РМ 1881 (ДО)

I.

Исканія правды.

Наиболѣе характерной и въ то же время наиболѣе живой и обновляющей струей въ нашемъ общественномъ развитіи за послѣдніе годы слѣдуетъ признать, безъ сомнѣнія, то общее стремленіе къ точному, серьезному и фактическому изслѣдованію народной жизни, которое охватило собою лучшую часть интеллигентнаго общества. Органы прессы, журналы, газеты, ученыя общества и частныя лица — всѣ сошлись въ этомъ общемъ стремленіи. Появилось не мало трудовъ, сборниковъ, матеріаловъ и наблюденій, имѣющихъ цѣлью выяснить условія жизни «многострадальнаго русскаго племени». Всѣ эти труды составляютъ, конечно, богатый вкладъ въ сокровищницу вашихъ общественныхъ знаній, вкладъ, громадное значеніе котораго не замедлитъ обнаружиться на нашемъ общественномъ развитіи, безъ сомнѣнія, самымъ благотворнымъ образомъ.

Все это такъ, — но тѣмъ не менѣе, всматриваясь внимательно въ результаты, достигнутые нами въ области изученія народнаго быта, разбираясь въ массѣ матеріаловъ, собранныхъ нами по этимъ вопросамъ, мы не можемъ не замѣтить нѣкотораго рода узкости взгляда и односторонности, съ которыми относились мы до сихъ поръ къ дѣлу изученія условій народной жизни. Пораженные видомъ народной бѣдности, періодическими голодами, громадными цифрами недоимокъ, вынужденными переселеніями и проч. и проч., мы кинулись изучать и изслѣдовать условія экономическаго положенія народа, высчитыватъ крестьянскій бюджетъ, количество платежей и налоговъ, лежащихъ на мужицкой «душѣ», количество скота, лошадей, овецъ, приходящихся на крестьянскій дворъ, изслѣдовать заработки и промыслы; позднѣе мы занялись изученіемъ поземельныхъ отношеній крестьянской общины и т. д.

Все это, конечно, какъ нельзя болѣе естественно и понятно. Универсальное значеніе экономическихъ условій въ общемъ строѣ жизни каждаго отдѣльнаго народа, тѣсная зависимость этого строя отъ состоянія матеріальнаго быта — все это идеи, которыя давнымъ-давно уже стали совершенно безспорной, избитой, азбучной истиной.. А тѣмъ болѣе, когда бѣдность народа доходитъ мѣстами до нищеты, до вырожденія и вымиранія, когда цѣлыя обширныя области, считавшіяся нѣкогда «житницами имперіи», подвергаются всѣмъ ужасамъ голода, то понятно, что вопросы чисто экономическаго характера неизбѣжно пріобрѣтаютъ преобладающее значеніе и сами собою выдвигаются на первый планъ. Но дѣло въ томъ, что остановиться только на этомъ, ограничиться изученіемъ только однихъ экономическихъ вопросовъ значило бы сдѣлать дѣло лишь на половину. Нельзя упускать изъ вида, что кромѣ нуждъ чисто матеріальныхъ, кромѣ запросовъ желудка, у народа существуютъ и другія потребности, неудовлетвореніе которыхъ отзывается на немъ также крайне болѣзненно и печально. Это потребности просыпающейся мысли, потребности чувства и сердца, жажда умственной, духовной дѣятельности. Съ другой стороны, нельзя забывать и той старой, истрепанной истины, что всякаго рода явленія текущей жизни, въ томъ числѣ и экономическія бѣдствія, съ ихъ голодовками, нищетою, вымираніемъ и проч. — всѣ они, безъ всякаго сомнѣнія, разумѣется, оставляютъ глубокіе, неизгладимые слѣды въ характерѣ народа, въ настроеніи его духа, вліяютъ на его энергію, на складъ и строй его воззрѣній, на развитіе въ немъ новыхъ вѣрованій, новыхъ ученій и т. п.

Между тѣмъ, эту-то именно сторону народной жизни мы совершенно упустили изъ виду, всецѣло отдавшись изученію крестьянскаго бюджета и хозяйства. Занявшись изслѣдованіемъ вопросовъ о томъ: въ чемъ живетъ мужикъ, сколько онъ получаетъ, сколько проживаетъ, что онъ ѣстъ, во что одѣвается, — мы совсѣмъ забыли справиться; что онъ думаетъ? во что онъ вѣритъ и во что не вѣритъ? Каковы его надежды, взгляды, его завѣтныя думы, желанія и стремленія, какъ онъ относятся къ тѣмъ или другимъ явленіямъ современной, скользящей мимо его жизни, какъ наконецъ отражаются на немъ разныя событія и условія окружающей жизни и т. д. и т. д....

Мнѣ незачѣмъ напоминать здѣсь исторію нашего знакомства съ бытомъ народа, такъ какъ она, безъ сомнѣнія, слишкомъ свѣжа у всѣхъ въ памяти. Всѣ помнятъ, конечно, услуги, сдѣланная въ этомъ отношеніи нашими славянофилами, помнятъ тѣ груды сборниковъ народныхъ пѣсенъ, былинъ, пословицъ, преданій, поговорокъ, сборниковъ, которые были единственнымъ результатомъ этого изученія; помнятъ затѣмъ «западниковъ», сведшихъ изученіе народной жизни на изслѣдованіе экономическаго быта народа и обогатившихъ литературу рядомъ прекрасныхъ изслѣдованій о производительныхъ силахъ и средствахъ народа..... Не смотря на то, духовная, нравственная жизнь народа осталась и, страшно сказать! — остается до сихъ поръ столь же мало извѣстною, какъ и сто лѣтъ назадъ…

Изъ всѣхъ проявленій умственной жизни русскаго народа, неимѣющихъ прямаго отношенія къ экономическимъ вопросамъ, до сихъ поръ удостоился систематическаго изученія лишь одинъ вопросъ, это именно — народное обычное право. Благодаря иниціативѣ Н. В. Калачова, русское географическое общество обратило вниманіе на необходимость изученія народныхъ юридическихъ обычаевъ и нѣсколько лѣтъ тому назадъ издало весьма подробную, прекрасно составленную программу для собиранія свѣдѣній по этому предмету. Безъ сомнѣнія, разработка этого вопроса имѣетъ большое серьезное значеніе для практической жизни, но опять таки ясно, конечно, само-собою, что остановиться на этомъ и опочить на лаврахъ — невозможно.

