьесы Дьяченко, изъ которыхъ почти ни одна необходилась безъ роли генерала или князя. Этихъ-то «высокопоставленныхъ» всегда игралъ Милославскій и игралъ замѣчательно: баринъ въ жизни — онъ былъ таковымъ и на сценѣ; изъ нынѣшнихъ артистовъ его отчасти напоминаетъ И. П. Кисилевскій, но съ той только разницей, что Милославскій серьезнѣе относился къ своимъ обязанностямъ: онъ никогда не выходилъ на сцену, не зная роли. Не молодъ былъ Милославскій, когда явилась пьеса Толстого «Смерть Іоанна Грознаго»: она была была поставлена въ Одессѣ съ H. К. въ заглавной роли; кто зналъ Милославскаго какъ артиста, не усумнится, конечно, что него были всѣ данныя для художественнаго исполненія этой роли. И дѣйствительно, успѣхъ Н. К. былъ колоссальный: за короткое время пьеса прошла 12 разъ при полныхъ сборахъ. Правда, раза три — четыре выступалъ въ роли «Грознаго» и Н. И. Новиковъ, но разница въ исполненіи была громадная; Новикову во многомъ вредили его голосовыя средства, да и самый характеръ «Грознаго» былъ имъ не вполнѣ понятъ. Здѣсь-же кстати приведу фактъ, который очень удивилъ театраловъ, хотя вскорѣ и выяснился: въ одинъ изъ спектаклей, когда Новиковъ исполнялъ «Грознаго», ему, послѣ каждаго акта, подносились весьма цѣнные подарки изъ ложи бенуара, примыкавшей къ сценѣ. Такъ какъ ложу эту занимали молодые люди, далеко не обладавшіе средствами на подобныя подношенія и такъ какъ это случилось не въ бенефисный спектакль, то явилось предположеніе, что молодые люди подносятъ подарки на средства г. Кехрибарджи, врага Милославскаго, въ пику сему послѣднему. По точно наведеннымъ справкамъ оказалось однако слѣдующее: наканунѣ этого спектакля у Новикова былъ званый вечеръ, на которомъ въ числѣ гостей находились и юные поклонники артиста. Послѣ ужина усѣлись играть въ карты и Новикову до того не везло, что онъ проигралъ около тысячи рублей, которые и выиграли его поклонники. Такъ какъ Новиковъ проигралъ эти деньги будучи далеко не трезвъ, то молодежь рѣшила выигрышемъ не воспользоваться; возвратить деньга было бы, конечно, обидно и потому порѣшили на весь выигрышъ купить цѣнныя вещи и поднести ихъ Новикову въ первый-же спектакль, въ которомъ онъ выступитъ. Спектакль этотъ, по случайности конечно, и былъ «Смерть Іоанна Грознаго» съ Новиковымъ въ роли «Грознаго».

Если я, вспомнивъ о Грозномъ, упомянулъ о Киселевскомъ, то именно потому, что въ настоящее время это единственный артистъ, который могъ-бы съ успѣхомъ исполнить эту роль, но этому не бывать: г. Киселевскій никогда роли не выучитъ; не училъ онъ ролей смолоду, не станетъ же онъ учить ихъ на старости лѣтъ.

Какое впечатлѣніе Милославскій производилъ даже въ пьесахъ ходульныхъ — доказываетъ слѣдующій фактъ: шла «Графиня» Клара д’Обервиль". Въ театрѣ присутствовали артисты французской труппы, прибывшей въ Одессу на нѣсколько спектаклей. Игра Милославскаго произвела на французскихъ артистовъ такое сильное впечатлѣніе, что по окончаніи четвертаго акта они бросились за кулисы, ворвались къ нему въ уборную и наперерывъ другъ передъ другомъ принялись цѣловать его. H. К. растерялся, началъ скромно благодарить, а французскіе артисты, услыхавъ вызовы публики, вынесли Н. К. на рукахъ изъ его уборной до сцены.

За много лѣтъ пребыванія H. Е. въ Одессѣ былъ только одинъ случай поползновенія удалить его со сцены, но этотъ случай какъ нельзя лучше доказалъ, на сколько артистъ былъ любимъ. Нѣкій К—жи, имѣвшій какую-то непріятную для него стычку съ М., пожелалъ ему отомстить какъ артисту и собравъ «партію», человѣкъ въ тридцать, послалъ ихъ въ театрѣ освистать Милославскаго. Шелъ въ этотъ вечеръ «Гувернеръ». На сколько М-ій былъ хорошъ въ роли Жоржа Дорси — извѣстно всѣмъ. Послѣ сцены съ Машенькой, которую М—кій провелъ замѣчательно, раздались вдругъ свистки наемныхъ героевъ. Публика крайне возмутилась этой выходкой и устроила артисту такую шумную овацію, какая рѣдко достается на долю даже любимаго артиста въ его бенефисъ. К—жи потерпѣлъ полное пораженіе и съ тѣхъ поръ никогда уже не посылалъ мстить артисту Милославскому.

