1889 (ДО)

Содержание

СТАТЬИ НА НѢМЕЦКОМЪ ЯЗЫКѢ, ПОМѢЩЕННЫЯ ВЪ ЖУРНАЛѢ «Psychische Studien», издаваемомъ А. Н. Аксаковымъ, въ Лейпцигъ. НЕИЗДАННЫЯ СТАТЬИ

Воспоминание об А. М. Бутлерове (Вагнер)

Тяжело вспоминать объ умершемъ человѣкѣ, который былъ нашимъ искреннимъ другомъ и съ которымъ судьба связала насъ общей жизнью, продолжавшейся многіе годы. Тяжело вспоминать, если мы разстались съ нимъ на всегда, на вѣки, если эта разлука легла глухой, мертвой преградой между нимъ и нами. Въ этомъ случаѣ мы только растравляемъ незажившую рану и возобновляемъ тотъ ударъ, который судьба нанесла нашему любящему сердцу. Но если съ нашимъ воспоминаніемъ тотчасъ же, какъ бы сама собою, является твердая увѣренность, что страшная разлука минуетъ, что необходимо только терпѣливое ожиданіе и мы снова увидимся, снова обнимемъ другъ друга, тогда воспоминаніе становится легкимъ и даже необходимымъ. Оно спасаетъ отъ забвенія — отъ этого «втораго савана смерти».

Но всякая вѣра есть дѣло субъективное. Она зависитъ отъ настроенія и въ минуту пессимистическаго отчаянія можетъ исчезнуть на время или на всегда. Необходимо что нибудь крѣпкое, реальное, что стояло бы въ нашемъ убѣжденіи, въ нашихъ глазахъ такъ же твердо, какъ стоитъ матеріальный фактъ или математическая аксіома. И вотъ этотъ реальный фактъ — я имѣю… И странно было бы, если бы я не получилъ его, этого убѣдительнаго доказательства для истинности вѣры моего сердца — не получилъ отъ того человѣка, который меня любилъ, съ которымъ наши неизмѣнныя дружескія отношенія продолжались болѣе 40 лѣтъ, отъ человѣка, который уже давно стремился увѣрить людей, что жизнь существуетъ по ту сторону гроба, — вѣчная, никогда неугасающая жизнь человѣческаго духа.

Насъ свела судьба въ нашей юности. Прослушавъ первый курсъ въ естественномъ разрядѣ физико-математическаго факультета Казанскаго Университета, Бутлеровъ отправился весной 1846 г. въ ученую экспедицію, въ киргизскія степи. Ему было тогда 16 лѣтъ и нѣсколько мѣсяцевъ, мнѣ — только что исполнилось 16 лѣтъ. Экспедиція, подъ начальствомъ отца моего профессора минералогіи и сравнительной анатоміи, состояла изъ приватъ-доцента и лаборанта М. Я. Киттары, изъ нашего товарища, студента 1-го курса Дм. И. Пятницкаго, и А. М. Бутлерова. Оба — и Пятницкій и Бутлеровъ были люди состоятельные. Первый вмѣстѣ съ братьями былъ обезпеченъ имѣніемъ, въ 500 душъ (тогда цѣнность имѣній опредѣлялась числомъ душъ) въ Хвалынскомъ уѣздѣ Саратовской губерніи. Отецъ же Бутлерова имѣлъ помѣстье въ 100 душъ въ Спасскомъ уѣздѣ, Казанской губерніи. Оба — Пятницкій и Бутлеровъ отправились въ путешествіе на собственныя средства.

Доѣхавъ въ концѣ апрѣля до Ставки Хана, въ Букеевской или внутренней киргизской степи, экспедиція раздѣлилась. Отецъ съ Бутлеровымъ и его крѣпостнымъ человѣкомъ отправились на востокъ, на Индерскія горы, а Киттары и Пятницкій поѣхали на югъ, на соленыя озера, гору Богдо и берега Каспійскаго моря. Главная цѣль экспедиціи была собираніе растеній и животныхъ. Бутлеровъ въ тѣ годы уже былъ страстнымъ охотникомъ; въ то же время онъ собиралъ насѣкомыхъ, почти исключительно бабочекъ. Что касается до собиранія растеній, то здѣсь его участіе было весьма слабо. Онъ никогда не былъ ботаникомъ, хотя впослѣдствіи сдѣлался страстнымъ цвѣтоводомъ. Онъ былъ всегда нѣсколько близорукъ и въ полѣ, на экскурсіи всегда надѣвалъ очки; но, вѣроятно, эти очки были слабы для него, по крайней мѣрѣ онъ плохо видѣлъ черезъ нихъ вдаль. Вслѣдствіе этого положеніе его во время путешествія, какъ охотника, было довольно комично. Дома онъ ходилъ на охоту съ собакой. Здѣсь же, въ степяхъ онъ принужденъ былъ брать съ собой человѣка, въ качествѣ собаки, который долженъ былъ замѣнять для него глаза и постоянно указывать сидящихъ птицъ или животныхъ.

— Вонъ, вонъ, Александръ Михайлычъ, вонъ за кусточкомъ-то полыни сидитъ. Эвона!

— Гдѣ? Гдѣ?… съ жаромъ охотника накидывается Александръ Михайловичъ.

— Вотъ! Вотъ!… Гладите! Глядите!

— Гдѣ!? Гдѣ!? Гдѣ?

— Вотъ! Вотъ! Вотъ!

Наконецъ птица слетаетъ и Александръ Михайловичъ пускаетъ ей въ догонку пуделя.