Необходимо обратить серьезное вниманіе и заняться тщательнымъ изученіемъ всѣхъ другихъ сторонъ, всѣхъ другихъ проявленій духовной, интеллектуальной жизни русскаго народа. Къ числу этихъ вопросовъ мы причисляемъ вопросъ о расколѣ или сектантствѣ. Скажемъ болѣе. Этому вопросу, въ виду его по истинѣ громаднаго значенія, мы отводимъ первое мѣсто среди другихъ вопросовъ интеллектуальной народной жизни.

Во избѣжаніе недоразумѣній, считаемъ необходимымъ замѣтить, что подъ словомъ расколь мы разумѣемъ совокупность всѣхъ вообще религіозно-бытовыхъ протестовъ и разномыслій русскаго народа. Такимъ образомъ, подъ именемъ раскола мы разумѣемъ не только расколъ старообрядства, но также и всѣ тѣ секты, которыя нашими духовными писателями называются обыкновенно «ересями» и которыя обыкновенно выдѣляются ими изъ понятія о расколѣ. Въ числу «ересей» духовные писатели, какъ извѣстно, относятъ во-первыхъ разныя мистическія секты въ родѣ хлыстовъ, скопцовъ и проч. и, во-вторыхъ, секты раціоналистическія, въ родѣ молоканства, духоборства, штунды и т. д.

Какъ бы ни относиться къ продуктамъ, выработаннымъ историческимъ ходомъ русской народной жизни, во всякомъ случаѣ нельзя не признать, что, съ одной стороны, крестьянская земельная община, а, съ другой, — расколъ составляютъ наиболѣе яркія и выразительныя явленія исторической жизни русскаго народа. Какъ земельная община является наиболѣе характернымъ выразителемъ экономической жизни русскаго народа, такъ точно расколъ представляетъ собою самое выдающееся, самое яркое явленіе умственной, нравственной, интеллектуальной жизни нашего народа.

Культурная, умственная жизнь каждаго народа начинается прежде всего въ сферѣ религіозныхъ вопросовъ, наиболѣе для него близкихъ и важныхъ. Пробудившаяся мысль начинаетъ подвергать критикѣ догматы, принятые нѣкогда безсознательно и усвоенные чисто механически. Но разъ началась повѣрка религіозныхъ тезисовъ, возникла потребность въ болѣе сознательной ассимиляцій ихъ, къ нимъ, въ сознаніи народа, всегда и неизбѣжно примѣшиваются всѣ тѣ соціальныя, бытовыя тенденціи и стремленія, до пониманія которыхъ онъ успѣлъ возвыситься, и которыя возникли въ немъ подъ вліяніемъ общаго строя окружающей его жизни.

Расколъ — это цѣлый религіозно-бытовой культъ, выработанный и созданный историческимъ процессомъ русской народной жизни. Въ немъ самымъ поразительнымъ образомъ перемѣшиваются идеи и стремленія чисто религіозныя съ вопросами и стремленіями чисто бытоваго, соціальнаго склада и характера, такъ что весьма часто бываетъ почти невозможно опредѣлить: гдѣ кончаются первые и гдѣ начинаются вторые. При этомъ въ однихъ сектахъ беретъ перевѣсъ элементъ религіозный, въ другихъ соціально-общественный; тѣмъ не менѣе присутствіе каждаго изъ обоихъ элементовъ неизбѣжно въ ученіи любой секты. Такъ было прежде, такъ и теперь, и только крайняя умственная близорукость можетъ утверждать, что наше современное сектантство представляетъ собою явленіе исключительно религіозное, чуждое всякихъ общественныхъ и бытовыхъ мотивовъ и стремленій.

Причины, обусловливающія развитіе сектантства, слишкомъ широко захватываютъ народную жизнь и коренятся и кроются въ ней гораздо глубже, чѣмъ обыкновенно думаютъ объ этомъ. Отсюда понятно, почему вопросъ о расколѣ неразрывно связывается не только съ вопросами, касающимися церкви, духовенства и школы, но также я со всѣми тѣми вопросами нашего общественнаго быта, которые относятся до правоваго и экономическаго положенія народа: — всѣ эти вопросы находятся въ прямой и тѣсной связи съ условіями, способствующими развитію сектантства, и отъ того или другаго практическаго разрѣшенія ихъ будетъ прямо зависѣть усиленіе или ослабленіе раскола. Къ сожалѣнію мысль эта до сихъ поръ еще не усвоена громаднымъ большинствомъ нашего образованнаго общества. Для многихъ, напримѣръ, можетъ показаться даже въ высшей степени странною мысль о томъ, что развитіе сектантства находится въ близкой и тѣсной зависимости отъ существованія въ народной жизни такихъ учрежденій, какъ паспортная система, подушная подать и т. п. А между тѣмъ идея эта безспорно вѣрна. Чрезвычайная разнородность основныхъ элементовъ, вызывающихъ и поддерживающихъ расколъ, является главною причиною, почему вопросъ о сектантствѣ не можетъ быть обсуждаемъ отдѣльно, самъ по себѣ, безъ отношенія его къ другимъ наиболѣе важнымъ и давно наболѣвшимъ вопросамъ нашей общественной жизни.

