Письма (1879-1905)

Front matter

Анненский И. Ф. Письма: В 2-х т. Т. I: 1879—1905.

СПб.: Издательский дом «Галина скрипсит»; Издательство им. Н. И. Новикова, 2007. — (Русский эпистолярный архив. Вып. I. Т. I = Иннокентий Федорович Анненский: Материалы и исследования / Под редакцией А. И. Червякова; Вып. VIII).

СОДЕРЖАНИЕ

Санкт-Петербург, 10.06.1879

Многоуважаемый Измаил Иванович!

Согласно нашему уговору я думал сегодня, т<о> е<сть> в воскресенье перебраться к Вам1, но я не могу так сделать и должен просить Вас продлить мне срок до четверга. Дело в том, что я думал, что брат2 мой пробудет здесь только до воскресенья, а он останется вероятно еще на несколько дней; и так как он уезжает, вероятно, в очень далекие страны и на неопределенно долгое время3, то мне грустно было бы не провести с ним последние дни.

Я чувствую, как виноват перед Вами, как неаккуратен, но грустная история, которая меня задерживает в Петербурге, и семейные осложнения, ею вызываемые, до некоторой степени, надеюсь, оправдают меня в Ваших глазах, когда я Вам расскажу об них при свидании.

Если же Вам, Измаил Иванович, неудобно, чтобы я переезжал к Вам с четверга, то я бы покорнейше просил Вас известить меня письменно по следующему адресу:

На Выборгской стороне, по Сердобольской улице, дача № 25. Не получив Вашего письма, я в четверг, полагаясь на Ваше согласие, перевезу вещи.

Примите, Измаил Иванович, уверение в моем совершенном почтении и искренней преданности

Вашего покорнейшего слуги

И. Анненск<ого>

10 Июня

Печатается впервые по тексту автографа, сохранившегося в архиве И. И. Срезневского (СПбФ АРАН. Ф. 216. Оп. 5. № 27. Л. 5-6об.).

Впервые на наличие в архиве Срезневского писем Анненского указывалось в следующей публикации: Архив Академии Наук СССР: Обозрение архивных материалов / АН СССР; Под ред. Г. А. Князева и Л. Б. Модзалевского. М.; Л.: Изд-во Академии Наук СССР, 1946. Т. II. С. 146. (Труды Архива; Вып. 5). Ответных писем Срезневского в архиве Анненского не обнаружено.

Срезневский Измаил Иванович (1812—1880) — филолог, этнограф, славяновед, палеограф, член ИАН (с 1854 г.). Срезневский был деканом историко-филологического факультета в бытность Анненского студентом, при этом он был одним из наиболее близких Анненскому преподавателей и научных руководителей.

Именно в архиве ученого (СПбФ АРАН. Ф. 216. Оп. 3) сохранились студенческие языковедческие работы Анненского «Очерк фонетических особенностей Северно-русского языка (по сборнику Онежских былин, составленному А. Ф. Гильфердингом)» (№ 388. Л. 1-41об.), «Сравнение древнерусского и церковнославянского языка по чертам сходным и отличным» (№ 532. Л. 1-Зоб.), «О сравнительном языкознании» (№ 969. Л. 1-6об.), одна из которых была экспонирована на юбилейной выставке (см.: Описание выставки в память столетия со дня рождения И. И. Срезневского // Памяти Измаила Ивановича Срезневского. Пг.: Тип. ИАН, 1916. Кн. 1. С. 325).

Впоследствии Анненский неоднократно публично обозначал свой пиетет по отношению к учителю и по мере возможностей способствовал популяризации и продвижению его трудов в учебно-педагогической среде. Так, например, 4 октября 1899 г. в заседании ООУК Анненский прочитал доклады о книгах Срезневского «Мысли об истории русского языка и других славянских наречий» (СПб., 1887) и «Об изучении родного языка и особенно в детском возрасте» (СПб., 1899) (см.: РГИА. Ф. 734. Оп. 3. № 87. Л. 361-361об., 364об.-365об.). Рецензия на последнее издание, содержавшая высокие оценки его научных и педагогических достоинств, была опубликована (ЖМНП. 1901. Ч. CCCXXXIII. Февраль. Паг. 3. С. 27-29. Без подписи) и впоследствии перепечатывалась (см.: Соллогуб Б. и Симоновский В. Указатель лучших, по отзывам печати, учебников, наглядных учебных пособий и методических руководств на русском и украинском языках. СПб.: Издание т-ва «Общественная Польза», 1910. С. 65-66).

