ОЗ 1881 (ДО)

СИРОТСКАЯ ДОЛЯ.

РАЗСКАЗЪ

Болеслава Пруса.

(Съ польскаго).

I. Ясь уѣзжаетъ къ роднымъ.

Ты упрекаешь меня, мой другъ, въ страсти описывать горе добродѣтельныхъ людей и продѣлки мошенниковъ; кромѣ того, ты говоришь, что я люблю предаваться пессимизму. Но объясняется это просто оригинальничаньемъ. Въ сущности, я самъ не вѣрю тому, что пишу. Міръ — океанъ счастія; это всѣмъ извѣстно. Всѣ, кто плаваетъ по немъ, очень довольны и имѣютъ на это полное основаніе. Что многіе захлебываются, а нѣкоторые тонутъ — это не аргументъ.

Руководствуясь этимъ соображеніемъ, я рѣшился стать оптимистомъ. Это не трудно: стоитъ только, встрѣчаясь съ фактами, переходить на другую сторону улицы.

Вотъ и въ настоящую минуту — развѣ мы не блаженствуемъ? Холодно, правда, но только на нашемъ полушаріи. Въ другихъ странахъ климатъ умѣренный, а есть даже такія, гдѣ такъ жарко, что жители могутъ печь хлѣбъ прямо на солнцѣ, конечно, если у нихъ есть мука. Впрочемъ, и холодъ не лишаетъ людей пріятнаго расположенія духа. Дровяникъ радуется, что дѣла его идутъ хорошо; паукъ въ восторгѣ, что ему удалось поймать послѣднюю муху въ этомъ году, да и муха жужжитъ такъ, какъ будто она вполнѣ довольна.

Смерть, напримѣръ, признается людьми величайшимъ зломъ. Это — предразсудокъ, въ чемъ вполнѣ убѣдился Винцентій Карпинскій. Былъ онъ мелкимъ чиновникомъ, получалъ жалованья 30 рублей въ мѣсяцъ и боялся смерти, какъ огня. Но когда наступилъ рѣшительный моментъ, онъ былъ сравнительно очень спокоенъ. Махнулъ только рукою, какъ будто хотѣлъ сказать: «стоило жить!» и умеръ. Умеръ онъ не хуже первокласснаго трагика, о, нѣтъ! даже лучше, потому что не всталъ, хотя его и вызывали.

Правда, вызывала его не публика, а жена и, отчасти, сынъ, Ясь. Но послѣдняго можно и не считать, потому что ему было всего три года.

При этомъ случаѣ жена покойнаго убѣдилась, какъ люди добры. Почти всѣ товарищи его явились на похороны. Правда, покойный работалъ за нихъ, сидя цѣлый день въ канцеляріи, и бралъ еще бумаги на домъ. Но стоитъ ли объ этомъ упоминать? Зато онъ не отдалъ имъ послѣдняго христіанскаго долга, а они всѣ явились на его похороны!..

Жена его, Сусанна, впослѣдствіи никакъ не могла припомнить, какъ она вернулась въ день похоронъ домой. Обстоятельство это служило доказательствомъ сострадательности нѣкоего Дуткевича.

— Ей-Богу! говорилъ онъ: — я самъ отвезъ ее домой и заплатилъ извощику 60 копеекъ. Но я хвастаться не люблю!..

Вернувшись домой, Сусанна, заломивъ руки, шептала въ отчаяніи:

— Что будетъ теперь со мною, несчастной, и… съ этимъ бѣднымъ мальчикомъ?

Говоря это, она смотрѣла на Яся, который отъ утомленія, наплакавшись вдоволь, въ траурномъ платьицѣ, какъ снопъ, повалился на диванъ и заснулъ мертвымъ сномъ.

Между тѣмъ, впадать въ отчаяніе не слѣдовало. Отчаяніе свидѣтельствуетъ о недостаткѣ вѣры въ человѣческое состраданіе, ну, а люди вѣдь сострадательны.

Вскорѣ послѣ смерти отца пріѣхали родные покойнаго: супруги Микулинскіе.

Микулинскій, какъ человѣкъ практическій, тотчасъ же приступилъ къ оцѣнкѣ и продажѣ движимости. Микулинская же, чтобы не мѣшать мужу и дать свободное теченіе своимъ чувствамъ, сѣла около вдовы и стала съ нею плакать. Поплакавъ, она сварила кофе на спиртовой лампѣ, напилась сама, напоила вдову, сиротку и мужа, а затѣмъ, вымывъ стаканы и ложечки, принялась снова плакать.

Такое распредѣленіе занятій и слезъ благотворно подѣйствовало на вдову, какъ убѣждаютъ слѣдующія слова Никулинскаго:

— Бѣдная Зузя успокоилась! сказалъ онъ однажды своей супругѣ.

— Да, да!.. И она обязана этимъ тебѣ, отвѣтила Микулинская.

— Что ты!.. Она успокоилась, видя твое сочувствіе, возразилъ Микулинскій.

— Говорю тебѣ, муженекъ, что мы обязаны этимъ твоей практичности…

— Полно! разсердился Микулинскій. — Говорю тебѣ, что ты ее утѣшила — и баста!

Такъ какъ жена обязана мужу послушаніемъ, то Микулинская замолчала, признавъ, повидимому, мужа правымъ. Но въ душѣ у нея остались нѣкоторыя сомнѣнія. Поэтому, когда мужъ ушелъ, она поцѣловала Сусанну и спросила ее:

— Скажи мнѣ, дорогая Зузя, кто изъ насъ двоихъ тебя болѣе утѣшаетъ?.. Неправда ли, мой мужъ?..

Вдова, вмѣсто отвѣта, залилась горькими слезами.