«Въ расколѣ, говоритъ Щаповъ, преимущественно проявилась своеобразная жизнь массы народа, жизнь религіозная и гражданская, жизнь умственная и нравственная».

«Кто хочетъ изучать характерныя черты великороссовъ, тотъ долженъ изучать ихъ у старовѣровъ» — говоритъ баронъ Гакстгаузенъ.

«Расколъ, — говоритъ Н. И. Костомаровъ, составляетъ крупное явленіе народнаго умственнаго прогресса».... По его словамъ, «въ нашей исторіи расколъ былъ едва-ли не единственнымъ явленіемъ, когда русскій народъ не въ отдѣльныхъ личностяхъ, а въ цѣлыхъ массахъ, безъ руководства и побужденія со стороны власти или лицъ, стоящихъ на степени высшей по образованію, показалъ своеобразную дѣятельность въ области мысли и убѣжденія».

Подъ вліяніемъ раскола складывается и развивается семейная домашняя жизнь многомилліонной массы сектантскаго населенія; подъ его вліяніемъ устанавливаются и регулируются взаимныя отношенія членовъ семьи между собою, привычки, взгляды, наклонности, вѣрованія. Расколъ обусловливаетъ и взаимныя отношенія своихъ приверженцевъ, какъ членовъ извѣстнаго общества, и всѣ наблюдатели народнаго быта указываютъ на замѣчательную солидарность, которая проявляется въ ихъ взаимныхъ отношеніяхъ, и которой такъ часто не достаетъ въ кругу ихъ православныхъ собратьевъ. Наконецъ расколъ оказываетъ вліяніе и на матеріальное состояніе своихъ послѣдователей, чему нагляднымъ доказательствомъ можетъ служить общеизвѣстный фактъ ихъ гораздо большаго экономическаго благосостоянія.

«Расколъ расшевелилъ спавшій мозгъ русскаго человѣка», — я говоритъ г. Костомаровъ. Какъ бы то ни было, но не подлежитъ сомнѣнію, что народная мысль проснулась и ищетъ выхода, ищетъ удовлетворенія. Страстно, порывисто рвется она изъ вѣковаго мрака и умственной неподвижности къ свѣту, свободѣ и простору. Эти порыванія мысли, — какъ увидимъ далѣе, — всего ярче отражаются въ нашемъ сектантствѣ.

Правда, скудны и бѣдны, бѣдны до крайности наши свѣдѣнія обо всемъ, что касается до сферы «народной мысли». Оторванные отъ народа, прикованные къ своимъ кабинетамъ, канцеляріямъ, библіотекамъ, конторамъ, архивамъ, мы лишены возможности непосредственно слѣдить за проявленіями и движеніями коллективвой мысли народной массы. Объ этомъ мы судимъ лишь по тѣмъ отрывочнымъ, случайнымъ свѣдѣніямъ и извѣстіямъ, которыя появляются по временамъ въ нашей печати.

Кто, читая газеты, не усвоилъ себѣ похвальной привычки «пропускать мимо» извѣстія, идущія изъ «нутра Россіи», изъ уѣздныхъ захолустьевъ, изъ селъ и деревень, — тотъ навѣрное не разъ задумывался надъ сообщеніями о появленіи различныхъ новыхъ сектъ то въ той, то въ другой мѣстности. И трудно не задуматься. Передъ нашими глазами, въ глубинѣ народной массы происходитъ нѣчто необычайное, нѣчто загадочное и вмѣстѣ глубоко знаменательное, съ чему однако никто, повидимому, не считаетъ нужнымъ отнестись душевно, искренно, съ серьезнымъ чувствомъ и съ горячимъ желаніемъ помочь дѣлу.

Мы видимъ, какъ всюду непрерывно возникаютъ все новыя и новыя секты, толки и ученія. Въ этихъ ученіяхъ, на ряду съ различными странными, смѣшными и нелѣпыми выводами, порожденными вѣковымъ невѣжествомъ и гнетомъ, вы то и дѣло встрѣчаете чистыя, гуманныя, высокія идеи, которыя невольно приковываютъ къ себѣ все ваше сочувствіе, всѣ ваши симпатіи. Впечатлѣніе это усиливается еще болѣе при мысли, что до этихъ идей додумывались не ученые богословы и не философы, прошедшіе университетскіе и академическіе курсы, а какіе нибудь «темные», «сѣрые люди», исконные обыватели селъ и деревень, въ родѣ какого нибудь Семена Матвѣева Уклеина или Михаила Акинфіева Попова и т. п.

Мы не будемъ говорить здѣсь о первоначальныхъ причинахъ, вызвавшихъ расколъ въ нашей жизни, такъ какъ вопросъ этотъ вполнѣ достаточно уже выясненъ нашей литературою. Извѣстно, что "политико-религіозныя партіи въ Россіи появляются одновременно съ отмѣною земскихъ народныхъ правъ, начавшеюся при Дмитріѣ Донскомъ. Собственно же расколъ совпадаетъ, по своему появленію, съ полною отмѣною земскихъ правъ, завершенною окончательнымъ закрѣпленіемъ крестьянъ при Алексѣѣ Михаиловичѣ. Расколъ въ своемъ происхожденіи является протестомъ народа противъ поглощенія его правъ центральною властью. При самомъ рожденіи своемъ онъ заявилъ, что и церковь, и правительство должны быть народныя, должны не вводить новыхъ обычаевъ, не требуемыхъ народомъ и когда онъ былъ проклятъ соборомъ и казненъ въ лицѣ Никиты, Аввакума, стрѣльцовъ и соловецкихъ бунтовщиковъ, — «онъ, въ свою очередь, проклялъ власть, правительство, съ его духовенствомъ, съ его „казенной церковью“, ушелъ въ скиты и сталъ проповѣдывать ненависть въ ненароднымъ началамъ».