1 В течение «служебного» года Срезневский жил в С.-Петербурге в доме, принадлежавшем университету, по следующему адресу: Васильевский остров, Биржевая линия, д. 8, кв. 1.

Здесь речь, вероятно, идет о переезде на дачу Срезневского в Парголове (см. прим. 1 к тексту 2), связанном с тем, что Анненский был репетитором младшего сына Срезневского (см. прим. 4 к тексту 2).

2 Анненский Николай Федорович (1843—1912) — статистик, публицист, журналист, общественный деятель, близкий к народническим кругам, сотрудник «Отечественных записок» и «Русского богатства», в начале XX в. — один из лидеров народных социалистов (краткое изложение его жизненного и литературно-общественного пути представлено в следующей работе: Петрова М. Г. Анненский Николай Федорович // РП. Т. 1. С. 88-89. См. также: ЛТ. С. 61, 116—117).

Об отношениях братьев Анненских в 60-70-е гг. см.: Анненская. 1913. № 1. С. 73-74; Орлов. РЛ. С. 171—174. Не однажды сам И. Ф. Анненский признавался, что именно старшему брату и его жене, принадлежавшим к поколению 1860-х гг., он был «всецело» и «прежде всего» обязан своим «развитием» и «„интеллигентным“ бытием» (см.: КО. С. 495; Венгеров. Т. VI. С. 341). При этом хочется заметить, что влияние старшего брата не ограничивалось воздействием на общественно-политическую и этическую позицию младшего. А. Н. Анненская вспоминала, что ее богато одаренный муж, человек глубокой и разносторонней образованности (он получил два университетских свидетельства: по юридическому факультету С.-Петербургского университета (А. В. Орловым была выявлена представленная Н. Ф. Анненским 28 мая 1868 г. в юридическую испытательную комиссию этого университета диссертация на соискание степени кандидата права, посвященная одной из проблем финансового права и озаглавленная «О формальной стороне современной русской финансовой системы, сравнительно с порядком, принятым в этом отношении в государствах Западной Европы»: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. И. № 445.51 л.) и по историко-филологическому факультету киевского Университета Св. Владимира), был страстным любителем музыки, «читал à livre ouvert латинских историков и поэтов, а также греческих драматургов» (Анненская. 1913. № 1. С. 59). Думается, и эти стороны духовно-интеллектуального облика Н. Ф. Анненского, и «литераторские традиции», связанные с семьей старшего брата, несомненно, оказали не менее серьезное влияние на развитие И. Ф. Анненского.

Отношения между братьями были тесными на протяжении всей жизни, о чем свидетельствуют и отдельные письма Анненского к другим адресатам (см., в частности, тексты 101 и 195). О «горячей братской любви» говорила, характеризуя их отношения, и Т. А. Богданович (см.: ЛТ. С. 79, 83). Впрочем, она же акцентировала внимание на том, что Н. Ф. и А. Н. Анненским была «не только чужда, но даже враждебна — самое дорогое для него <И. Ф. Анненского. — А. Ч.> — его поэзия» (ЛТ. С. 83). См. также суждения Варнеке (ЛТ. С. 74).

3 Фразы, напоминающие эзоповский, «рабий» язык русской литературы XIX в., связаны с тем, что старший брат только что был выпущен под залог из-под ареста, связанного с покушением на Александра II: «В 1879 году произошел второй арест Анненского во время повальных обысков, арестов и всевозможных репрессий, вызванных покушением Соловьева. Длился он со 2 апреля до конца мая…» (Короленко Вл. О Николае Федоровиче Анненском // Русское богатство. 1912. № 8. Паг. 1. С. V—VI). А. Н. Анненская, рассказывая о пребывании мужа в предварительном заключении и о его освобождении из-под стражи на период следствия, говорила о том, что «начиналось лето, стояла жаркая погода» (Анненская. 1913. № 1. С. 80).

Перспектива высылки Н. Ф. Анненского по причине его политической «неблагонадежности» была, впрочем, очевидной и для членов семьи, и для самого подследственного: «Мы мало надеялись на благоприятный исход его <дела. — А. Ч.> и заранее придумывали, в который из захолустных северных городков нам придется отправиться. Николай совершенно бодро смотрел на предстоявшую перемену жизни. Он уверял, что в ссылке будет много писать, выдумал себе даже комичный псевдоним, — Вытурист, от слова турить, выгонять, — под которым обещал прославиться.