Она возбуждала все большее сочувствіе у своихъ родныхъ. Они пріѣхали безъ всякаго опредѣленнаго плана, но, вникнувъ въ дѣло на мѣстѣ, убѣдились, что надо чѣмъ-нибудь помочь горю вдовы.

— Бѣдная!.. сказалъ Микулинскій. — Вырученныхъ отъ продажи денегъ ей едва хватитъ на полгода.

— Хватитъ ли и на это время?

— Слѣдовало бы взять ее къ себѣ…

— И пріискать ей какое-нибудь занятіе.

— Да, да!.. Чтобы ее разсѣять, заключилъ Микулинскій.

Такъ случилось, что Сусанна съ своимъ сыномъ уѣхала въ деревню. У Микулинскаго было трое дѣтей и при нихъ гувернантка. Вернувшись изъ Варшавы, онъ, однако, отпустилъ гувернантку, мѣсто которой было предоставлено вдовѣ, только чтобы ее разсѣять. Но такъ какъ Сусанна занималась съ дѣтьми только днемъ, а по утрамъ и вечерамъ предавалась своему горю, то родственники ея, чтобы окончательно ее разсѣять — отпустили и ключницу.

Дѣйствительно, при исполненіи этихъ двойныхъ обязанностей и присмотрѣ за собственнымъ ребенкомъ, вдова забыла нетолько о своемъ горѣ, но даже о самой себѣ.

Впрочемъ, ей было такъ хорошо, какъ въ раю. Она съ сыномъ была сыта по горло. Въ гости она ходила, насколько позволяло время. Въ качествѣ родственницы, она не получала жалованья: Микулинскій никогда не нанесъ бы ей такого оскорбленія. Но когда ей нужны были деньги, чтобы сшить себѣ или сыну платье и бѣлье или купить башмаки, ей стоило только шепнуть словечко:

— Дорогой дядя… Дай мнѣ, пожалуйста, десять рублей…

— А на что тебѣ, дорогая Зузя? спрашивалъ Микулинскій.

— Мнѣ хотѣлось бы, чуть слышно отвѣчала она, глядя въ полъ: — купить сукна и полотна, чтобы сшить Ясю…

— Съ удовольствіемъ, дорогая Зузя!.. Вѣдь ты — наша родственница, хотя и дальняя, а онъ — сирота… Я не укоряю тебя, но экономію надо соблюдать. Вмѣсто сукна, купи ему бумазеи, да и тонкое полотно незачѣмъ покупать. Вотъ видишь ли, много ли прошло времени со дня смерти твоего мужа, а ты уже истратила тѣ деньги, которыя я тогда выручилъ отъ продажи… Сколько же тебѣ надо, душечка?..

— Рублей десять… шепнула вдова, подавляя вздохъ.

— Зачѣмъ же столько?.. Будетъ и семи!.. Я нисколько не жалѣю; но еслибы ты, дитя мое, знала, какія теперь трудныя времена! говорилъ Микулинскій, подыскивая самыя засаленныя бумажки.

Человѣкъ, какъ извѣстно, имѣетъ склонность любить себя, а затѣмъ и ближняго. Но любовь Микулинскаго къ ближнему была не особенно велика, несмотря на всю его практичность и доброту. Вслѣдствіе этого, онъ высоко ставилъ собственныя добродѣтели и ненавидѣлъ чужіе недостатки; выходилъ изъ себя, когда съ нимъ случались непріятности, но обращалъ мало вниманія на огорченія, которыя онъ причинялъ другимъ.

Сусанна, познакомившись съ душевными качествами своего родственника, впала въ робость и перестала любить своего опекуна. Она все рѣже обращалась къ нему съ просьбами о денежной помощи и все чаще штопала одежду свою и сына.

Между тѣмъ, Ясь быстро развивался и, какъ говорилъ Микулинскій, отвыкалъ отъ роскоши. Ему было уже пять лѣтъ; лѣтомъ онъ ходилъ босикомъ и въ бумазейныхъ панталончикахъ, которые составляли вмѣстѣ съ лифчикомъ, застегивавшимся сзади, одно нераздѣльное цѣлое. Но зато въ праздничные дни онъ одѣвалъ вполнѣ приличное, хотя немного узкое и короткое, платье, доставшееся ему отъ сына Микулинскаго.

Ясь былъ послушный и скромный ребенокъ и учился хорошо. Чужіе люди, какъ напримѣръ, гости и прислуга, были того мнѣнія, что мальчикъ гораздо лучше дѣтей Микулинскаго. Къ несчастію однако, послѣдній, отличавшійся, какъ уже извѣстно, большою трезвостью мысли, находилъ въ немъ массу недостатковъ. По его мнѣнію, Ясь былъ ребенокъ дикій, потому что избѣгалъ гостей, скрытный, потому что, по большей части, молчалъ, и хотя онъ и исполнялъ то, что ему приказывали, но, по всей вѣроятности, исполнялъ неохотно. Болѣе всего, однако, Микулинскій осуждалъ его за упрямство.

— Если я возьму моего мальчугана за ухо, говорилъ онъ: — то онъ тотчасъ же закричитъ. А этого какъ ни бей, онъ даже не пикнетъ. Величайшіе преступники отличались въ дѣтствѣ именно такимъ упорствомъ.

Кромѣ того, Ясь лгалъ.

Однажды, сыночекъ Микулинскаго прибѣжалъ, весь запыхавшись, изъ хлѣва.

— Папа, папа!.. Я не былъ въ хлѣву… я не выпускалъ телятъ!

— Это, вѣрно, Ясь выпустилъ! произнесъ грозно Микулинскій. — Правда, сыночекъ, что Ясь?

Удивленный сыночекъ молчалъ.