«Всѣ бунты донскихъ козаковъ въ концѣ XVII вѣка были вмѣстѣ и бунтами раскольниковъ. Съ Дона буйные козаки-раскольники откликались на мятежный зовъ поморскихъ раскольниковъ и шли возмущать соловецкихъ монаховъ противъ правительства». «Воры сотники съ товарищи, — читаемъ въ дѣлѣ о соловецкомъ бунтѣ, про великаго государя говорили такія слова, что не только написать, но и помыслить страшно».

«Стрѣльцы, нехотѣвшіе разстаться съ своимъ старымъ полугражданскимъ бытомъ, стали подъ знамя Никиты Пустосвята также не изъ-за сугубой аллилуіи и не за двуперстный крестъ: «се явно, говоритъ п. Іоакимъ, что ради возмущенія противъ государя сія сотвориша». При Петрѣ Великомъ раскольники неоднократно подкидывали пасквили и памфлеты противъ монархической власти Петра. Такія же точно подметныя письма появлялись и послѣ смерти Петра.

Народъ оттолкнулъ нововведенія, которыя навязывала ему власть, потому что они ничего не давали ему, кромѣ страшнаго гнета, непосильныхъ податей, подушныхъ записей, «даней многихъ», «давей тяжкихъ», солдатчины, рекрутства, паспортовъ и т. п. Народъ сталъ за старину, потому что тамъ, въ этой старинѣ, онъ видѣлъ волю и просторъ, тамъ не давили его ни подушными данями, ни паспортами, ни чрезмѣрными рекрутскими наборами. Наконецъ, всѣ эти нововведенія и реформы, начатыя Никономъ и законченныя Петромъ, кореннымъ образомъ нарушили тѣ отношенія, какія издавна существовали между народомъ и церковью, между прихожанами и священникомъ. Дѣло въ томъ, что прихожане церкви на Руси издавна привыкли видѣть въ своемъ священникѣ выборнаго, излюбленнаго человѣка. Въ концѣ XIV столѣтія міряне судили своихъ священниковъ даже въ церковныхъ дѣлахъ. Прихожане ставили такого священника, «какой имъ былъ больше по душѣ». «При выборѣ священника общиною писался „излюбъ“. Это была избирательная грамота, подъ которою подписывались избиравшіе священника. Кромѣ того, извѣстно, что въ домосковскую старину Новгородъ обходился иногда въ своихъ церковныхъ дѣлахъ безъ благословенія іерархическихъ властей. Новгородскіе владыки Арсеній и Ѳеодосій не были вовсе посвящены высшею церковною властью: народный выборъ, очевидно, значилъ болѣе въ глазахъ новгородцевъ, чѣмъ митрополитское или патріаршее посвященіе. Даже еще въ началѣ XVII в. въ средней Россіи выбирали священниковъ; въ Псвовѣ же и по сосѣдству съ нимъ, еще въ 1685 году, 160 церквей были въ рукахъ крестьянъ, непризнававшихъ архіереевъ и отдававшихъ церкви священникамъ, кто меньше возьметъ руги (годоваго содержанія). На церковь прихожане смотрѣли въ старину, какъ на свою собственность».

Въ этотъ же періодъ, и даже позднѣе, жители Поморья часто обходились вовсе безъ священника. Такъ, г. Н. Барсовъ говоритъ, что, не имѣя возможности часто посѣщать свою приходскую церковь, за отдаленностью ея, жители поморскаго края ограничивались тѣмъ, что устроивали часовни, въ которыхъ всѣ службы, кромѣ литургіи, совершалъ кто-либо изъ простолюдиновъ. Такимъ образомъ, въ сѣверномъ поморьѣ жители-міряне легко привыкли къ участію въ дѣлахъ церковныхъ; вопросы и дѣла церковные стали считать дѣломъ столько же мірскимъ, земскимъ, сколько и духовнымъ. Частныя сельскія общины, напримѣръ въ смутную эпоху, по согласію своихъ земскихъ совѣтовъ, дѣлали для себя извѣстныя распоряженія, установляли религіозныя заповѣди и узаконенія. Когда затѣмъ постановленіями церковной власти прежнее поставленіе поповъ изъ земскихъ людей, крестьянъ и даже рабовъ признано преступленіемъ, изданы строгіе указы о ставленникахъ, — тогда духовенство начало терять нравственную силу и вліяніе на земство въ поморскомъ краѣ, а земство стало обособляться отъ духовенства и церкви, стало предаваться больше вліянію своихъ «грамотниковъ, чѣмъ поповъ», законнопоставленныхъ.

Всѣ реформы, измѣнившія древне-русскіе народные порядки, произошли около времени Никона, и онъ особенно способствовалъ этой перемѣнѣ, такъ что «приходъ становится со времени Никона чѣмъ-то въ родѣ духовно-правительственнаго участка».

Съ этого момента порывается связь, существовавшая между народомъ и церковью, возникаетъ рознь между народомъ и духовенствомъ, рознь, которая съ теченіемъ времени все ростетъ, все усиливается. Народъ начинаетъ считать православіе «казенною вѣрой» и массами уходитъ въ расколъ.

— Ваша православная вѣра, говорилъ одинъ безпоповецъ И. С. Аксакову, изучавшему расколъ въ Ярославской губерніи, — есть вѣра казенная, гражданская, не на живомъ, искреннемъ убѣжденіи основанная, а служащая однимъ изъ орудій правительству для поддержанія порядка.