Оказалось, что наши приготовления были преждевременны: в начале осени дело кончилось характерным постановлением: „ожидать поступков“, и мы продолжали прежнюю жизнь в Петербурге» (Анненская. 1913. № 1. С. 80-81). Высылка административным порядком (без суда и следствия) старшего брата И. Ф. Анненского состоялась уже после очередного ареста в феврале 1880 г.: в марте того же года он был отправлен в Вышневолоцкую пересыльную тюрьму, а в мае — в ссылку в Тобольскую губернию, в г. Тара. Впрочем, уже на рубеже 1880 и 1881 гг. Н. Ф. Анненский получил разрешение вернуться в европейскую часть России, правда, при этом из потенциальных мест проживания для него были исключены С.-Петербургская, Московская и Таврическая губернии.

Следует заметить, что впервые Н. Ф. Анненский, в ту пору служащий центрального аппарата Государственного Контроля, подвергался полицейским репрессиям еще на рубеже 1860-70-х гг.: в ночь на 1 декабря 1869 г. он был арестован за связь со своим двоюродным братом, революционером-народником Петром Никитичем Ткачевым, и три месяца находился в заключении в крепости.

В 1871 г. Н. Ф. Анненский как «один из самых близких к Ткачеву людей», по словам адвоката последнего, В. Д. Спасовича, допрашивался в качестве свидетеля защиты на процессе «нечаевцев» по делу П. Н. Ткачева (см.: Судебные известия: Заседание С.-Петербургской Судебной палаты, 6-го и 7-го июля 1871 г., по делу о заговоре, составленном с целию ниспровержения существующего порядка управления в России // Правительственный вестник. 1871. № 161. 8 (20) июля. С. 3-4; Судебные известия: Заседание С.-Петербургской Судебной палаты, 12-го и 13-го июля 1871 г., по делу о заговоре, составленном с целию ниспровержения существующего порядка управления в России // Правительственный вестник. 1871. № 167. 15 (27) июля. С. 3).

Парголово, конец июня 1879

Милая моя Динуша! Сегодня вернулся в Парголово1 с Черной Речки2 и получил твое письмо с поручением. Завтра по окончании урока я еду в город, чтобы его исполнить. Мне невыносимо грустно читать твое письмо в ответ на мои, которые не могли не дышать тою любовью к тебе, которою полно все мое существо. Мне больно упрекать тебя за это, потому что я так верю в глубину и силу твоего чувства, что смогу отличить истинное от задорной шелухи. Но тем не менее это грустно. Грустно мне как-то по-детски безотчетно. Грустно и, пожалуй, потому, что я вижу, как ты не доверяешь мне, как ты можешь уж, наверно, под чьим-нибудь влиянием вообразить, что я хоть на секунду, хоть в каком-нибудь отношении, где-нибудь, в ком-нибудь могу найти замену тебе. Грустно…

Мне грустно, потому что ты не веришь мне —

Мне грустно, потому что нет тебя со мною

И потому что с этой суетою

Я не могу забыться, как во сне.

Забыться, чтоб не знать, что есть на свете время,

Забыться для того, чтобы не вспоминать,

Пока разлуки тягостное бремя Спадет…

И вместе будем мы опять.

И припаду я в сладком упоенье

К тебе на грудь изнывшую твою

И все свои тяжелые мгновенья

Перед тобой в слезах я изолью…

Прости, Дина, ей Богу не хотел утруждать тебя этим Шаблоном3: так как-то вылилось даже не гладко; я в таком виде никогда в жизни стихотворений не оставлял, и то же самое стихотворение я мог сделать гораздо лучше. Надо тебе сказать, переходя к прозе, что я вот уже второй раз отлучался из Парголова: ученик мой4 жил в городе, где он вместе с братьями и сестрами убирал книги, и я там его учил, но время, свободное от уроков, конечно, проводил или на даче, или у брата5, хотя все эти переходы и переезды занимают столько времени, на них уходят последние деньги, да и неудобно быть между небом и землей. Общество барышень (в городе была одна старшая) я, кажется, подробно тебе описал. Ничего общего у нас не может быть, кроме какой-нибудь увертюры или стихотворения6, да и то я как-то не могу высказываться перед людьми, от которых отделяет целая пропасть убеждений и симпатий, тем более что во мне нет развивательских тенденций, да и не особенно они для этого богатый матерьял. Это девицы, может быть, прекрасные, но вся жизнь их состоит из хозяйственных забот, да различных украшений в роде занятий музыкой, провансальской поэзией, живописью, фотографией.

Из гостей у них почти никого не бывает. Прогулки мы почти не предпринимаем, то есть однажды ездили кататься верхом: два старших брата, я с учеником и две барышни, два раза гуляли по парку всем кагалом. Кажется немного и нечего <…>

Печатается впервые по тексту автографа, сохранившегося в архиве Анненского (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. № 277. Л. 29-30об.).