Въ концѣ лѣта, въ Гурьевѣ — Бутлеровъ объѣлся очень вкусныхъ, но очень жирныхъ крупныхъ яицъ фламинго (краснаго гуся); къ разстройству желудка присоединилась легкая простуда и болѣзнь разыгралась брюшнымъ тифомъ. Отецъ съ большимъ трудомъ довезъ больнаго до Симбирска, куда пріѣхалъ вызванный эстафетой отецъ Бутлерова. Сдавъ его съ рукъ на руки, мой отецъ вернулся въ Казань. Здоровье больнаго начало поправляться, опасность миновала, но онъ заразилъ тифомъ своего отца, который не перенесъ болѣзни, и по пріѣздѣ въ деревню вскорѣ скончался. Странно! Александръ Михайловичъ, единственный сынъ отца и матери, былъ причиной смерти обоихъ. Мать его умерла послѣ его родовъ, а отецъ оставилъ его сиротой на 17-мъ году его жизни.

Болѣзнь помѣшала Александру Михайловичу посѣщать лекціи въ началѣ полугодія и онъ рѣшился остаться еще на годъ въ томъ же 1-мъ курсѣ. Такимъ образомъ наша общая студенческая жизнь началась съ этого перваго курса. Онъ, я и Димитрій Пятницкій были трое неразлучныхъ друзей, сидѣвшихъ рядомъ на одной скамейкѣ, до конца курса. И если справедливо, что дружба держится на противуположностяхъ, то именно наша дружба могла оправдать это правило. Бутлеровъ былъ довольно высокаго роста и крѣпко-сложенный, сангвиникъ. Пятницкій былъ еще выше его и также атлетическаго сложенія. Мой ростъ въ первомъ курсѣ студенчества былъ таковъ, что во всѣхъ лавкахъ не могли найти шпаги на столько короткой, чтобы она не заходила ниже моей щиколки и принуждены были обрѣзать почти на вершокъ самую короткую шпагу, какую только нашли въ гостиномъ дворѣ. Бутлеровъ былъ красивый мужчина, блондинъ, съ голубыми, немного прищуренными глазами, довольно длиннымъ, нѣсколько красноватымъ носомъ, съ выдавшимся подбородкомъ и съ постоянной привѣтливой улыбкой на румяныхъ тонкихъ губахъ. Пятницкій казался ниже его роста — благодаря непропорціонально большой головѣ, съ небольшимъ, но совершенно прямымъ лбомъ и большими свѣтло-голубыми глазами. У него было круглое, бѣлое, пухлое лицо, ямки на щекахъ, короткій курносый носъ и почти неизмѣнная саркастическая улыбка на полныхъ губахъ. Мой портретъ составлялъ рѣзкій контрастъ съ портретами обоихъ. Въ немъ не было ничего красиваго — это былъ портретъ юноши, почти ребенка, съ довольно большими зелено-сѣрыми глазами, съ непокорными волосами, которые постоянно торчали вихрами то тамъ, то здѣсь — и съ большими выдававшимися, какъ бы оттопыренными губами. Если насъ связывала общая симпатія, то она никакъ не вытекала изъ моей несимпатичной наружности. Я думаю, что главный источникъ этой неизмѣнной симпатіи была искренность, и такъ сказать, дѣтскость, которая была заложена во всѣхъ насъ. Мы легко увлекалась каждой новинкой, каждой игрушкой. Бутлеровъ былъ болѣе насъ сдержанъ, а Пятницкій, въ нѣкоторыхъ вещахъ былъ даже скрытенъ, но въ сердцѣ его лежало гораздо болѣе любви, альтрюизма, чѣмъ во мнѣ и въ Бутлеровѣ. Мнѣ кажется, въ немъ было гораздо больше сердечной глубины, чѣмъ въ насъ обоихъ; но жизнь его была совершенно пуста. Ничто серьезное не занимало, не привлекало его. Онъ готовъ былъ постоянно острить, добродушно и искренно смѣяться надъ всѣмъ, не вѣрить ни во что и относиться легко ко всему. Бутлеровъ былъ гораздо серьезнѣе. Въ складѣ его ума уже проглядывало тогда влеченіе къ серьезнымъ занятіямъ. Философіи въ насъ во всѣхъ трехъ не было никакой. Да ее не было и въ университетѣ, хотя и читался и даже былъ изданъ цѣлый курсъ философіи въ 5-ти томахъ архимандрита (!) Гавріила. Насъ удовлетворяло самое поверхностное теологическое міросозерцаніе, да и оно какъ-то ложилось сверхъ сердца и ума и закутывалось въ церковную обрядность. Насъ болѣе притягивала университеская церковь — полутемная, съ двумя рядами массивныхъ колонъ, подъ мраморъ, отдѣланная просто, изящно и оригинально. Царскія двери были въ громадномъ крестѣ, составленномъ изъ живописныхъ образовъ. Онъ возвышался до самаго потолка или, вѣрнѣе говоря, до свода, въ которомъ было вдѣлано небольшое круглое окно, съ оранжевымъ стекломъ, и на этомъ стеклѣ было нарисовано всевидящее око. Торжественный, покойный полусвѣтъ, обхватывалъ насъ въ этой церкви, всегда, въ праздничные и воскресные дни, и наканунѣ ихъ, наполненной студентами — преимуществено казенно-коштными.