— Ну, скажи правду, продолжалъ отецъ: — вѣдь Ясь выпустилъ телятъ?

— Да, папа, это онъ выпустилъ! отвѣтилъ мальчикъ, передъ духовнымъ окомъ котораго явственно предстала пятиконечная плетка на козьей ножкѣ.

Взбѣшенный Микулинскій побѣжалъ отыскивать злодѣя, котораго онъ нашелъ въ саду подъ деревомъ, гдѣ тотъ спалъ или, по крайней мѣрѣ, притворялся, что спитъ. Проницательный опекунъ сразу понялъ хитрость; онъ схватилъ мальчугана за руку и крикнулъ:

— Ты выпустилъ телятъ?

Ясь вытаращилъ глаза, съ замѣчательнымъ искуствомъ изображая удивленіе и страхъ. Такое нахальство со стороны мальчика возмутило Микулинскаго до глубины души.

— Задамъ же я тебѣ баню, каналья! кричалъ онъ, таща его въ свою комнату.

— Я не выпускалъ телятъ!.. Я спалъ въ саду!.. громко всхлипывалъ Ясь.

Такъ какъ Сусанны не было въ эту минуту дома, а Микулинская не рѣшалась заступиться за развратнаго мальчишку, то Ясь не на шутку отвѣдалъ пятиконечной плетки. Потомъ оказалось, что выпустилъ телятъ не Ясь, а сыночекъ Микулинскаго; но дѣло нельзя было уже поправить.

Это пустое недоразумѣніе, какъ замѣтилъ Микулинскій, переполнило чашу терпѣнія бѣдной вдовы. Она стала еще печальнѣе, пожелтѣла и денно и нощно только и думала о томъ, какъ бы вырваться изъ объятій почтенныхъ родственниковъ. Между нею и ея опекуномъ долго шла глухая борьба, наружными признаками которой были взрывы гнѣва со стороны Микулинскаго и безконечныя слезы со стороны вдовы.

II. Ясь становится сыномъ гувернантки.

Обычными гостями у Микулинскихъ были супруги Рапацкіе, которые не могли не замѣтить, что Сусанна отлично обучаетъ дѣтей, что она скромна, трудолюбива и что Микулинскій, несмотря на свою доброту и практичность, не принадлежитъ къ числу пріятныхъ опекуновъ. Они сожалѣли о бѣдной вдовѣ, и такъ какъ у нихъ былъ сыночекъ и три дочки, то они рѣшились переманить Сусанну къ себѣ.

Дѣло было слажено втихомолку. Но Сусанна не рѣшалась сама увѣдомить объ этомъ своихъ родственниковъ; поэтому пришлось это сдѣлать Рапацкому.

— Что бы ты сказалъ, дорогой сосѣдъ, спросилъ онъ однажды Микулинскаго: — еслибы мы взяли къ себѣ твою племянницу?

— Къ чему она вамъ? отвѣтилъ Микулинскій, презрительно пожимая плечами.

— Она была бы у насъ гувернанткою, какъ и у тебя.

Микулинскій покрутилъ усъ и изъ подлобья взглянулъ на собесѣдника.

— Она вѣдь у насъ не была гувернанткою, сказалъ онъ: — а жила, какъ родственница.

— Я далъ бы ей двѣсти рублей! продолжалъ Рапацкій, избѣгая взгляда своего сосѣда.

Микулинскій разсердился.

— Пустяки! закричалъ онъ. — Она отъ насъ ни за какія деньги не уйдетъ…

— Уйдетъ! уйдетъ!.. А, впрочемъ, вѣдь мы можемъ спросить ее.

— Хорошо!.. Спросимъ! отвѣтилъ раздраженный хозяинъ, немного опасаясь, что вдова, дѣйствительно, проявитъ черную неблагодарность.

Тотчасъ же позвали вдову, которая, къ удивленію Микулинскаго, заявила, что она «можетъ» переселиться и къ Рапацкому.

— Что же это значитъ, Зузя? закричалъ родственникъ. — Развѣ у насъ тебѣ худо?

— Нѣтъ, мнѣ хорошо… отвѣтила та смущенно: — но у Рапацкаго я буду получать жалованье…

— Ну, если дѣло въ опредѣленномъ жалованьѣ, замѣтилъ родственникъ: — то я могу тебѣ давать сто пятьдесятъ рублей въ годъ.

— Очень тебѣ благодарна, дядя, но… я уже сговорилась съ Рапацкимъ.

Такъ какъ родственникъ ничего не отвѣтила, то Сусанна тихохонько вышла изъ комнаты. Тутъ Микулинскій разразился:

— Нечего сказать, благородно вы со мной поступили, закричалъ онъ. — Прилично ли интриговать между родственниками?.. Подумаешь, какую карьеру она сдѣлаетъ у васъ!..

— У васъ она была гувернанткою и ключницею, рѣзко отвѣтилъ Рапацкій.

— Ключницей!.. Она жила, какъ у себя дома! Она умерла бы съ голоду, еслибы мы ея не пріютили! Продала бы вещи за безцѣнокъ, еслибы я не устроилъ дѣла!

— Мало толку въ томъ, что вы продали вещи: денегъ вѣдь уже нѣтъ!

Послѣднее замѣчаніе окончательно взорвало Микулинскаго, который, забывъ всякое приличіе, вскочилъ и выбѣжалъ изъ комнаты, съ шумомъ захлопнувъ за собою дверь. Но Рапацкій этимъ нисколько не смутился. Онъ тотчасъ же сѣлъ въ экипажъ и поѣхалъ себѣ домой въ пріятномъ сознаніи, что сдѣлалъ доброе дѣло.