Антрепренеромъ Русскаго театра въ Одессѣ Милославскій сталъ въ 1877 г. Арендовалъ онъ этотъ театръ у бр. Рафаловичъ, пріѣхавъ въ Одессу изъ Харькова съ сорока руб. въ карманѣ. Еще не имѣя контракта М—ій пустилъ слухъ, что театръ имъ снятъ и сейчасъ-же занялся отдачей арендныхъ статей. Задатками, полученными отъ контрагентовъ, М—ій внесъ авансъ, подписалъ контрактъ и сталъ собирать труппу. Время было благопріятное: проходившіе черезъ Одессу, по случаю войны, войска дали громадный наплывъ посѣтителей, сборы были постоянно полные и М—ій заработалъ значительную сумму. Впослѣдствіи онъ отъ антрепризы отказался, а сдавалъ театръ въ аренду, принимая, впрочемъ, участіе въ спектакляхъ на разовыхъ. Получалъ онъ поспектакльно 150 руб. и отъ этой цыфры никогда не отступалъ. Въ 1880 г. H. К. выступалъ нѣсколько разъ, но былъ уже до того слабъ, что съ трудомъ могъ доиграть спектакль и то при помощи разныхъ возбуждающихъ средствъ. Одно время онъ держалъ въ своемъ театрѣ итальянскую оперу. Послѣдній годъ своей жизни H. К провелъ въ совершенномъ одиночествѣ, имѣя при себѣ только доктора Попича, котораго онъ очень любилъ и который своимъ искреннимъ къ нему участіемъ вполнѣ стоилъ этой любви.

Мало того, что Милославскій съ сорока рублями взялъ въ аренду театръ, ему везло и дальше: такъ, напр. костюмы, стоившіе больше двадцати тысячъ руб. и заложенные Раппортомъ и Меньшиковой послѣ неудачной ихъ оперной антрепризы въ Одессѣ, были пріобрѣтены Милославскимъ съ торговъ чуть не за три тысячи руб. Извѣстно, что являться на аукціонъ при продажѣ театральныхъ костюмовъ почти нѣтъ охотниковъ и какъ ни дорого они стоятъ антрепренеру, но въ продажу идутъ за гроши. Милославскій этимъ и воспользовался и, для признанія торговъ правильными взялъ съ собой г-жу Софью Дорфманъ, о роли которой въ театрѣ сообщу въ своемъ мѣстѣ. Она прибавила къ объявленной цѣнѣ рубль, Милославскій накинулъ два, Дорфманъ отказалась и имущество осталось за Милославскимъ. Объ этихъ костюмахъ много говорили въ Одессѣ послѣ смерти Милославского по слѣдующему поводу: наслѣдникъ его генералъ Фридебургъ явился какъ-то въ Русскій театръ для осмотра завѣщаннаго ему имущества, а чрезъ нѣсколько минутъ послѣ его ухода костюмы эти, застрахованные въ 15 тысячъ р., загорѣлись. Возникло дѣло о поджогѣ, но виновниковъ не оказалось и дѣло было прекращено.

Какъ антрепренера, мѣстная пресса H. К. не любила; вылазки противъ него появлялись въ одесскихъ газетахъ чуть не ежедневно. Особенно преслѣдовалъ его г. Озмидовъ, редакторъ «Новор. Телеграфа». Но и H. К. въ долгу не оставался: его отвѣты, въ видѣ открытыхъ писемъ и даже объявленій, производили фуроръ. Помню, было какъ-то объявлено М—мъ, что редакціи мѣстныхъ газетъ приглашается прислать въ контору театра за рецензентскими билетами. Сотрудникъ «Одесскаго Листка» г. Краевъ помѣстилъ въ газетѣ рѣзкую противъ М. замѣтку по поводу этого объявленія и закончилъ ее слѣдующей фразой: «Жаль, что М—ій не написалъ еще въ какомъ костюмѣ надо являться въ контору». М—ій на слѣдующій-же день написалъ отвѣтъ въ отдѣлѣ объявленій: «явиться въ контору можно въ любомъ костюмѣ, только не въ арестантскомъ халатѣ». Если добавить, что г. Краевъ за какіе-то проступки когда-то содержался въ тюрьмѣ, то станетъ понятнымъ тотъ фуроръ, который произвелъ М—ій своимъ отвѣтомъ. Доставалось, впрочемъ, и М—му. Назначилъ онъ свой бенефисъ и объявилъ, что на сценѣ будетъ масса звѣрей дѣвственныхъ лѣсовъ Америки. Конечно, звѣрей никакихъ не было, а выведенъ былъ принадлежавшій М—му оселъ. Рецензентъ «Новор. Телегр.», порицая М—то за его рекламу замѣтилъ, что на сценѣ, кромѣ осла, другихъ звѣрей не было. М—ій все-же въ долгу не остался и въ отдѣлѣ объявленій возразилъ, что онъ видѣлъ въ театрѣ не одного, а двухъ ословъ: своего — на сценѣ и редакціоннаго въ третьемъ ряду креселъ. Подобнаго рода «полемика» допускалась въ то время въ Одессѣ; одесскія газеты, полемизируя между собой, доходили до того, что порядочные люди брезгали брать ихъ въ руки; какихъ только обвиненій не взводили сотрудники другъ на друга; и въ шантажѣ, и въ кражѣ, и въ вымогательствѣ и пр. Я указываю на это для того, чтобы объяснить, почему М—ій такъ свободно могъ «объявлять» и объ арестантскомъ халатѣ и объ ослахъ и пр. Таково было настроеніе одесской прессы, настроеніе, отъ котораго она еще и понынѣ не можетъ совершенно отрѣшиться. Вражда между Милославскимъ и Озмидовымъ дошла до того, что М—ій обучилъ своего попугая ежедневно повторять: «Озмидовъ д—къ, Озмидовъ б—въ»; сколько ни старались общіе знакомые помирить враговъ, еще недавно бывшихъ большими пріятелями, но старанія ни къ чему не привели: такъ врагами и сошли оба въ могилу.