Мы, трое, держались какъ-то особнякомъ отъ нашихъ товарищей, хотя во всѣхъ въ нихъ принимали всегда самое живое, истинно товарищеское участіе. Въ словѣ «студенчество» было тогда что-то соединяющее и священное, что-то обаятельное и обязывающее. Политика не входила въ программу нашей жизни разъединяющимъ элементомъ. Она стояла въ сторонѣ и для студента казалась совершенно излишнею. Мы всѣ были патріоты и безусловные монархисты и никакіе сомнѣнія и вопросы насъ не тревожили. Это отсутствіе идеальныхъ интересовъ отражалось и на интересахъ науки и жизни. Къ наукѣ мы относились совершенно внѣшней, не философской стороной. Насъ занимали лекціи съ ихъ формальной и фактической стороны. Мы всѣ аккуратно и постоянно ихъ записывали и считали грѣхомъ пропустить лекцію, разумѣется, главнаго предмета. Эти записанныя лекціи были почти единственными источниками нашихъ знаній. По нимъ мы готовились къ экзаменамъ; — всегда вмѣстѣ, всегда втроемъ. Одинъ изъ насъ, преимущественно Бутлеровъ всегда читалъ, двое слушали и затѣмъ разсказывали то, что слышали. Книгъ и руководствъ у насъ почти не было. Въ первомъ курсѣ я началъ было составлять лекціи, даже по спеціальнымъ статьямъ, но вскорѣ убѣдился, что это было невозможно, вслѣдствіе постоянныхъ увлеченій или отвлеченій quasi научныхъ, но чисто формальныхъ. Въ первыхъ двухъ курсахъ мы съ Бутлеровымъ ревностно занимались собираніемъ насѣкомыхъ. Я, будучи гимназистомъ, составилъ уже себѣ небольшую коллекцію, преимущественно жуковъ. Въ первомъ курсѣ эта коллекція была мною опредѣлена, по коллекціи профессора Эверсмана и тогда явился необыкновенный интересъ къ собиранію всего, чего не было въ этой крохотной коллекціи. Все было ново, неизвѣстно; все отыскивалось и собиралось съ жадностью, съ увлеченіемъ. Мы рыскали по всѣмъ окрестностямъ Казани, ѣздили за 5, за 18, даже за 30 верстъ, отыскивая еще невиданныя нами формы. Со втораго курса Бутлеровъ почти вовсе оставилъ жуковъ и занялся исключительно бабочками. Въ теченіи университетскаго курса онъ собралъ довольно большую коллекцію волгоуральскихъ бабочекъ, а въ четвертомъ курсѣ напечаталъ въ ученыхъ Запискахъ Казанскаго университета статейку, служащую для опредѣленія дневныхъ бабочекъ этой фауны. — Таковы были его отношенія къ зоологіи. Къ ней притягивала его живая природа, а уже никакъ не скучныя университетскія лекціи у сухаго профессора нѣмца, который буквально читалъ ихъ или, правильнѣе, диктовалъ, по систематическому нѣмецкому учебнику 1836 года.

Совсѣмъ другое дѣло было съ химіей. Здѣсь скорѣе привлекъ Бутлерова не предметъ, а профессоръ или два профессора. И необходимо хотя бѣгло очертить ихъ обоихъ, чтобы понять то вліяніе, которое они оказали на Александра Михаиловича.

Карлъ Карловичъ Клаусъ, небольшой, приземистый, коренастый старичекъ, почти 70 лѣтъ, съ добродушнѣйшей, чисто нѣмецкой физіономіей, съ большой лысой головой, длинными, почти совсѣмъ сѣдыми волосами, яркимъ румянцемъ на выдающихся щечкахъ, ясными голубыми глазами, съ постоянной, искренней, улыбкой на полураскрытыхъ губахъ; массивныя золотыя очки держались на самомъ кончикѣ вздернутаго кверху и слегка приплюснутаго носика. Это былъ удивительный оригиналъ и добрѣйшій, симпатичнѣйшій и честнѣйшій человѣкъ. Въ 70 лѣтъ онъ вполнѣ сохранилъ юношескую свѣжесть и энергію. Онъ весь былъ преданъ химіи и она обязана ему добросовѣстнымъ изслѣдованіемъ остатковъ отъ обработки русскихъ платиновыхъ рудъ и открытіемъ въ нихъ новаго элемента, новаго металла Рутенія. Каждое утро и цѣлое утро Клаусъ проводилъ въ лабораторіи и возился надъ изслѣдованіемъ свойствъ металловъ, сопровождающихъ платину. При этомъ онъ имѣлъ странную, удивительную привычку — пробовать всѣ растворы металловъ на вкусъ. Мы всегда удивлялись, какъ онъ не сжигаетъ себѣ языка сильными кислотами и не отравляетъ себя. Впрочемъ, языкъ его былъ до нѣкоторой степени застрахованъ. На немъ лежала широкая полоса нюхательнаго табаку, который онъ имѣлъ привычку постоянно и безостановочно нюхать. Очень часто въ его серебряной, сундучкомъ, табакеркѣ табаку не оказывалось, тѣмъ не менѣе онъ продолжалъ инстинктивно запускать въ пустую табакерку пальцы и нюхать ихъ такъ, какъ будто въ нихъ была добрая щепоть табаку. Онъ былъ горячъ, вспыльчивъ и удивительно разсѣянъ. Вслѣдствіе этого съ нимъ случалось очень много наикомичнѣйшихъ анекдотовъ. Онъ иногда являлся въ лабораторію въ туфляхъ; стиралъ съ доски въ аудиторіи мѣлъ носовымъ платкомъ, а на мѣсто его засовывалъ въ карманъ лабораторное полотенце. Въ каждое дѣло онъ вносилъ кипучую юношескую страстность и самое горячее чувство. Онъ любилъ играть въ шахматы съ своимъ пріятелемъ методичнымъ и флегматичнымъ нѣмцемъ аптекаремъ Гельманомъ. Получивъ матъ, онъ выходилъ изъ себя; разбрасывалъ шахматы по полу и убѣгалъ вонъ. Гельманъ не собиралъ шахматъ и хладнокровно говорилъ всѣмъ, кого интересовалъ этотъ шахматный безпорядокъ — что это «разбросалъ Клаусъ и что онъ придетъ и соберетъ шахматы». И дѣйствительно, проходило нѣсколько дней, приходилъ Клаусъ, поднималъ, устанавливалъ шахматы и партія снова начиналась, до новой вспышки. Карлъ Карлычъ любилъ также играть въ карты и партнеры его, зная его кипучую страстность, въ шутку, одинъ разъ, зимой, подтасовали и сдали карты такъ, что онъ долженъ былъ проиграть большую и вѣрнѣйшую игру. Клаусъ проигралъ, вскочилъ, схватилъ себя за волосы и, подбѣжавъ къ стѣнѣ, ни слова не говоря, началъ колотить себя головой въ стѣну. Всѣ, разумѣется, бросились, начали удерживать его, останавливать, говорить, что эта была шутка. «Нѣтъ! Нѣтъ! кричалъ Карлъ Карлычъ… Это позоръ! Я не хочу жить!» Насилу удалось вразумить его. Онъ выскочилъ въ переднюю, въ сѣни, безъ шубы и шапки, бросился по высокой и крутой лѣстницѣ на улицу, оступился, скатился и былъ поднятъ за-мертво.