Публикуемый фрагмент — единственное сохранившееся в архиве И. Ф. Анненского документальное свидетельство наличия эпистолярного общения между ним и его будущей женой. Автограф содержит помету, принадлежащую перу Н. В. Анненской: «Девятое письмо».

Нужно констатировать, что их переписка сохранилась, видимо, в минимальном объеме: не удалось разыскать ни одного письма Н. В. Анненской к мужу, да и из писем Анненского, за исключением двух писем (публикуемого и от 8.06.1909 (см. текст 195)), сохранились лишь имеющие отношение к его итальянской поездке 1890 г. (см. тексты 14, 15, 17-24, 26, 27).

Предполагаемая датировка письма основана на содержании письма и реалиях, упоминаемых в нем, а также на очевидной соотнесенности с сохранившимся в архиве Анненского фрагментом его дневника, воспроизведенном в прим. 4.

Анненская (урожд. Сливицкая, в первом браке Борщевская, еще при жизни мужа ставшая именовать себя сначала Хмара-Борщевской, а впоследствии Хмара-Барщевской (см. ее письмо к Н. Н. Новикову от 8 января 1867 г.: РО РНБ. Ф. 523. № 949)) Надежда (Дина) Валентиновна (1841—1917) — дочь отставного генерал-майора, небогатая помещица, жена Анненского с 23 сентября 1879 г.

Первый ее муж, родившийся в маленьком имении (с. Почипово) в Духовщинском уезде Смоленской губернии, представитель незнатного рода обрусевших польских шляхтичей, малозаметный чиновник Борщевский Петр Петрович (1833—1867) умер, состоя на службе в качестве губернского секретаря, председателя Пружанского уездного мирового съезда Гродненской губернии (см. о нем подробнее: РГИА. Ф. 1343. Оп. 17. № 5682).

Нужно особо оговорить, что признать документально установленными факты биографии жены И. Ф. Анненского позволяет фундаментальное генеалогическое исследование А. В. Орлова, которое он так и не успел опубликовать. Благодаря именно его архивным и библиотечным разысканиям установлены, в частности, добрачная ее фамилия и год рождения, биографические сведения о ее родителях, первом муже и детях от первого брака и многие другие биографические данные. Некоторые фрагменты этого исследования считаю необходимым и возможным ввести в научный оборот, каждый раз делая на его работы ссылку:

«Прожив в первом браке около четырех лет и родив своему первому мужу двоих сыновей, Дина Валентиновна овдовела 1 декабря 1867 г., когда ей было 26 лет отроду, а ее сыновьям: Платону — 4 года, Эммануилу — 2 года. Смерть Петра Петровича Борщевского — первого ее мужа, которого она горячо любила, явилась для Дины Валентиновны тяжелым ударом судьбы. Мы имеем нарративные сведения о бытовавшем у ее потомков семейном предании, что она не хотела верить в смерть первого своего мужа и, потеряв рассудок от горестной внезапной утраты, несколько раз вскрывала его гроб, пока церковные власти не запретили ей этого. Оправившись от этого временного психического расстройства, Дина Валентиновна, ставшая опекуншей своих малолетних сыновей, занялась в 1868 году разделом наследства умершего Петра Петровича Борщевского, а в 1869 году — оформлением документов о дворянстве для своих сыновей, чтобы закрепить за ними права на отцовское наследство. Вдовствовать ей пришлось долгих 12 лет, занимаясь воспитанием своих детей» (Орлов. I. Л. 89).

Тот же А. В. Орлов обнаружил документы, проливающие свет на причины и обстоятельства знакомства И. Ф. Анненского со своей будущей женой: «Первоначальное их знакомство произошло, если верить сведениям, сообщаемым Валентином Кривичем, при посредстве дальнего родственника Дины Валентиновны К<онстантина> П<латоновича> Энгельгардта — ее земляка по Вельскому уезду Смоленской губернии, университетского сверстника И. Ф. Анненского. (Впоследствии статский советник К. П. Энгельгардт значился на 1904 год земским начальником 2-го участка указанного уезда, — А. О.) Сыновьям Дины Валентиновны — Платону и Эммануилу, учившимся с 1874 года в С.-Петербургской 6-й гимназии, предстояло осенью 1877 года перейти в III класс, а они были „троечниками“. Слабые их успехи в усвоении предметов гимназического курса были известны их матери и очень ее заботили, а потому она решила нанять для своих сыновей на время летних каникул репетитора. Жила она зимой в Петербурге, а на лето уезжала с сыновьями в имение своей матери „генеральши“ Александры Вениаминовны Сливицкой (урожденной Броневской) — сельцо Сливицкое Будинской волости Вельского уезда Смоленской губернии. Вероятно, где-то весной 1877 года она и попросила К. П. Энгельгардта подыскать и представить ей подходящего репетитора из числа знакомых ему студентов С.-Петербургского университета. Видимо, в Петербурге же К. П. Энгельгардт представил ей студента 2-го курса историко-филологического факультета И. Ф. Анненского, нуждавшегося в заработке. Соответствующая договоренность между И. Ф. Анненским и его нанимательницей состоялась: он получил от нее приглашение приехать к ней в смоленское имение на лето для занятий с ее сыновьями.