Выборное начало легло въ основу большей части учрежденій, существующихъ въ средѣ раскольниковъ. Разныя духовныя лица, въ родѣ начетчиковъ, наставниковъ, поповъ, «старшихъ братьевъ» и т. п., всегда и неизмѣнно выбираются у нихъ общиною. Одинъ изъ главныхъ доводовъ, приводимыхъ сектантами противъ православныхъ священниковъ, заключается въ томъ, что эти послѣдніе не избираются своимъ приходомъ, а назначаются свыше, помимо всякаго участія прихожанъ. «Ставленники!» — говорятъ они съ презрѣніемъ о православныхъ священникахъ.

— Нынѣ-то, говорилъ шенкурскій крестьянинъ Василій Paraтинъ (безпоповецъ), дошло такое время, что архіереи посылаютъ поповъ, какихъ вздумаютъ, не разбирая, хорошъ или нѣтъ для мірянъ. А въ прежнее-то время, какъ поскажутъ старики, — поповъ-то выбирали сани міряне, также и архіереевъ. Поэтому и мы теперь общимъ голосомъ тоже выберемъ себѣ какого-ли получше старика, который креститъ и каетъ не хуже иного попа.

Раскольники называютъ синодъ не помѣстнымъ соборомъ, а присутственнымъ мѣстомъ. Они оскорбляются тѣмъ, что наши архіереи подписываются «кавалерами», и иронически замѣчаютъ, что къ нимъ правильнѣе было бы обращаться съ титуломъ «превосходительства», нежели преосвященства. Они указываютъ на то, что епископы доставляются по царскому указу, а не по избранію духовнаго собора, что епископы у насъ чиновники, а не пастыри.

Кромѣ массы лицъ, окончательно порвавшихъ всякую связь съ господствующею церковью и ушедшихъ въ расколъ, повсюду можно встрѣтить множество людей, не вступившихъ еще ни въ какую особенную секту, но въ то же время вполнѣ равнодушныхъ съ церкви. Они не ходятъ въ церковь, не причащаются и только изрѣдка исповѣдываются, чтобы быть записанными по духовнымъ росписямъ бывающими у исповѣди. "Въ 14 приходахъ 1-го стана Ярославскаго уѣзда, изъ 17, 930 прихожанъ, бывающихъ у причастія только 4,300 человѣкъ.

«Во многихъ селеніяхъ, говоритъ чиновникъ-изслѣдователь Арнольди, — видно совершенное равнодушіе къ вѣрѣ. Въ приходѣ села Коробова, Костромскаго уѣзда, числится 1,320 душъ, изъ которыхъ, по словамъ священника, можно подозрѣвать въ расколѣ не болѣе 10 человѣкъ; между тѣмъ въ праздникъ Покрова Богородицы у обѣдни было только три лица изъ всего прихода». Тоже и во многихъ другихъ приходахъ. «Въ приходѣ села Сельца 684 д., изъ нихъ не бываетъ на исповѣди 523 д., кромѣ раскольниковъ. Въ приходѣ села Самети изъ 1,948 д. не бываетъ у исповѣди до 1,400 д. Подобная пропорція относится почти ко всей губерніи. Въ приходѣ села Уреня числится 5,662 д.; между тѣмъ въ большіе праздники въ церкви бываетъ не болѣе 4 или 5 человѣкъ». «Въ Кологривскомъ уѣздѣ, говоритъ другой изслѣдователь, Брянчаниновъ, — нѣтъ раскола, но народъ равнодушенъ къ вѣрѣ (оффиціальной), и церкви большею частію бываютъ пусты». «Когда при производствѣ слѣдствія въ Ярославскомъ уѣздѣ, Красносельскомъ приходѣ, сообщаетъ графъ Стенбокъ, — я былъ удивленъ, что крестьяне, называя себя православными, уклоняются отъ причастія, и недоумѣвалъ какія тому причины, то одинъ изъ тайныхъ раскольниковъ, крестьянинъ деревни Кетова, Яковъ Батыевъ, объяснилъ мнѣ откровенно, что кто все „колеблющіеся“, изъ которыхъ съ каждымъ годомъ многіе переходятъ въ какую-нибудь раскольническую секту». На вопросъ мой: отчего же происходитъ это равнодушіе? Онъ чистосердечно отвѣчалъ: «Оттого, что попы стали всѣмъ ужъ черезъ-чуръ не любы».

О слабыхъ сторонахъ и разнаго рода недостаткахъ нашего духовенства довольно много писалось въ нашей литературѣ, поэтому мы не будемъ распространяться здѣсь на эту тему. Замѣтимъ только, что фактъ существованія крайне ненормальныхъ отношеній между народомъ и духовенствомъ не можетъ подлежать никакому сомнѣнію. Въ народѣ живетъ и держится цѣлая масса пословицъ, поговорокъ и т. п., отчетливо характеризующихъ эти отношенія. «Поповскіе глаза завидущи, поповскія руки загребущи», «попъ деретъ съ живаго и съ мертваго». «Попъ, что ни говоритъ, а все въ карманъ глядитъ», и т. д. до безконечности.

И такъ, церковь ни удовлетворяетъ народа. Не удовлетворяетъ его и наша, такъ называемая, народная школа. Сухой, бездушный формализмъ свилъ прочное гнѣздо и въ школѣ, и въ церкви. Прежде, 20—30 лѣтъ тому назадъ, у насъ почти не существовало ни народной школы, ни народныхъ учителей. Затѣмъ, хотя и появились и школы, и учителя, но.... кону неизвѣстно, что это были за школы, что это были за учителя. Послѣдніе являлись какими-то общественными паріями, какими-то жалкими, безправными, униженными существами, подавленными безчисленнымъ множествомъ всевозможнаго начальства, наблюдающаго, контролирующаго, надзирающаго и проч. и проч. Преподаваніе было стиснуто въ сухую, сдавленную въ узкія, казенныя рамки программу; всякое уклоненіе отъ этой программы, каждая попытка расширить ее обыкновенно перетолковывалась въ смыслѣ неблагопріятномъ для учителя, для его «благонадежности», и почти всегда навлекала на него серьезныя непріятности. Надзирающія начальства заботились только объ охраненіи какой-то чисто внѣшней, фиктивной и ложной благонамѣренности. При посѣщеніи школъ, они прежде всего спѣшили сдѣлать обыскъ училища: съ извѣстнымъ, пресловутымъ «спискомъ книгъ, допущенныхъ для употребленія въ народныхъ училищахъ» въ рукахъ, они перерывали жалкія, тощія школьныя библіотечки, причемъ всякую книжку, незначущуюся въ «спискѣ», какъ бы ни была она невинна сама по себѣ, — ожидало немедленное ауто-да-фе.