Теперь положеніе вдовы и ея сына измѣнилось кореннымъ образомъ. Микулинская осыпала ласками дорогую Зузю и Яся, которому Микулинскій хотѣлъ тотчасъ же сшить новое платье, обѣщая матери двѣсти рублей жалованья. Но Сусанна, несмотря на все свое смиреніе, оказалась стойкою. Очевидно, она не умѣла цѣнить родственную любовь. Послѣ четырехлѣтняго пребыванія въ этомъ домѣ, онъ казался ей невыносимымъ. Не было въ немъ ни одного угла, гдѣ она не плакала бы надъ собою или надъ сыномъ, не было комнаты, гдѣ бы она не видѣла кислой физіономіи Микулинской или мрачнаго взгляда ея супруга, не было мѣста въ саду или на дворѣ, гдѣ бы ея Ясь не бѣгалъ босикомъ. Вспомнила она капризы избалованныхъ дѣтей, нахальство прислуги, гостей, передъ которыми приходилось скрываться ей самой и сыну за неимѣніемъ приличнаго платья…

Поэтому напрасно Микулинская умоляла ее со слезами на глазахъ не покидать дома, напрасно дѣти въ теченіи нѣсколькихъ дней были настоящими ангелами, напрасно самъ Микулинскій поколотилъ двухъ служанокъ за грубость. Вдова заступилась за служанокъ, ласкала милыхъ дѣтей, а любезнымъ родителямъ оказывала массу услугъ. Но когда за ней пріѣхалъ экипажъ Рапацкаго, она рѣшилась ѣхать.

Убѣдившись въ этомъ, Микулинскій сказалъ на прощанье:

— Если хочешь, поѣзжай!.. Но мы больше другъ друга не знаемъ.

Собравъ свои пожитки, Сусанна сѣла въ экипажъ, заливаясь горькими слезами. Кучеръ усадилъ удивленнаго Яся. Никто не вышелъ изъ дому проститься, только изъ кухни выглянуло нѣсколько опечаленныхъ или злобно улыбавшихся лицъ. Когда экипажъ тронулся, дворовыя собаки, съ громкимъ лаемъ, проводили вдову до самыхъ полей. Она всегда ихъ кормила, а Ясь игралъ съ ними и никогда ихъ не билъ.

Супруги Рапацкіе, хотя и были чужими, а, можетъ быть, потому именно, что были чужими, оказались добрѣе, чѣмъ родственники. Рапацкая была худая, блѣдная и болѣзненная блондинка. Она любила читать романы и играть на фортепіано, а хозяйствомъ занималась такъ мало, что кухарка врядъ ли ее знала въ лицо. Рапацкій, приземистый, загорѣлый и краснощекій блондинъ, былъ во всѣхъ отношеніяхъ добрый малый. Онъ читалъ пропасть газетъ и сельскохозяйственныхъ журналовъ, но преимущественно зачитывался статьями, въ которыхъ сельскихъ хозяевъ упрекали за ихъ безпечность и невѣжество. Эти длинныя проповѣди окончательно сокрушили мягкосердаго Рапацкаго. Бія себя въ грудь, онъ громогласно признавался въ своей винѣ, съ удвоеннымъ рвеніемъ принимался за изученіе сельскохозяйственныхъ наукъ и такъ усердно предавался заботѣ о будущемъ днѣ, что не находилъ времени заглянуть въ овинъ или съѣздить на поля. Прежде, когда онъ еще не читалъ газетныхъ статей, онъ также не заглядывалъ въ овинъ и не выѣзжалъ на поля, но потому именно, что газетъ не читалъ.

Сосѣди называли его хозяиномъ-философомъ. И дѣйствительно, онъ былъ философомъ и, кромѣ того, весельчакомъ, любившимъ посмѣяться и разсказывать анекдотцы. Когда онъ узнавалъ новый анекдотъ, онъ разсказывалъ его сосѣдямъ, женѣ, гувернанткѣ и управляющему и, въ заключеніе, всегда спрашивалъ:

— А что, сударь, хорошо?..

— Конечно!.. отвѣчалъ собесѣдникъ.

— А вѣдь это я придумалъ!

Млынкевичъ, прикащикъ Рапацкаго, который считалъ своего хозяина верхомъ совершенства и донашивалъ его одежду, разсказывалъ, въ свою очередь, анекдотцы барина гуменщику, лѣсничему и писарю. Разсказавъ анекдотъ, онъ всегда прибавлялъ:

— А что, хорошо?.. Это вѣдь мы съ бариномъ придумали.

Въ обществѣ такихъ людей Сусаннѣ жилось недурно. Господа были добры, дѣти — милы… Бѣдная вдова и ея сынъ точно ожили.

Тотчасъ же послѣ пріѣзда вдовы, Рапацкій далъ ей рублей тридцать впередъ. На эти деньги мать съ сыномъ привели свой костюмъ въ порядокъ и, полные надеждъ, заняли свою комнату въ мезонинѣ.

Это была не комната, а игрушечка! Полъ былъ чистенькій, въ углу стояла печка, стѣны были бѣлыя и имѣли только тотъ недостатокъ, что пачкали платье. Одно окошко обросло дикимъ виноградомъ, а къ другому прилетали голуби на зовъ: гуль, гуль! Въ комнаткѣ было нѣсколько стульевъ, комодъ, шкафъ, широкая кровать для матери и раздвижная кроватка для сына — все было изъ краснаго дерева. Приходили двѣ кошечки, очень ласковыя: одна — мышинаго цвѣта, другая — бѣлая, наслѣдство, оставшееся отъ послѣдней гувернантки, старой дѣвы.