Имея такое приглашение, студент 2-го курса историко-филологического факультета Иннокентий Анненский обратился к Инспектору С.-Петербургского университета с прошением о выдаче ему „отпускного билета для проезда и проживания на летнее время в Вельском уезде Смоленской губернии“ (Студенческое личное дело И. Ф. Анненского: ЛГИА <ныне ЦГИА СПб.- А. Ч.>, ф. 14, оп. 3, д. 18333, л. 10. Автограф). Прошение это подателем не датировано, но на полях его слева имеется канцелярская помета, надписанная наискось: „1900 Билет выдан 8 июня 1877 г. № 2103 по 16 августа 77 г.“. Вслед за прошением вшит в дело и подлинный Отпускной билет за № 2103 от 8 июня 1877 года, который И. Ф. Анненский вернул инспектору университета по возвращении в Петербург. Этот использованный билет перечеркнут. На обороте означенного Отпускного билета студента Иннокентия Анненского стоит надпись следующего содержания: „Билет сей в Вельском уездном полицейском управлении явлен и в книгу под № 20 записан июня 21 дня 1877 года.

Помощник исправника Якубон… (неразборчиво)“ (там же, лл. 11 и 11об.)» (Орлов. I. Л. 85-86).

Нельзя не отметить, что образ жены Анненского в мемуарной и биографической литературе был несколько мифологизирован и наделен весьма противоречивыми чертами, неоднозначность оценок присуща и свидетельствам о характере их семейных отношений. Нужно заметить, впрочем, что воспоминания эти, записанные через значительный временной промежуток и посвященные преимущественно эпохе рубежа веков, когда серьезная разница в возрасте супругов ощущалась наиболее ярко, не столько отражают реальные факты, сколько основаны на слухах и являются выражением симпатии и антипатии мемуариста, давая и массу поводов для кривотолков. Важно учитывать при этом, что и приводимые оценки, и самый характер осмысления конкретной жизненной ситуации напрямую связаны с тем, насколько отстраненно смотрел тот или иной мемуарист на эту не самую обычную семейную пару.

Из насыщенного большим числом неточностей мемуарного повествования племянницы Анненского Т. А. Богданович, в значительной степени основанном на семейном «предании» о нем, явствует, что «в 23 года он страстно влюбился в мать двух своих учеников, бывших немногим моложе своего учителя. Хотя невесте было в то время 46 лет, но она была исключительная красавица, и юноша совершенно потерял голову. Сразу же он и женился на ней, взяв на себя заботу о большой семье, привыкшей к обеспеченной, почти богатой жизни, и считал предметом своего честолюбия, чтобы жена и ее дети ни в чем не ощутили разницы с прежней жизнью» (ЛТ. С. 80). Ср. с современным беллетристическим трюизмом: «В 1879-м, двадцати четырех лет, сдав последний университетский экзамен, тотчас женился (на вдове с двумя детьми, чуть ли не сорокалетней; сентиментальный такой сюжет, провинциальный: помещица и репетитор-студент на летних вакациях; ночной сад, сирени, соловьи, все такое)…» (Лурье Самуил. Дом на дне пруда: О хозяине кипарисового ларца, в котором прошлый век нашел свое фамильное серебро // Первое сентября. 2001. № 16 (998). 3 марта. С. 5; Лурье Самуил. Русалка в сюртуке // Знамя. 2002. № 5. С. 131). См. также текст 6.