При такихъ условіяхъ положеніе учителя народной школы являлось настолько неустойчивымъ, что не только какой-нибудь исправникъ или становой, но даже любой волостной писарь, любой урядникъ могъ легко добиться смѣщенія того или другаго учителя или учительницы, которые почему-нибудь не нравились его особѣ. Достаточно было анонимнаго доноса, построеннаго по извѣстному, излюбленному шаблону, чтобы навлечь на учителя серьезное подозрѣніе, придирки, притязанія, а нерѣдко и предложеніи подать въ отставку «по прошенію». Можно-ли удивляться послѣ этого, что люди развитые, проникнутые горячимъ желаніемъ помочь народу въ дѣлѣ его развитія и образованія, мирившіеся во имя этой цѣли съ тяжелымъ и труднымъ положеніемъ учителя народной школы, мало-по-малу принуждены были совсѣмъ отказаться отъ этого поприща. И вотъ въ народные учителя пошла бездарность, ограниченность, «убоявшаяся бездны премудрости», пошли люди, оказавшіеся негодными ни на какомъ другомъ поприщѣ.... Можно-ли удивляться послѣ этого, что народъ отвертывается отъ школы, точно также какъ отвернулся онъ отъ церкви. И тамъ, и здѣсь онъ видитъ лишь мундиръ, схоластику и педантизмъ.... А въ немъ говоритъ кровь, въ немъ сердце говорятъ. Душа его о чемъ-то болѣетъ, о чемъ-то проситъ. Ему хочется быть хорошимъ человѣкомъ, хочется видѣть вокругъ себя довольныхъ, счастливыхъ людей; это тянетъ въ писанію.

Въ вѣчныхъ поискахъ за «правой вѣрою», за духовной, умственной пищею, народная мысль мечется изъ стороны въ сторону, нерѣдко попадая изъ одной крайности въ другую… Прислушайтесь въ сектантскимъ «стихамъ» или пѣснямъ и вы поймете эту тоску, это томленіе о духовной дѣятельности. Вотъ, напримѣръ, что поютъ безпоповцы:

«Душа пищи своей дожидается,

«Душѣ надо, жажду утолити,

«Потщиса душу свою гладну не оставити»....

Еще сильнѣе, еще замѣтнѣе бьетъ эта жилка въ ученіи такъ-называемыхъ «духовныхъ христіанъ». Вотъ эта-то неудовлетворенная, страстная жажда духовной умственной дѣятельности, жажда нравственныхъ, человѣческихъ впечатлѣній толкаетъ народъ въ расколъ и заставляетъ его создавать новыя ученія, секты и толки. Отсюда намъ будетъ понятно, почему въ расколъ идутъ люди наиболѣе одаренные духовными талантами, наиболѣе способные и даровитые. Кстати припомнимъ, что почти всѣ наши дѣятели, вышедшіе изъ народной крестьянской среды и снискавшіе себѣ историческую извѣстность, непремѣнно побывали въ расколѣ. Такъ было съ геніальнымъ «архангельскимъ мужикомъ» Ломоносовымъ, то же было съ Посошковымъ и многими другими менѣе извѣстными.

Такъ было прежде, такъ и теперь. Сектантство представляетъ собою обширное поле для свободной умственной дѣятельности, и потому тѣ личности изъ народа, которыя жаждутъ приложить свои силы съ трудамъ умственнымъ и къ которымъ можно примѣнить слова поэта:

«Духовной жаждою томимы» —

обыкновенно идутъ въ расколъ. Здѣсь они находятъ цѣлыя общества людей начитанныхъ, по своему развитыхъ, обширныя библіотеки, читателей, издателей, переписчиковъ, собесѣдованія и всѣ пособія для свободнаго общенія мысли и слова.

Религіозная и умственная неудовлетворенность заставляетъ на: родъ чутко прислушиваться ко всему, что, по его мнѣнію, такъ или иначе, можетъ помочь ему въ его вѣчныхъ исканіяхъ «правой вѣры», въ его постоянныхъ заботахъ о «спасеніи души». Вотъ онъ идетъ къ штундистамъ и, терпѣливо просиживая цѣлыя ночи, жадно слушаетъ ихъ рѣчи. Попадаетъ онъ и къ хлыстамъ, и прыгунамъ, и здѣсь, на ихъ бѣшеныхъ радѣніяхъ, подъ вліяніемъ якобы нисшедшихъ духовъ, ломается и кружится до потери сознанія, до изступленія, до общаго, хроническаго разстройства организма. Петербургскій рабочій людъ прослышалъ, что гдѣ-то на Гагаринской набережной, не то «генералъ», не то какой-то новый пророкъ толкуетъ о вѣрѣ, говоритъ о спасеніи души, самъ споритъ, доказываетъ, — и вотъ толпы сѣраго люда робко подходятъ къ квартирамъ, въ которыхъ происходятъ чтенія (на Петербургской сторонѣ, на Пескахъ и проч.), внимательно слушаютъ они эти туманныя, фразистыя проповѣди, напряженно вдумываются въ каждое слово ихъ и нерѣдко предлагаютъ проповѣднику такіе вопросы, которые несомнѣнно обличаютъ серьезную работу мысли.