— Закотенила намъ всю окрестность эта Дыльская! говаривалъ Рапацкій, выжидая, не разсмѣется ли собесѣдникъ. И когда это случалось, онъ самодовольно прибавлялъ:

— А что, сударь, остроумно?.. Это я вѣдь придумалъ это словечко!..

Гувернантка была довольна хозяевами, и они тоже не могли жаловаться на нее. Оказалось, что Сусанна обладаетъ многими талантами. Она вскорѣ научила ключницу откармливать индѣекъ, которыя до того были худы, какъ щепки. Она умѣла искусно плоить оборки у бѣлыхъ юпокъ и прикалывать занавѣски не хуже обойщика, такъ что отъ сосѣдей не было отбою. Она умѣла играть много танцевъ на фортепіано, и безъ нея не обходился ни одинъ званый вечеръ. Обыкновенно ее приглашали въ качествѣ молодой вдовы, которой пора было бы пріискать себѣ мужа. Вдругъ, однако, ее усаживали, горячо цѣлуя, за фортепіано и она играла до самаго утра.

Въ домѣ Рапацкихъ вдова прожила три года. Время это было самымъ счастливымъ въ ея жизни.

III. Ясь начинаетъ удивлять свою мать.

Ясь продолжалъ развиваться. Въ присутствіи гостей и съ дѣтьми Рапацкаго онъ былъ робокъ попрежнему. Но, наединѣ съ матерью, причинялъ ей не мало хлопотъ.

Ему было уже семь лѣтъ. Онъ искусно рвалъ себѣ молочные зубы при помощи нитки и дверной ручки и читалъ сносно — какъ вдругъ на него нашелъ странный стихъ. Началъ онъ ходить по комнатѣ большими шагами, какъ Рапацкій, и закладывалъ руки за спину, точь въ точь какъ Рапацкій, и, кромѣ того, разговаривалъ громко самъ съ собою, чего Рапацкій уже не дѣлалъ.

Вотъ что онъ говорилъ:

— Будетъ у меня басъ… будетъ у меня кнутъ… будетъ волчекъ… будетъ домъ…

Услыхавъ это, мать испугалась.

— Что ты выдумалъ, глупый?.. крикнула она.

— Точно не знаешь? отвѣтилъ онъ. — Вѣдь кнутъ дѣлается изъ палки и веревки, а волчекъ — такой круглый, съ дыркою…

— Да, да, понимаю… но къ чему ты объ этомъ говоришь?

На этотъ вопросъ Ясь не зналъ что отвѣтить. Въ сущности, его болтовня была первымъ проявленіемъ проснувшейся мысли. Мальчикъ учился читать но букварю, и тамъ, гдѣ другія дѣти находили только хаосъ черныхъ знаковъ и непонятныхъ звуковъ, онъ видѣлъ образы и предметы. Это упражненіе душевныхъ способностей доставляло ему большое удовольствіе, и поэтому онъ, не обращая вниманія на смущеніе матери, продолжалъ:

— Будетъ у меня кнутъ… будетъ волчекъ… будетъ…

Вдругъ онъ остановился и спросилъ:

— Мама, скажи мнѣ, что значитъ: таранъ?

На этотъ разъ мать осталась въ долгу съ отвѣтомъ.

— Изъ дерева это или изъ чего-нибудь другого?

— Ахъ, отстань!.. Не надоѣдай мнѣ!

У Яся воображеніе было сильно развито. Однажды онъ услыхалъ отъ работниковъ, что во время полнолунія на лунѣ видѣнъ мужикъ, который накладываетъ вилою навозъ. Съ тѣхъ поръ онъ часто лежалъ вечеромъ на землѣ, пристально глядя на луну. Чего только онъ не видѣлъ? То ему казалось, что луна, точно колесо, катится по облакамъ, то ему чудилось, что подъ озеромъ есть другая луна и другое небо, то онъ видѣлъ, что надъ водою и полями носятся какія-то громадныя привидѣнія, въ длинныхъ развѣвающихся платьяхъ… Но мужика на лунѣ онъ увидѣлъ только въ концѣ лѣта.

Какъ-то разъ вечеромъ, Рапацкіе, гуляя въ саду, услыхали дѣтскій крикъ:

— Эй, мужичекъ!

Заинтересованные этимъ крикомъ, они направились въ ту сторону и увидѣли Яся, глядѣвшаго на луну и кричавшаго, что было мочи:

— Мужичекъ, эй, мужичекъ!

Напрасно они, однако, добивались узнать у него, что это значитъ? Мальчикъ убѣжалъ сильно смущенный и только впослѣдствіи сказалъ матери:

— Видишь, мама, я хотѣлъ у него спросить, каково тамъ на лунѣ?

Мать вздохнула.

Въ другой разъ онъ спросилъ:

— Отчего я хожу, а кукла, у которой тоже есть ноги и которая на меня похожа, не ходитъ?

— Оттого, дитя, что у тебя есть душа, а у куклы ея нѣтъ.

— А что это душа?

Мать задумалась и, вспомнивъ катехизисъ, отвѣтила:

— Душа — это то, что въ тебѣ мыслитъ и тобою управляетъ…

— Вѣдь я самъ думаю, а вовсе не душа!

Вообще, Ясь былъ очень способный мальчикъ. Когда ему было девять лѣтъ отъ роду, онъ уже отлично дѣлалъ сабли изъ дерева для сына Рапацкаго и лодки изъ сосновой коры для его дочерей. Онъ зналъ устройство мельницы, лѣсопилки и стѣнныхъ часовъ. Одного онъ только понять не могъ, почему одна стрѣлка двигается скорѣе, чѣмъ другая.