Такую же страстность онъ вносилъ и въ науку, и въ особенности въ ботанику, которой отдавалъ все свободное время, остававшееся ему отъ химическихъ изслѣдованій и лекцій. Плодомъ этихъ страстныхъ занятій былъ довольно большой томъ волго-уральской флоры, напечатанный въ ученыхъ Запискахъ университета и вышедшій затѣмъ отдѣльной книгой. Всѣ эти научныя занятія не затрогивали обшихъ научныхъ вопросовъ, не шли въ глубину и касались только одной внѣшности. И это самое отразилось и на первыхъ шагахъ въ химіи, на первыхъ занятіяхъ ею Бутлерова. Это были страстныя занятія новичка, диллетанта; это было начало, подготовка къ научной дѣятельности.

Нѣсколько другое и можетъ быть болѣе сильное вліяніе было другаго профессора Николая Николаевича Зинина. Если мы, студенты, любили и уважали Карла Карлыча за его симпатичную юношескую энергію, за простоту и, такъ сказать, любовность его отношеній къ молодежи, то то-же самое, но еще въ большей степени должно сказать о Зининѣ. Между молодежью это былъ старый веселый товарищъ, и въ его лабораторію постоянно стекалось студенчество слушать его разсказы и развиваться. Онъ обращался съ студентами какъ товарищъ, за панибрата. Онъ выбранитъ, иногда даже приколотитъ виноватаго, но никогда никому не откажетъ въ посильной помощи и защитѣ. Одинъ разъ одинъ изъ моихъ товарищей, бывшій затѣмъ профессоромъ въ Казанскомъ и Харьковскомъ университетѣ и усердно занимавшійся химіей въ лабораторіи Зинина, обидѣлся на его слишкомъ нецеремонное обращеніе и надулся. Когда замѣтилъ это Зининъ, то разсказалъ всѣмъ намъ нѣчто изъ лабораторныхъ его занятій у Либиха. «У насъ былъ, говорилъ онъ, лаборантъ. Если кто-нибудь изъ насъ разобьетъ что-нибудь или сдѣлаетъ грубую ошибку — то онъ отвернется и нѣсколько дней, иногда цѣлую недѣлю, не говоритъ съ нимъ. Хотите я буду обращаться такъ съ вами?.. Другъ! — вскричалъ онъ, обращаясь къ обиженному. Да ты отколоти меня просто по шеѣ и будемъ квиты… Только если сладишь!.. Вѣдь я буду барахтаться… Живой не дамся, нѣтъ-съ». И при этомъ онъ жметъ и тискаетъ руку кого-нибудь изъ стоящихъ ближе и тотъ невольно чувствуетъ, что рука Николая Николаевича желѣзная и сила его медвѣжья.

Страстный поклонникъ и почитатель Либиха — Зининъ защищалъ и проповѣдывалъ его теорію «сложныхъ радикаловъ», въ то время когда Гергардъ и Лоранъ въ Парижѣ выставили теорію «замѣщеній», сдѣлавшуюся вскорѣ, хотя не надолго, господствующею въ химіи. Зининъ любилъ и уважалъ науку и эта любовь и уваженіе невольно передавались и его ученикамъ, которые, разумѣется, хотѣли работать. Но кромѣ науки мы были ему обязаны знакомствомъ съ нѣмецкой литературой. Онъ первый открылъ намъ въ восторженныхъ цитатахъ и декламаціяхъ прелести Фауста Гёте и Разбойниковъ Шиллера.

Во время студенчества Бутлеровъ жилъ сначала съ двумя своими тетками, старыми дѣвицами Стрѣлковыми, которымъ онъ былъ обязанъ своимъ воспитаніемъ и которыя замѣняли ему мать. Вскорѣ онѣ уѣхали въ деревню, а онъ перешелъ жить къ своему родственнику по отцѣ — Н. А. Галкину, къ которому онъ сохранилъ до конца своей жизни глубокое уваженіе и искреннюю привязанность.

Пятницкій, съ третьяго курса, жилъ въ университетѣ, въ квартирѣ помощника инспектора Ивана Ивановича Иванова. Странное совпаденіе трехъ Ивановъ въ имени, отчествѣ и фамиліи этого господина сильно удивило нашего добродушнаго Карла Карлыча Клауса, и когда сказали ему о такомъ помощникѣ инспектора, то онъ не вѣрилъ и думалъ, что это шутка. «Отинъ Иванъ, говорилъ онъ, должно, два Иванъ мошно, три — никакъ невосмошно»! — Этотъ тройной Иванъ былъ небольшой худощавый человѣчекъ, очень бойкій хохотунъ, весьма живаго и веселаго характера. Въ его квартирѣ мы проводили все свободное время въ университетѣ. Помню, въ одной изъ комнатъ со сводами, — какъ всѣ комнаты нижняго этажа университета, — висѣлъ самодѣльный громадный красный, шаровидный фонарь, работы Пятницкаго.