Б. В. Варнеке в своих позднейших мемуарах давал волю сарказму, рисуя (не лишенные доли фантазии) картины семейной жизни Анненского: «Чуть не студентом И. Ф. женился на вдове, матери своего товарища по университету, увлеченный ее красотой, о которой догадываться можно было по тем молодым ее портретам, какие висели у него в кабинете. Теперь это была дряхлая, высохшая старуха, по крайней мере на 25 лет старше своего цветущего мужа. В бессильной борьбе с годами она жутко мазалась и одевалась в платья розового цвета, которые надо было преспокойно уступить своим внучкам. Знатная смоленская дворянка, где у нее оставались еще какие-то владения, она была замужем первым браком за каким-то не то губернатором, не то предводителем дворянства, и вот к этому кругу она целиком и принадлежала и по своему облику, и по своим вкусам, вероятно чувствуя себя очень дико среди тех ученых и педагогов, в среду которых поставил ее брак с И. Ф. <…>

Им служили лакеи в дворцовых ливреях, и это, вероятно, хоть немножко мирило ее дворянское сердце с скромной долей жены педагога. От былого богатства при очень широкой жизни остались уже одни крохи, и И. Ф. часто вздыхал, жалуясь на досадную неуступчивость директоров Дворянского банка, к которым прибегала Дина Валентиновна каждую весну, когда они мечтали прокатиться в Париж или Венецию. Вот отсюда-то, вероятно, и пришла у И. Ф. страсть рядиться в платье парижских кавалеров времен молодости его супруги, и вместе с галстухами à la Морни из Парижа же проникло к нему и увлеченье Леконт де Лилем и Рембо. <…>

Портила все впечатление от этих обедов сама хозяйка. Ради торжественного случая она красилась сугубо и одевалась в такие розовые платья, какие ей следовало бы перестать носить по крайней мере на сорок лет раньше. Не все гости умели скрыть свое настроение при виде такой потешной супруги, и, вероятно, И. Ф., как чуткий человек, замечал то глупое положение, в какое она его ставила. И вот однажды в разгар обеда, заметив, что он сидит угрюмо, она своей подпрыгивающей походкой двинулась к нему через всю столовую с противоположного конца стола и, подойдя к нему, нежно сказала:

— Кенечка! Что ты сидишь грустный? Раскрой ротик, я дам тебе апельсинку!

И с этими словами, гладя рукой по напомаженной голове супруга, действительно положила ему в рот дольку апельсина. <…>

И. Ф. ничего не сказал, покорно проглотил апельсин, но по глазам его видно было, что он с удовольствием растерзал бы ее в эту минуту на части: такая ласка была бы очень мила, если бы была направлена нежной бабушкой на маленького внучка, но когда расписанная как маска старуха так публично ласкала своего супруга, это становилось и смешно и противно» (ЛТ. С. 73-74).

О. С. Бегичева, племянница невестки Анненской, в своем комментарии к письмам Анненского к своей матери, Н. П. Бегичевой, отмечала: «Тяжелая домашняя жизнь была у Ин. Анненского. Его жена не понимала его творчества. В прошлом красивая женщина, в годы 1906—1909 уже старуха. Она мучительно цеплялась за Анненск<ого>, видя в нем главным образом источник материального благополучия. Жила она выше тех средств, которые были <…>» (впервые опубликовано: ЛТ. С. 128). Ср. с оценкой Чуковского: «Я познакомился с его женой, сидевшей в инвалидном кресле. Она была гораздо старше его и держалась с ним надменно. Чувствовалось, что она смотрит на мужа свысока и что он при всей своей светскости все же не может скрыть свою застарелую отчужденность от нее» ([Чуковский К. И.] «Я почувствовал такую горькую вину перед ним…»: (Смутные воспоминания об Иннокентии Анненском) / Вступ. заметка, публ. и коммент. И. Подольской // Вопросы литературы. 1979. № 8. С. 304). М. А. Кузмин так передал впечатления от своего воскресного визита к Анненским 9 августа 1909 г.: «Дама тонна, былая красавица, сидела с вышиваньем» (Кузмин М. Дневник 1908—1915 / Предисл., подг. текста и коммент. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, [2005]. С. 158). С этими оценками перекликается суждение, высказанное редактором «Аполлона»: «Семейная жизнь Анненского осталась для меня загадкой. Жена его, рожденная Хмара-Барщевская, была совсем странной фигурой. Казалась гораздо старше его, набеленная, жуткая, призрачная, в парике, с наклеенными бровями; раз за чайным столом смотрю — одна бровь поползла кверху, и все бледное лицо ее с горбатым носом и вялым опущенным ртом перекосилось. При чужих она всегда молчала; Анненский никогда не говорил с ней. Какую роль сыграла она в его жизни? Почему именно ей суждено было сделаться матерью его сына Валентина?» (Маковский Сергей. Портреты современников: Портреты современников; На Парнасе «Серебряного века»; Художественная критика; Стихи / Сост., подгот. текста и коммент. Е. Г. Домогацкой, Ю. Н. Симоненко. М.: Аграф, 2000. С. 144). Записанное Ю. П. Иваском высказывание Г. В. Адамовича о жене Анненского, «у которой отваливались искусственные брови» (цит. по: Проект «Акмеизм» / Вступ. статья, подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова // Новое литературное обозрение. 2002. № 58. С. 164), думается, связано именно с подобными устными оценками Маковского. См. также отзыв о ней, восходящий, очевидно, к оценкам О. П. Хмара-Барщевской, у старшего сына которой мемуарист был репетитором: «…была почти враждебна музам и не понимала мужа, не обретшего еще настоящей славы» (Оцуп Николай. Николай Гумилев: Жизнь и творчество / Пер. с франц. Луи Аллена при участии Сергея Носова. СПб.: Изд-во «Logos», 1995. С. 34. (Судьбы. Оценки. Воспоминания)).