Въ ариѳметикѣ онъ дѣлалъ удивительные успѣхи. Онъ придумалъ даже особый способъ рѣшать задачи первыхъ четырехъ дѣйствій при помощи бобовъ и этимъ путемъ научилъ сына Рапацкаго, Ося, неслыханно трудной вещи, именно: табличкѣ умноженія. Съ тѣхъ поръ, когда остальныя дѣти не могли чего-нибудь понять, Сусанна объясняла Ясю, а онъ уже, съ своей стороны, разъяснялъ дѣло остальнымъ при помощи примѣровъ, отличавшихся ясностью и простотою.

Поэтому Рапацкій нерѣдко говаривалъ Ясю:

— Мальчикъ, ты будешь великимъ человѣкомъ!

Изъ всѣхъ дѣтей Ясь особенно любилъ Антосю. Объяснялось это тѣмъ, что оба они занимали самое скромное положеніе: Ясь — какъ сынъ гувернантки, а Антося — какъ ребенокъ, котораго родители баловали менѣе другихъ.

Однажды они вели между собою слѣдующій разговоръ:

— Чѣмъ бы ты хотѣла быть? спросилъ Ясь.

— Я хотѣла бы быть Маней!… отвѣтила Антося. — А ты чѣмъ?

— А я… извощикомъ!

Маня была сестрою Антоси, наиболѣе любимою матерью; а Ясь, играя съ Осею, всегда исполнялъ обязанности лошади. Обстоятельства эти объясняли желанія дѣтей.

Ясь доставлялъ много развлеченій Антосѣ. Однажды онъ сдѣлалъ даже люльку для ея куклы; къ несчастію, однако, кукла была въ поларшина длиною, а люлька всего въ нѣсколько дюймовъ.

— Надо ее сломать! сказалъ опечаленный Ясь, взявъ люльку.

— Зачѣмъ? вскричала Антося. — Вѣдь кукла можетъ имѣть ребенка.

— Въ самомъ дѣлѣ!

Дѣйствительно, на другой день, при содѣйствіи горничной, родился ребенокъ, состоявшій изъ ваты и тряпокъ. Ясь долго его разглядывалъ.

— Что это такое? спросилъ онъ, указывая на одну половину тѣла новорожденнаго.

— Это голова!

— А гдѣ руки?

— У нея нѣтъ рукъ, а только рубашка.

Принесли люльку; но оказалось, что голова у ребенка слишкомъ велика. Такъ какъ Ясь опять опечалился, то Антося предложила ему нарисовать куклѣ носъ и глаза, что тотъ и исполнилъ, высунувъ языкъ и вертя имъ во всѣ стороны.

Дружба дѣтей была такъ велика, что Ясь рѣшился даже подѣлиться съ Антосею одною очень важною тайною.

— Пойдемъ, сказалъ онъ ей: — я покажу тебѣ гнѣздо.

— Гнѣздо! сказала она, хлопая въ ладоши.

— Но ты никому не скажешь? спросилъ онъ торжественно.

— Никому, ей-Богу, никому!

Они пошли въ садъ. Капли росы покрывали листья, играя всѣми цвѣтами радуги. Въ воздухѣ разливался упоительный запахъ; птицы распѣвали на всѣ лады, а по временамъ слышалось жужжаніе пчелы или чириканіе сверчка.

— А это настоящее гнѣздо? спрашивала дѣвочка съ любопытствомъ.

— Конечно.

— И маленькія птички есть?

— А то какъ же!.. Конечно!

Въ одномъ изъ кустовъ что-то зашелестѣло.

— Не тутъ ли? допытывалась Антося. — Можетъ быть, ты забылъ.

Вмѣсто отвѣта, Ясь съ достоинствомъ покачалъ головой.

Они дошли до самаго конца сада. Тутъ Ясь остановился, сталъ на колѣни, осторожно раздвинулъ вѣтки и шепнулъ:

— Тише!

Антося наклонила голову и приложила палецъ къ губамъ.

— Видишь? спросилъ Ясь.

— Вижу, отвѣтила дѣвочка: — но не знаю, гдѣ…

Ясь указалъ пальцемъ.

— Ахъ! вырвалось у нея.

Въ двухъ шагахъ отъ нея лежало на землѣ сѣрое гнѣздо, круглое и гладкое, точно выточенное. Середина его была наполнена конскимъ волосомъ и пухомъ, и тутъ же лежалъ птенчикъ. Былъ онъ голый и красный, глаза у него были закрыты, но выпуклые и большіе, и еще больше у него былъ животикъ. Услыхавъ шумъ, онъ поднялъ головку и раскрылъ желтый свой клювъ такъ широко, какъ будто хотѣлъ проглотить Антосю.

— Хочетъ ѣсть! замѣтилъ Ясь.

Въ эту минуту прилетѣла мать и усѣлась надъ головами дѣтей. Она нѣсколько разъ повертѣла хвостикомъ, посмотрѣла на дѣтей сперва правымъ глазомъ, потомъ лѣвымъ и, наконецъ, стала жалобно пищать.

— Уйдемъ, сказалъ Ясь. — Мать прилетѣла кормить его.

Антося вернулась домой въ глубокой задумчивости, а нѣсколько часовъ спустя, она спросила:

— Послушай, Ясь! Нельзя ли показать гнѣздо Манѣ?

— Нѣтъ, нѣтъ!

— И Осѣ также нельзя?

— Конечно, нѣтъ! Ося сейчасъ испортитъ его.

Антося, дѣйствительно, не выболтала тайны, но, къ несчастію, она рѣшила взять птичку подъ свое покровительство. Никому не говоря ни слова, она вечеромъ взяла съ собою горсточку крошекъ и щедро накормила ими своего голенькаго питомца. Когда дѣти на другое утро пришли его провѣдать, они убѣдились, что онъ умеръ.