Иванъ Ивановичъ объяснялъ его присутствіе такой причиной. «Если здѣсь пьютъ красное вино, то съ улицы нельзя этого замѣтить, а если въ стаканъ при этомъ попадетъ собака, то ее даже пьяный замѣтитъ и не проглотитъ!» — Вѣроятно, чтобы оправдать это остроумное объясненіе, красное вино довольно часто являлось, въ образѣ глинтъ-вейна, передъ этимъ фонаремъ, за вечернимъ чайнымъ столомъ. Но одинъ разъ, не помню по какому случаю, этотъ глинтъ-вейнъ явился утромъ, во время лекцій. Зайдя съ Бутлеровымъ, мы встрѣтили обычную компанію, т. е. Ивана Иваныча, Пятницкаго и помощника инспектора Львова. Глинтъ-вейнъ былъ роспитъ, наговорившись и насмѣявшись до-сыта, мы отправились на лекцію къ Клаусу.

Зайдя въ аудиторію, подъ веселымъ вліяніемъ паровъ глинтъ-вейна, мы расположились на одной изъ верхнихъ скамеекъ. Бутлеровъ сѣлъ подлѣ перегородки, отдѣлявшей амфитеатръ скамеекъ отъ остальной аудиторіи. Я помѣстился подлѣ него, такъ что перегородка скрывала отъ меня дверь, черезъ которую долженъ былъ Клаусъ войти въ аудиторію. Бутлеровъ беретъ носовые платки у меня, у сосѣдей, наконецъ свой собственный и изъ каждаго быстро свертываетъ мячикъ; затѣмъ начинаеть ихъ бросать колесомъ, очень ловко подхватывая на лету и передавая бойко изъ одной руки въ другую; а я начинаю пѣть очень веселый мотивъ какого-то нехитраго галопа. Вдругъ, чувствую, что что- то произошло, что все притихло. Бутлеровъ быстро и ловко спряталъ мячики и сѣлъ на лавку, а я, по закону инерціи и подъ вліяніемъ паровъ глинтъ-вейна, продолжаю съ увлеченіемъ во все горло свое веселое тра-ла-ла! Тра-ла-ла! На меня зашикали товарищи. Я оглянулся: Клаусъ стоитъ передъ столомъ профессора, поднявъ кверху свой носикъ и очки.

— Это фи, Вагнеръ, поете?

— Точно такъ-съ, Карлъ Карлычъ.

— Фи очень прекрасно поете, но еще лючше, когда замолчите.

Послѣ лекціи, хотя я просилъ у него извиненія, но добродушный нѣмецъ былъ сильно скандализованъ моей музыкальной выходкой и никакъ не могъ понять, что она невмѣняема.

Бутлеровъ изъ всѣхъ насъ трехъ отличался необыкновенной способностью къ акробатическимъ кунтштюкамъ и обладалъ довольно большой ловкостью въ рукахъ, хотя вообще былъ тяжелъ, неуклюжъ и неловокъ. Въ то время въ Казань пріѣзжалъ извѣстный гимнастъ и замѣчательный силачъ Рапо. Мы видѣли блестящіе образчики его жонглерства и Бутлеровъ сейчасъ же ихъ скопировалъ.

Подъ вліяніемъ Зинина, отличавшагося необыкновенной силой, и Бутлеровъ, и Пятницкій чувствовали уваженіе къ этой простой физической силѣ и увлекались ею, какъ и многимъ въ тѣ свѣтлые годы увлеченій. Когда Рапо былъ въ Казани, то одинъ разъ Зининъ соблазнилъ всю лабораторію идти въ театръ, вмѣстѣ съ нимъ, разумѣется, въ раекъ. Мы всѣ отправились, но Зининъ не явился. Бутлеровъ посѣщалъ чуть не каждое представленіе Рапо. Силой и ловкостью этого акробата, и въ особенности его сына, занималось тогда все казанское аристократическое общество. Притомъ то время — было время вообще грубой физической силы. Бутлеровъ и Пятницкій сдѣлали себѣ чугунные, пудовые шары, жонглерскіе металлическіе мячики, палочки и даже Пятницкій устроилъ въ квартирѣ Иванова столбы, кольца и лѣстницы для гимнастики, на которыхъ съ удовольствіемъ упражнялись всѣ приходившіе къ нимъ въ гости. Пятницкій могъ поднимать 10 пудовъ на одномъ мизинцѣ правой руки. Верхъ его искусства было поднятіе съ полу двухъ дюжинъ легкихъ плетеныхъ стульевъ, за двѣ ножки, одной правой рукой. Каждый разъ, какъ пріѣзжалъ ко мнѣ Бутлеровъ, онъ оставлялъ у меня, въ видѣ визитной карточки, свой иниціалъ, букву Б., согнутую изъ кочерги. Одинъ разъ мы пошли съ нимъ въ университетъ, въ инспекторскую канцелярію, которая была въ полутемномъ корридорѣ нижняго этажа. Въ корридоръ вели большія двери и одна половинка ихъ зацѣплялась на толстый, массивный крюкъ, вдѣланный въ стѣну. Въ то время, которое я пробылъ въ канцеляріи, въ какихъ-нибудь четверть часа, Бутлеровъ успѣлъ разогнуть этотъ толстый крюкъ.