Просыпается мысль человѣка, и вотъ, мало по малу, различные вопросы начинаютъ шевелиться, начинаютъ подниматься въ его мозгу, требуя рѣшенія, примиренія. Является способность къ анализу, способность къ критикѣ. Исходной точкой служитъ, разумѣется, священное писаніе. Библія и евангеліе говорятъ одно, а жизнь.... А въ жизни кругомъ, вездѣ и повсюду, на каждомъ шагу столько грѣха, обидъ, прижимки, неправды.

Можно привести множество фантовъ, несомнѣнно доказывающихъ, что какъ этотъ разладъ, такъ и вообще разныя темныя стороны нашей гражданской, общественной жизни чувствуются и сознаются сектантами весьма ясно и опредѣленно. Да и можетъ-ли быть иначе? Кому, какъ не имъ, больше всего доставалось (достается и теперь, хотя, конечно, не въ такой силѣ) отъ насилій и произвола мѣстныхъ властей? Развѣ они не на собственной шкурѣ вынесли всѣ тѣ безчисленныя преслѣдованіи, поборы, взятки, придирки и всякаго рода насилія, которыя такъ долго практиковались мѣстными властями надъ сектантами?

Въ раскольнической литературѣ есть въ высшей степени интересный документъ, — это сатирическая просьба на разныхъ мѣстныхъ властей, на ихъ несправедливости и насилія. Къ сожалѣнію, документъ этотъ сохранился лишь въ видѣ отрывка. Вотъ онъ:

«Всепресвѣтлѣйшій и милостивый Творецъ,

Создатель небесныхъ и словесныхъ овецъ!

Просимъ мы слезно, нижайшія твари,

Однодворцы и экономическіе крестьяне,

О чемъ, тому слѣдуютъ пункты:

1) Не было въ сердцахъ нашихъ болѣсти,

Когда не раздѣлены были мы на волости;

И всякому крестьянину была свобода,

Когда управлялъ нами воевода,

Тогда съ каждаго жила

По копѣйки съ души выходило.

2) А какъ извѣстно всему свѣту,

Что отъ исправника и секретаря житья нѣту,

По наукѣ ихъ, головы и сотскіе — воры,

Поминутно дѣлаютъ поборы,

Поступаютъ съ нами безчеловѣчно,

Чего не слыхать было вѣчно.

Прежде тиранили, ненавидя Христовой вѣры,

А сіи мучатъ, какъ не дашь денегъ или овса мѣры.

Всѣ наши прибытіи и доходы

Потребляютъ земскому суду на расходы.

3) Суди насъ, Владыко, по человѣчеству,

Какіе же слуги будемъ мы отечеству?

До крайности дошли, что нечѣмъ и одѣться,

Въ большіе праздники и разговѣться.

Работаемъ, трудимся до поту лица,

А не съѣдимъ въ Христовъ день куринаго яйца;

Ядимъ мякину, обще съ лошадьми....

А какъ придетъ весна,

То жены наши начнутъ ткать красна

Исправнику, секретарю и приказнымъ,

Чтобъ не быть бабамъ нашимъ празднымъ;

Съ каждаго домишку

Берутъ по полпуду льнишку,

И сверхъ того для своей чести

Собираютъ по полфунту овечьей шерсти;

Даже со двора по мотку нитокъ,

Каковъ бы ни былъ нашъ пожитокъ.

И какъ они въѣзжаютъ,

То плутъ — десятскій съ сотскимъ изъ дому всѣхъ выгоняютъ,

А тѣхъ только оставляютъ, которыя помоложе.

Да ужъ и говорить о томъ непригоже!

Пріѣзды ихъ весьма для васъ обидные,

Тебѣ, Владыко нашъ, Самому очень видные.

Просимъ мы тебя слезно, простирая руки, —

Какъ нынѣ страждутъ адамовы внуки,

Отъ властителей такихъ велика намъ бѣда —

Избавь насъ, Господи, отъ земскаго суда! *)

)"Православный собесѣдникъ." Статья Вескинскаго: «Странники или бѣгуны въ русскомъ расколѣ».

Въ духовныхъ стихахъ безпоповцевъ встрѣчаются рѣзко выраженные взгляды этихъ сектантовъ на разные недостатки нашего гражданскаго порядка вещей, на разныя темныя стороны нашего соціально-общественнаго строя.

Пришли времена лютыя,

Пришли годы тяжкіе.

Не стало вѣры истинныя,

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Погибла вѣра христіанская;

Стали у насъ судіи неправедные,

Пастыри при церквахъ запоицы и піяницы,

Отягощали люди даньми тяжкими.... *)

) Сборникъ русскихъ духовныхъ стиховъ. Изд. Кожанчикова. С.-Петерб. 1860 года.

Или вотъ, напримѣръ, «стихъ», записанный И. С. Аксаковымъ, при изученіи имъ секты бѣгуновъ въ Ярославской губерніи.

«Не могу пребыть безъ рыданія!

До конца тлѣеть благочестіе;

Процвѣтаетъ нынѣ все нечестіе:

Духовный законъ съ коренія ссѣченъ,

Чинъ священническъ сребромъ весь плѣненъ,

Законъ градской въ конецъ истребленъ

Въ мѣсто законовъ водворилось беззаконіе,

Лихоимцы всѣ грады содержатъ,

Немилосердые въ градахъ первые,

На мѣстахъ злые приставники!

Духъ антихристовъ возвѣя на насъ....

Не могу пребыть безъ рыданія!… *)

) «Русскій Архивъ» 1866 г.