— Ахъ, Антося! закричалъ Ясь. — Это навѣрно ты сдѣлала.

Дѣвочка залилась слезами.

Ясь взялъ въ руку птичку, которая оказалась вся въ морщинахъ и уже холодная, и шепнулъ:

— Чѣмъ ты предъ нами провинилась, бѣдненькая!..

На глазахъ у него навернулись слезы.

— Не говори такъ, Ясь! упрашивала его дѣвочка, а потомъ быстро прибавила:

— Но мы устроимъ ей похороны…

— Легче ей будетъ, что ли, отъ этого?

— Я уложу ее въ люльку, которую ты мнѣ подарилъ для куклы, а ты сдѣлаешь ей крестикъ…

— Перестань! прервалъ ее Ясь. — Подумай лучше о томъ, какое у насъ горе.

— Да вѣдь никто не знаетъ.

— Какъ бы не такъ! Богъ все знаетъ и еще накажетъ меня за то, что я показалъ тебѣ гнѣздо…

Дѣти вернулись домой очень серьёзныя. Ясю постоянно мерещилось, что кто-то за нимъ ходитъ, а Антосѣ казалось, что у всѣхъ нахмуренныя и сердитыя лица. Она не могла справиться съ своимъ горемъ и разсказала свою тайну Манѣ. Та, въ свою очередь, передала ее Осѣ, который, громко смѣясь, разсказалъ дѣло въ присутствіи всей семьи. Рапацкій, узнавъ, въ чемъ дѣло, поднялъ страшный шумъ, сталъ топать ногами, велѣлъ принести топоръ, чтобы отрубить головы Ясю и Антосѣ, но, въ концѣ концовъ, поставилъ ихъ только въ уголъ.

IV. Ясь съ матерью ѣдутъ обзавестись собственнымъ хозяйствомъ.

За дождикомъ слѣдуетъ вёдро, за ночью — день, за горемъ — радость, за трудомъ — отдыхъ. Поэтому, дружище, радуйся, когда у тебя бываетъ горе: это — вѣрный знакъ, что вскорѣ тебѣ будетъ хорошо. Печалься скорѣе, когда ты вполнѣ счастливъ, потому что на свѣтѣ нѣтъ ничего вѣчнаго!

Сусанна была слишкомъ долго счастлива. Поэтому счастіе ей измѣнило.

Хозяйственная система Рапацкаго, вычитанная имъ изъ передовыхъ статей, дала печальные результаты. Долги росли, доходы уменьшались, пока, наконецъ, почтенный весельчакъ, чтобы удовлетворить кредиторовъ и оставить дѣтямъ незапятнанное имя, продалъ свое большое имѣніе и взялъ въ аренду маленькое, десятинъ въ 40.

Печальные то были дни, когда начали выносить все движимое достояніе изъ старой усадьбы, выстроенной еще дѣдами Рапацкаго. Сперва опустѣла гостинная, потомъ Рапацкій выплатилъ своей гувернанткѣ слѣдовавшее ей жалованье и сталъ ее упрашивать, чтобы она взяла съ собою кадку масла и немного муки и крупы.

О, еслибы вы знали, какъ у бѣдной женщины сжималось сердце, когда она принимала эти послѣдніе печальные подарки!..

Наконецъ, уѣхалъ послѣдній возъ. За нимъ послѣдовали два быка, не перестававшіе жевать, и дворовыя собаки, изъ которыхъ одна ни за что не хотѣла уйти, такъ что ее пришлось уложить въ мѣшокъ. Въ усадьбѣ появились чужіе люди, а къ крыльцу подъѣхали большая колымага и бричка. Не переставая прощаться, семейство Рапацкихъ стало усаживаться. Ося вскочилъ на козлы, три дѣвочки усѣлись на передней скамеечкѣ, а противъ нихъ заняли мѣста Рапацкій и его супруга, которая держала въ рукахъ второй томъ только-что вышедшаго, еще не дочитаннаго романа.

Въ бричкѣ усѣлись Сусанна съ Ясемъ.

Когда кучеръ щелкнулъ бичемъ и лошади тронули, Рапацкій вдругъ закричалъ:

— Постой!..

Онъ выскочилъ изъ колымаги и побѣжалъ въ пустой домъ. Затѣмъ онъ показался въ кабинетѣ, въ дѣтской, въ гостинной… казалось, что онъ чего-то искалъ; быть можетъ, счастія, которое онъ утратилъ?.. Люди, стоявшіе у окна, слышали, что онъ что-то говорилъ; можетъ быть, почтенный шляхтичъ просилъ души своихъ предковъ переселиться вмѣстѣ съ нимъ изъ помѣщичьей усадьбы подъ соломенную крышу арендаторской избы.

Рапацкому, между тѣмъ, казалось, что изъ обнаженныхъ стѣнъ выростаютъ руки, чтобы благословить его и обнять на прощаніе. Нѣтъ, ему отсюда не вырваться, лучше умереть на мѣстѣ!.. Но онъ вспомнилъ о дѣтяхъ; поэтому вернулся къ колымагѣ и приказалъ кучеру ѣхать.

Верстъ пять бричка ѣхала вслѣдъ за колымагой. Такъ все общество доѣхало до каменной, полуразвалившейся часовни. Здѣсь дорога развѣтвлялась на двѣ, изъ которыхъ одна вела къ варшавскому шоссе.

Колымага остановилась, и въ одномъ изъ ея оконъ показалось круглое лицо Рапацкаго.

— Гопъ! гопъ! крикнулъ онъ. — Дай вамъ Богъ счастія!

— И вамъ также! отвѣтила вдова.

Въ колымагѣ засуетились. Вдругъ изъ нея вылѣзъ Рапацкій и подошелъ къ бричкѣ.