Дѣтская рѣзвость, увлеченье шалостями, остроумными шутками — вотъ черты, которыя сопровождали и отличали нашу студенческую юность. Въ душѣ было свѣтло и ясно и ничего, кромѣ смѣшнаго или радостнаго, не представлялось намъ въ жизни. Горе и бѣда скользили по нашимъ сердцамъ и не могли возмутить ихъ тихій миръ. Въ особенности это дѣтски шаловливое время нападало на насъ весной, передъ нашей лѣтней разлукой.

Весной Казань принимала очень красивый видъ. Воды Волги сливаются въ это время съ водами рѣчки Казанки, на которой стоитъ городъ. На высокомъ увалѣ высится городская крѣпость, съ оригинальной, высокой башней царицы Сумбеки внутри. Со стѣнъ крѣпости и съ бульвара вокругъ этихъ стѣнъ открывается величественный и прелестный видъ на разлившіяся вешнія воды. Въ эти весенніе вечера мы почти каждый вечеръ неизмѣнно и аккуратно выходили гулять. И когда смеркалось, то мы возвращались домой по главной, Воскресенской, улицѣ. Я садился на плечи къ брату Пятницкаго — Николаю, который былъ высокаго роста, и накрывался его шинелью. Отъ этой комбинаціи выходила фигура колоссальнаго, фантастическаго роста. Мы всѣ шли поодаль и наблюдали эффектъ ея впечатлѣнія на прохожихъ. Всѣ съ ужасомъ сворачивали съ тротуара и долго, съ изумленіемъ, смотрѣли на нее, а нѣкоторые при этомъ даже крестились.

По окончаніи экзаменовъ каждую весну мы въ тихій ясный вечеръ отправлялись въ лодкѣ на тотъ берегъ Казанки пускать фейерверкъ. Бутлеровъ былъ очень искусный пиротехникъ и все время свободныхъ часовъ отъ приготовленія къ экзаменамъ, и даже нѣсколько дней послѣ ихъ окончанія, посвящалось нами приготовленію фейерверка. Заготовивъ ракеты простыя или съ Швармерами и съ шлагомъ, со звѣздочками и парашютами, приготовивъ нѣсколько колесъ, фонтановъ, дукеровъ и жаворонковъ, мы отправлялись веселой гурьбой, садились въ лодки и плыли на «онъ полъ». Тамъ устанавливали фейерверкъ, сожигали его при крикахъ «браво» и апплодисментахъ и поздно, тихой, ясной ночью, возвращались домой. Яркая заря горѣла на всемъ небѣ. Ярко свѣтились немногія звѣздочки и тонкій серпъ молодаго мѣсяца, а по тихимъ спящимъ водамъ далеко неслась наша дружная, согласная студенческая пѣсня:

О! родина прямыхъ студентовъ

Гётингенъ, Вильна и Оксфортъ!..

Такъ незамѣтно весело и баззаботно промельнули наши студенческіе годы!…

По выходѣ изъ университета мы разошлись и видались довольно рѣдко и на короткое время. Такія отношенія продолжались три или четыре года. Причина этого временнаго охлажденія, кажется, скрывалась въ разнородности той среды, въ которой поставила насъ жизнь. Я, по профессіи моего отца, принадлежалъ къ университетской семьѣ. Бутлеровъ былъ помѣщикъ и, какъ всѣ достаточные помѣщики Казанской губерніи, смотрѣлъ, по традиціи и безсознательно, нѣсколько свысока на ученую дѣятельность, хотя въ то же время вполнѣ уважалъ ее. Впрочемъ, въ этомъ онъ никогда не хотѣлъ сознаться даже самому себѣ и весьма энергично стремился къ ученымъ степенямъ и къ профессурѣ. Тетки его, переѣхавъ снова въ городъ, наняли квартиру въ одномъ каменномъ домѣ, владѣтельницей котораго была помѣщица изъ древняго дворянскаго рода Аксаковыхъ, сестра знаменитаго нашего писателя Сергѣя Тимофеевича, родная тетка Константина и Ивана Аксаковыхъ. Одна изъ дочерей хозяйки дома, Надежда Михайловна, вскорѣ сдѣлалась невѣстой Александра Михайловича. Онъ женился двадцати трехъ лѣтъ въ 1851 году, и передъ свадьбой выдержалъ экзаменъ на магистра химіи и защитилъ диссертацію, которая не была напечатана. Въ тѣ времена это было возможно.

Въ 1853 г. я и Александръ Михайловичъ отправились въ Москву держать экзаменъ на степень доктора. Это было зимой, передъ Рождествомъ; къ намъ присоединился шуринъ Бутлерова, который ѣхалъ въ Москву повидаться съ родными. Причина, заставившая Бутлерова искать докторства въ Москвѣ, были перемѣщенія, которыя случились тогда въ Казанскомъ университетѣ. Клаусъ перешелъ въ Дерптскій университетъ, Зининъ въ медико-хирургическую академію и такимъ образомъ химія въ Казанскомъ университетѣ отсутствовала. Диссертацію Бутлерова факультетъ передалъ молодому профессору физики, который былъ докторъ вмѣстѣ и физики и химіи (тогда эта степень была еще нераздѣльна). Молодой докторъ былъ излишне строгъ къ диссертаціи Бутлерова и напалъ на нѣкоторые его теоретическіе взгляды, которые въ то время выходили уже изъ моды; такъ что Александръ Михайловичъ, не желая ее передѣлывать, рѣшился представить ее въ другой университетъ и въ немъ держать экзаменъ. Пріѣхавъ въ Москву, мы нѣсколько дней не могли найти себѣ пріюта по средствамъ. Ѣздили, рыскали по разнымъ гостинницамъ и, наконецъ, остановились въ гостинницѣ Шевалье, въ Газетномъ переулкѣ. Номеръ, который мы выбрали, былъ помѣстителенъ и за него назначили цѣну 3 рубля. Мы нашли это недорого. — по рублю въ сутки на человѣка. Но когда мы переѣхали, то хозяинъ набавилъ еще 50 к. въ сутки, какъ онъ выражался, «pour un matelas»; когда же за порцію котлеты съ насъ взяли 75 коп. и еще набавили по 50 к. за самоваръ, то мы опрометью бросились вонъ изъ этой обиральной гостинницы и пріютились въ плохенькихъ №№ у Пѣгова, на углу Цвѣтнаго бульвара и Самотёка. Тамъ мы занимали двѣ довольно просторныхъ комнаты, съ маленькой передней и одной большой двухспальной кроватью, на которой, мы спали вдвоемъ съ Бутлеровымъ, что было не совсѣмъ удобно.