Какая мрачная картина! Но кто скажетъ, что она невѣрно и утрированно изображаетъ собою порядки той тяжелой поры, конецъ которой положили реформы нынѣшняго царствованія?… Но какъ не велики по идеѣ эти реформы, тѣмъ не менѣе — по весьма многимъ причинамъ — они не могли, разумѣется, вырвать съ корнемъ изъ нашей жизни все то зло, что вѣками накопилось въ ней. «Дѣло вѣковъ исправлять не легко!»… И хотя давно сложилась приведенная нами пѣсня, но она и до сихъ поръ съ любовію поется сектантами, особенно въ далекихъ, глухихъ мѣстамъ нашей родины, гдѣ еще сильны и крѣпки старые порядки, съ ихъ произволомъ мѣстныхъ властей, произволомъ, который особенно тяжело ложится на сектантское населеніе.

Въ одной изъ прежнихъ статей нами довольно подробно были выяснены главныя причины тяжелаго положенія сектантовъ. Эти причины заключаются, во-первыхъ, въ отсутствіи гласнаго и точнаго закона, который бы обезпечивалъ ихъ спокойное существованіе, гарантируя ихъ частную, интимную жизнь отъ постороннихъ вторженій и посягательствъ, и, во-вторыхъ, въ крайней неопредѣленности нашего законодательства о сектантахъ, въ особенности же по вопросу о подраздѣленія сектъ на болѣе и менѣе вредныя. Благодаря этой неопредѣленности, мѣстная администрація имѣетъ полную возможность послѣдователей любой секты причислить съ особенно вреднымъ и сообразно этому направить свои дѣйствія.

Послѣдствія такого порядка вещей достаточно извѣстны. О нихъ много говорилось въ нашей печати, и потому — нужно-ли еще разъ напоминать объ этомъ?… Запечатанныя часовни, раззоренные скиты, разогнанные по лицу земля скитники и скитницы, — дряхлые, бездомные старики и старухи, — постоянные, непрерывные набѣги на дома сектантовъ, обыски, аресты старинныхъ книгъ и иконъ, безконечный рядъ процессовъ со множествомъ лицъ, обвиненныхъ въ разныхъ «совращеніяхъ», тюремныя заключенія за постройку часовни, за отпечатаніе невиннѣйшей старинной рукописи, какой-нибудь четьминеи, лишенія правъ, ссылки, безконечныя этапныя скитанія, конвои, кандалы, пожизненныя монастырскія заточенія — вотъ эти послѣдствія.

Поэтому нѣтъ ничего удивительнаго, что и теперь среди сектантовъ. продолжаютъ появляться стихи, подобные только что приведеннымъ нами. На сѣверѣ, напримѣръ, пользуется теперь большою популярностью среди старообрядцевъ-безпоповцевъ слѣдующій стихъ, очевидно недавняго происхожденія.

«Грѣхъ скончался (т. е. нынѣ уже ничто не считается за грѣхъ), правда, какъ свѣчка, сгорѣла, искренность спряталась, правосудіе въ бѣгахъ, добродѣтель ходитъ по міру, истина погребена въ развалинахъ неправды, вѣра въ Іерусалимѣ, надежда съ якоремъ на днѣ въ морѣ, честность вышла въ отставку, вѣрность на вѣсахъ у аптекарей, кротость въ дракѣ и на съѣзжей, законъ у сенаторовъ на пуговицахъ.... терпѣніе хочетъ лопнуть!»

Стихъ этотъ носитъ названіе: «истинный духъ нынѣшній времени»; онъ съ буквальною точностью записанъ нами въ деревнѣ Царево-Лявленской волости, Архангельскаго уѣзда, со словъ крестьянина Василья Тимофеевича Карбасникова, считавшагося въ теченіи долгаго времени однимъ изъ главныхъ начетчиковъ въ средѣ архангельскихъ старообрядцевъ-безпоповцевъ. Теперь ему около 80 лѣтъ, я видѣлъ его въ прошломъ году — дряхлымъ, слѣпымъ старикомъ.

Стихъ этотъ, повторяемъ, безъ сомнѣнія недавняго происхожденія, но какъ много общаго замѣчается въ немъ съ приведеннымъ выше стихомъ прежняго, дореформеннаго времени. Та же скорбь объ отсутствіи правды въ жизни, тѣ же горькія жалобы на беззаконіе властей, на отсутствіе правосудія, кротости, честности въ правящихъ классахъ, та же мрачная безнадежность въ будущемъ. Только послѣдняя фраза въ этомъ новомъ стихѣ звучитъ какимъ-то новымъ особеннымъ чувствомъ; что-то въ родѣ вынужденной угрозы слышится въ заключительныхъ словахъ стиха: «терпѣніе хочетъ лопнуть!»

При самомъ появленіи раскола власть захотѣла покончить съ нимъ крутыми, суровыми мѣрами. И вотъ кровь полилась рѣкой. Всѣ первые вожаки и предводители раскола умерли на плахѣ, сгорѣли въ срубахъ, исчахли въ заточеніяхъ. Безпощадныя пытки, безчисленныя, мучительныя казни слѣдуютъ длиннымъ, безпрерывнымъ рядомъ. Раскольниковъ ссылали, заточали въ тюрьмы, казематы и монастыри, «пытали и жми огнемъ на крѣпко», сѣкли плетьми «нещадно», рвали ноздри, вырѣзывали языки, рубили головы на плахахъ, клещами ломали ребра, кидали въ деревянныя клѣти и, заваливъ тамъ соломою, сожигали, голыхъ обливали холодною водой и замораживали, вѣшали, сажали на колъ, четвертовали, выматывали жилы.... словомъ, все, что только можно изобрѣсти человѣческое звѣрство для устрашенія, паники и террора, — все было пущено въ ходъ.