— Дорогая моя! сказалъ онъ, обнимая вдову. — Да благословитъ васъ Богъ! А если вамъ будетъ ужь очень худо, то возвращайтесь къ намъ. Найдется хотя сухой кусокъ хлѣба для всѣхъ.

Потомъ онъ обратился къ Ясю:

— А ты, мальчуганъ, учись и слушайся матери… Если ты станешь когда нибудь большимъ человѣкомъ, то дай мнѣ у себя мѣсто дворника. Ты меня тогда будешь держать въ углу подъ лѣстницей, куда я тебя, въ свое время, ставилъ… А что, хорошо сказано?

При этихъ словахъ онъ громко смѣялся, но, въ тоже время, по загорѣлому и запыленному лицу его катились слезы. Между тѣмъ, въ колымагѣ Маня жаловалась, что ей не хорошо сидѣть, Ося просилъ кучера, чтобы онъ далъ ему подержать возжи, Антося, всхлипывая, смотрѣла на бричку, а Рапацкая, держа на колѣняхъ второй томъ начатаго романа, прижмурила впалые глаза и съ блаженною улыбкою размышляла о томъ, что станетъ дѣлать Эрнестъ послѣ того, какъ ему Люція измѣнила.

Наконецъ, колымага поѣхала направо, а бричка налѣво. Вдова и Ясь слѣдили глазами за уѣзжавшими, которыхъ постепенно все болѣе покрывало облако пыли. Потомъ пыль исчезла вмѣстѣ съ колымагой, и вдова съ сыномъ остались одни, имѣя вокругъ себя поля, покрытыя засохшимъ жнивомъ и паутинами, а надъ собою милосердаго Бога, безъ воли котораго не разрывается ни паутина, ни еще болѣе тонкая нить человѣческаго счастія.

V. Что случилось въ Варшавѣ.

Сусанна ѣхала въ Варшаву, полная надеждъ. Въ теченіи семилѣтняго своего пребыванія въ провинціи, она забыла о прежнихъ своихъ страданіяхъ. Городъ представлялся ей въ розовомъ свѣтѣ. Она была увѣрена, что добрые люди ей помогутъ, когда она опишетъ имъ свое положеніе и разскажетъ о замѣчательныхъ способностяхъ Яся. При содѣйствіи пока еще неизвѣстныхъ покровителей, она намѣревалась открыть магазинъ. Такъ какъ дѣла ея непремѣнно должны были пойти хорошо, то она разсчитывала пригласить наилучшихъ учителей для Яся, который, современемъ, несомнѣнно станетъ извѣстнымъ инженеромъ, составитъ себѣ большое состояніе и проч. и проч.

Предаваясь такимъ мечтамъ, бѣдная мать посматривала всю дорогу на розовое личико и полуоткрытый ротъ мальчугана, и нѣжная улыбка озаряла ея лицо. Но какъ только она пріѣхала въ Варшаву, тотчасъ же начались разочарованія. Прежніе знакомые, успѣвшіе нажить себѣ состояніе, съ трудомъ вспоминали ея фамилію, съ ледяною, хотя и вѣжливою улыбкою выслушивали ея планы, но за то широко распространялись о своихъ заботахъ и о лицахъ, находившихся на ихъ попеченіи. Извѣстные всей странѣ филантропы были постоянно больны или заняты, а тѣ, которые обѣщали ей помощь, ускользали изъ ея рукъ, точно змѣи.

Въ концѣ-концовъ, бѣдной вдовѣ удалось найти нѣсколько семействъ, которыя согласились давать ей работу. Но хлѣбъ швеи труденъ. Чтобы заработать рубль, нужно было, не вставая, сидѣть у стола или за швейной машинкой почти весь день. Тѣмъ не менѣе, вдова не теряла надежды и все работала, утѣшаясь мыслью, что вотъ-вотъ ей удастся сдѣлать сбереженіе и пригласить хорошихъ учителей для Яся. Между тѣмъ, мальчикъ съ утра до вечера писалъ, учился и читалъ при монотонномъ шумѣ машины, а нерѣдко и засыпалъ подъ этотъ шумъ, который то ослабѣвалъ, то опять усиливался, пока, наконецъ, совсѣмъ не затихнетъ. Тогда удивленный Ясь просыпался и видѣлъ мать прй свѣтѣ догоравшей лампы и первыхъ лучахъ занимавшагося дня. Она сидѣла одѣтою, съ закрытыми глазами, низко наклонивъ голову. Руки ея безсильно опустились, дышала она ускоренно, а на щекахъ виднѣлся лихорадочный румянецъ.

— Мама, отчего ты не спишь? спрашивалъ Ясь.

Она просыпалась и отвѣчала съ улыбкою:

— Мнѣ еще что-то не хочется…

Онѣмѣвшія ея руки опять принимались за прерванную работу; отяжелѣвшія ноги опять приходили въ движеніе. Но черезъ нѣсколько минутъ на нее снова находило изнеможеніе, побѣждавшее грозный призракъ нищеты и заглушавшее голосъ ребенка.

Чѣмъ усерднѣе она работала, чѣмъ дольше сидѣла ночью, тѣмъ скуднѣе становился заработокъ. Иногда ей приходилось довольствоваться на цѣлую недѣлю однимъ рублемъ. Въ эти дни она, кромѣ молока, которое она пила вмѣстѣ съ Ясемъ за завтракомъ, и тарелки супа за обѣдомъ, ничего другого не ѣла. По временамъ ей за обѣдомъ страшно хотѣлось съѣсть кусочекъ мяса. Ей казалось, что вилка сама тянется къ мясу. Но она сдерживалась.