Устроивъ наше житье бытье, мы, надѣвъ мундирные фраки, отправились представляться ректору Альфонскому. Это былъ человѣкъ, въ буквальномъ смыслѣ слова, величественный. Я думаю, что онъ даже и спать ложился въ бѣломъ галстукѣ и бѣломъ жилетѣ; а звѣзды вѣроятно никогда не сходили съ его вицмундирнаго фрака. Притомъ онъ и двигался величественно, не кланялся, а съ важностью кивалъ головой, которая вообще отличалась феноменальной неподвижностью. Въ Казани мы привыкли къ нашему такъ-же довольно величавому ректору Симонову, но ему было далеко до московскаго ректора. Принялъ онъ насъ милостиво, хотя не предложилъ сѣсть, благосклонно выслушалъ зачѣмъ мы пріѣхали, и, кивнувъ головой, кончилъ аудіенцію.

Черезъ нѣсколько дней въ первое воскресенье Бутлеровъ повезъ ему, на домъ, диссертацію и прошеніе о допущеніи его къ экзамену. Онъ принялъ его и жестоко распекъ. «Это вы должны подать мнѣ въ правленіи-съ, а не на дому, и вообще къ начальству не прилично являться по дѣламъ, съ прошеніями, въ праздничные и воскресные дни. Какъ это вы были въ университетѣ, а такихъ азбучныхъ вещей не знаете»? Бутлеровъ пріѣхалъ отъ него вполнѣ растерянный и сконфуженный. Въ первый же пріемный день онъ отправился въ правленіе и подалъ Альфонскому диссертацію и прошеніе.

Въ Москвѣ Бутлеровъ прожилъ до начала марта 1854 г. и большую часть времени проводилъ въ игрѣ на билліардѣ, въ театрѣ или у родственниковъ своей жены. Къ билліарду онъ получилъ пристрастіе еще въ Казани и въ особенности въ деревнѣ у своей тещи. Его шуринъ былъ также страстный игрокъ и оба они съ замѣчательнымъ соревнованіемъ и усердіемъ проигрывали иногда цѣлые вечера въ трактирѣ Пѣгова, на весьма плохенькомъ билліардѣ. Обѣдали мы почти постоянно въ Ново-Троицкомъ трактирѣ, на Варваркѣ, который славился тогда своими гомерическими порціями. Вечера Александръ Михайловичъ проводилъ большею частью въ семьѣ своего дяди Аркадія Тимоф. Аксакова. Семейство другаго дяди — Сергѣя Тимоф. — жило постоянно въ подмосковной деревнѣ, въ сельцѣ Абрамцевѣ, не далеко отъ Хотькова монастыря. Въ эту деревню мы втроемъ ѣздили на Святкахъ и тамъ въ первый разъ я познакомился съ добродушнымъ, патріархальнымъ и гостепріимнымъ семействомъ Сергѣя Тимоф. Аксакова и между прочимъ съ Константиномъ Аксаковымъ, который раза два заѣзжалъ къ намъ въ Москвѣ. Въ театръ насъ съ Бутлеровымъ привлекала Рашель, отъ которой сходили съ ума всѣ московскія барыни — Бутлеровъ также восторгался ей не мало..

Докторскій экзаменъ Александръ Михайловичъ выдержалъ блистательно и, защитивъ диссертацію, отправился въ Казань вмѣстѣ съ шуриномъ, а я остался въ Москвѣ и прожилъ тамъ до лѣта.

Въ теченіи зимъ 1854, 55 и 56 годовъ, я сдѣлался близкимъ человѣкомъ почти для всѣхъ членовъ семьи Александра Михайловича и въ особенности крѣпко полюбилъ его тещу — женщину съ прямымъ, открытымъ характеромъ и глубоко любящимъ, горячимъ сердцемъ. Она была моимъ искреннимъ, добрымъ другомъ. Цѣлые вечера я проводилъ въ этой семьѣ за чтеніемъ выдающихся произведеній текущей литературы. Почти все лѣто 1856 г. я прожилъ въ деревнѣ Александра Михайловича — Бутлеровкѣ, а подъ конецъ лѣта мы отправились вмѣстѣ съ нимъ и его женой въ Оренбургскую губернію въ деревню Яковлевну, принадлежащую его тещѣ.