В опубликованном письме О. А. Федотовой, дочери законоучителя Царскосельской мужской гимназии, к своему брату Вс. А. Рождественскому находим куда более сдержанные оценки: «Дину Валентиновну (жену И. Ф.) я знала лучше и ближе. Она часто приходила к нам, и за чайным столом мы вели общий разговор. Я уже была в последних классах гимназии. Моим „гостям“ я описала ее наружность, и довольно подробно, т<ак> к<ак> вид у нее был не совсем обычный: очень старая, вся реставрированная, но со следами бывшей красоты. Она с большим уважением относилась к мужу, говорила, что „Кеня“ гениальный человек, что много пишет, но его литературные труды нельзя печатать, т<ак> к<ак> они нашей эпохе непонятны, что он, „Кеня“, живет „целым веком“ вперед» (ЛТ. С. 78).

И даже в словах изначально негативно настроенной по отношению к своей тете Т. А. Богданович («Единственно, кто мне мало нравился и сильно смущал, это моя тетушка, хоть она и приняла меня очень ласково. В ней я чувствовала что-то чуждое, и мне казалось, что она старается придать жизни семьи иной, не свойственный Анненским тон» (ЛТ. С. 80)) можно обнаружить и понимание ситуации, и признание определенных достоинств супруги Анненского: «Мне казалось, что он слишком подчинился своей красавице-жене и многое в своей жизни устроил в угоду ей, не так, как мне нравилось. Мне не приходило в голову, насколько это для него неважно. Я не понимала, что живет он совсем другим и даже не замечает окружающей обстановки, не понимала, что для него просто немыслимо тратить силы на борьбу с женой и гораздо проще принять ее, как внешний, ни к чему не обязывающий факт, сохраняя неприкосновенной свою внутреннюю свободу» (Богданович Т. А. Повесть моей жизни // НИОР РГБ. Ф. 218. № 383. Л. 118—119).

Совершенно иными красками рисуется образ жены Анненского в воспоминаниях В. С. Срезневской: «Это была когда-то прекрасная, слывшая красавицей светская женщина — много старше своего мужа <…>, на всю жизнь сделавшаяся нежным и преданным другом поэта, его garde-malade, секретарем и хранителем „кипарисового ларца“. Высокая и очень тонкая, чуть-чуть склоняющаяся, чрезвычайно элегантная под густой вуалью — она приезжала к нам и непременно хотела видеть меня и сестер, — и нежно протягивала худую и тонкую руку и притягивала меня, целуя в лоб. И какой-то еле уловимый запах незнакомых духов, и тихий мелодичный голос с аристократическими интонациями — все нравилось мне в ней и надолго оставалось в памяти» (ЛТ. С. 128).

Ср. с записью В. С. Срезневской на экземпляре книги И. Ф. Анненского «Тихие песни» (Пг.: Картонный домик, 1923), на которую мне любезно указал Р. Д. Тименчик: «Дину Валентиновну я помню уже седой, с очень набеленным тонким продолговатым лицом, накрашенными губами и в бледно-зеленом („фисташковом“) весеннем костюме с белыми перчатками выше локтя. Руки у нее были очень худые, почти старческие, походка подпрыгивающая на каждом шаге, волосы гладко зачесаны под бледно-изумрудный с белым кружевом „ток“. <…> В руках лорнет и сумочка, шитая стеклярусом. От нее пахло не похожими на мамины духами (мама душилась violette regia), более острыми и пряными, мне очень понравившимися. Говорила тихо, медленно, чуть-чуть в нос, голову часто держала грациозно набок. Вообще, несмотря на то, что тогда считалось „ужасно гримируется“, она очень мне понравилась. Была ласково-нежна со мной и сидела довольно долго с мамой вдвоем. Была еще раз вечером в синем шелковом платье и черной с полями плоской шляпке под черной „с мушками“ вуалью, опять сидела с мамой, и вызывали меня. Я не хотела читать стихи, меня отпустили. Пила чай с мамой в гостиной, доставали чай и варенье. Звали к подъезду извозчика, и мама, проводив ее в прихожую, вернувшись, сказала <…>: „у нас одна судьба“ — и вздохнула. Больше я Д. В. не видела <…>».