Бутлеровка лежитъ вблизи Камы, въ самомъ благодатномъ черноземномъ углѣ Казанской губерніи. Въ деревенскомъ, небольшомъ, съ мезониномъ, деревянномъ домѣ Александра Михайловича тогда все еще было полно старинной жизнью Александровскаго времени. Отецъ Бутлерова — Михаилъ Васильевичъ — служилъ въ военной службѣ и участвовалъ въ походѣ 1814 года. Мебель въ домѣ была изъ корельской березы, а зеркала въ гостинной изъ краснаго дерева à l’empire, и на одномъ изъ подзеркальниковъ стояли бронзовые часы классическаго стиля. Передъ каминомъ былъ экранъ тоже изъ корельской березы съ вышитой гарусомъ картиной, изображавшей какого-то восточнаго всадника на бѣшеномъ конѣ. Въ небольшомъ кабинетѣ, съ балкономъ, мебель также была въ томъ же, простомъ, классическомъ стилѣ; было довольно много вещей точеныхъ отцомъ Бутлерова, и несессерчиковъ, пресъ-папье и картинокъ, вышитыхъ гарусомъ и бисеромъ матерью Бутлерова. Въ спальнѣ стоялъ довольно большой шкафъ съ книгами, преимущественно русскими. Тутъ было «Живописное Обозрѣніе» Плюшара, энциклопедическій лексиконъ, было два тома «Ста Русскихъ Литераторовъ» и разные сборники, сельскохозяйственные журналы и руководства. Все въ этомъ домѣ свидѣтельствовало о тихой, семейной деревенской жизни русскаго джентри.

Въ сторонѣ отъ дома, слѣва, былъ небольшой флигелекъ, въ которомъ помѣстили меня, а позади дома разстилался большой дворъ, обведенный службами и амбарами. За деревянной рѣшеткой выглядывалъ тѣнистый садъ, въ которомъ одна часть, ближайшая къ дому, была очень живописна. Почти прямо отъ воротъ шла довольно большая аллея изъ старыхъ искусственно искривленныхъ вѣтвистыхъ сосенъ. Эта вся часть кончалась высокимъ и крутымъ глинистымъ спускомъ или обрывомъ, возвышавшимся надъ прудомъ и небольшой рѣчкой, на противоположномъ берегу которой росъ тогда молодой смѣшанный лѣсокъ. Вся часть сада ближайшая къ входу, впослѣдствіи, была занята пчельникомъ.

Въ саду и въ окрестныхъ поляхъ водилось много тарантуловъ и я съ любовью занимался ихъ анатоміей и наблюденіями надъ ихъ жизнью и нравами. Александръ Михайловичъ, съ свойственнымъ ему увлеченіемъ, помогалъ мнѣ въ этомъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ меня занимало строеніе и жизнь пчелъ. Я тогда задумалъ обширный трудъ по ихъ анатоміи и по моей просьбѣ Бутлеровъ устроилъ для меня, въ залѣ своего деревенскаго дома, стеклянный улей, по модели, предложенной казанскимъ пчеловодомъ Клыковекимъ, и описанной мною въ Запискахъ Казанскаго Экономическаго Общества. Наблюденіе надъ жизнью пчелъ такъ сильно заинтересовало Бутлерова, что на слѣдующій годъ онъ завелъ нѣсколько ульевъ и съ этихъ поръ началъ постоянно уже заниматься раціональнымъ пчеловодствомъ. Въ виду той значительной и несомнѣнной пользы, которую принесъ Александръ Михайловичъ русскому пчеловодству, я имѣю право гордиться тѣмъ, что я первый привлекъ его къ занятію этимъ предметомъ. Но другъ мой не остался въ этомъ случаѣ у меня въ долгу, и если я что-нибудь сдѣлалъ для русской литературы, то первый толчекъ на этомъ поприщѣ и, такъ сказать, санкція была дана мнѣ Бутлеровымъ.

Разъ какъ-то зимой 1854 года, вечеромъ, онъ заѣхалъ ко мнѣ и спросилъ: «Что я дѣлаю?»

— А вотъ на дняхъ набросалъ нѣчто, маленькій кусочекъ. Хочешь прочту?

— Сдѣлай милость.

И я прочелъ ему набросанную картинку ночной жизни природы).

Бутлеровъ слушалъ, закрывъ глаза руками и поджавъ подъ себя ноги, и когда я кончилъ, онъ быстро взглянулъ на меня.

— Что жъ дальше?

— Ничего! Только.

— Эхъ, Николай! Надо бы тебѣ прочесть притчу о талантахъ… Какъ это все у тебя даромъ-пропадаетъ!…

И это сужденіе заставило меня крѣпко задуматься и серьезно приняться за научную популяризацію, а черезъ два года я началъ писать первый мой литературный разсказъ, который впрочемъ до сихъ поръ остался неоконченнымъ и ненапечатаннымъ.

Въ 1858 году мы опять разлучились съ Бутлеровымъ, почти на два года, но не переставали перебрасываться письмами. Въ этомъ году я уѣхалъ въ Москву, а Бутлеровъ собирался ѣхать за-границу. Я помню, написалъ ему горячее предостереженіе отъ увлеченія матеріалистическими взглядами, которые онъ, навѣрное, встрѣтитъ въ кругу западныхъ химиковъ. Въ тѣ счастливые годы я былъ вполнѣ славянофиломъ. Замѣчательно то, что я разстался вскорѣ съ этими убѣжденіями и перешелъ къ деизму, пантеизму и почти чистому матеріализму, отъ котораго отрезвили меня медіумическіе факты; а Бутлеровъ остался вѣренъ своимъ студенческимъ убѣжденіямъ. Разгадку этого неподвижнаго постоянства, мнѣ кажется, можно найти въ томъ, что Алекс. Михайл. очень рано встрѣтился съ фактами магнетизма, съ теоріей Месмера и даже съ фактами медіумизма. Это было въ семьѣ его родныхъ и въ семьѣ Аксаковыхъ (см. ниже, стр. 17), откуда вышло и его славянофильское воззрѣніе. Эти факты какъ разъ подоспѣли къ той умственно-метафизической работѣ, которая, рано или поздно, такъ или иначе, проходитъ въ головѣ каждаго думающаго человѣка. Къ этимъ фактамъ присоединились и другія вліянія, на которыя я укажу въ своемъ мѣстѣ.