См. также сводку других свидетельств о Н. В. Анненской: Федоров. С. 64-66.

Во всяком случае, несмотря на всю эту разноголосицу, не вызывает сомнений, что отношения супругов, переживавшие на протяжении тридцатилетней их «безразлучной», по словам сына, жизни различные времена, оставались по-своему теплыми и близкими до последних дней Анненского, и приглаженным, по общему мнению, воспоминаниям сына (см.: ВК. С. 224—225) в этой части можно верить.

Эмоциональное же состояние Анненского периода его любовных страданий и «уверений» (1878—1879 гг.), отразившееся в публикуемом письме, ярко характеризует и его недавно опубликованный (ИФА. П. С. 146—147) недатированный стихотворный цикл:

Noctumo

(Посвящено Н. В. Хмара-Барщевской)

I

Не в силах я заснуть… Мне душно…

Лежу усталый и больной…

О, если б вдруг толпой воздушной

Спустились грезы надо мной.

Ночь, ночь, пошли мне сновиденья,

Отдай мне небо и цветы,

Страны волшебной трепетанья,

Мои мечты… мои мечты.

Нет песен… Улетели грезы.

О, ночь мне их не возвратит.

Сна нет… Мне страшно… Душат слезы,

И бьется сердце и дрожит…

II

Мне снился сон прекрасный:

Мне снилось — надо мной —

Сияет небо ясной

Лазурной пеленой.

Мне снилось, что в сиянье

И рощи, и поля…

Мне снилось, что страданье

Далеко от меня…

Мне снилось — ты со мною,

И плакал я во сне,

И жаркою струею

Текла слеза по мне.

Мне снилось: ты ласкала

С улыбкою меня

И нежные шептала

Мне на ухо слова…

Во сне хотел я страстно,

Чтоб вечно надо мной

Склонялся образ ясный,

Звучал мне голос твой…

Проснулся… Где же грезы?…

Не слышу речь твою;

И страх, укоры, слезы

Теснятся в грудь мою…

Чернеет ночь немая

Сквозь мерзлое стекло,

И ветер, завывая,

Стучит ко мне в окно.

Исчез твой образ милый,

И ласки, и цветы,

И душная могила

Встает из темноты.

Вероятно, к этому же времени можно отнести и сохранившееся в архиве стихотворение Анненского (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. № 59. Л. 10), впервые публикуемое в настоящем издании:

Суди меня как хочешь строго —

Душа моя тебе верна:

Надежд в ней даже слишком много,

Но Дина в ней всегда одна.

1 Парголово в конце XIX в. (с середины 70-х гг., когда значительная часть парголовских земель графов Шуваловых была выкуплена товариществом на паях, которое разбило имение на участки, настроило дач, а многие участки сдало в аренду для постройки собственных дач) — дачное место (не самое модное и аристократическое) в 16 км от С.-Петербурга по Финляндской железной дороге, ныне посёлок, административно относящийся к Выборгскому району С.-Петербурга.

2 Вероятно, речь идет об упомянутой в письме к И. И. Срезневскому (текст 1) даче по Сердобольской ул., находящейся в районе Черной речки. Не исключено, впрочем, что имеется в виду другой адрес: «в 1877—1878 годах пребывание студента Иннокентия Анненского во время летних каникул на дачных квартирах по Головинской улице (ныне Лисичанская ул.), в прилежащем к Лесному 2-м участке Выборгской части Петербурга, зарегистрировано штампами полицейской прописки на ежегодных „Свидетельствах“, удостоверяющих личность студента и право его проживания в Петербурге» (Орлов. РЛ. С. 174).

3 Ср. со стихотворением М. Ю. Лермонтова 1840 г. «Отчего» («Мне грустно, потому что я тебя люблю…»).

4 Учеником Анненского был восьмой, младший ребенок Срезневского Всеволод Измаилович Срезневский (1867—1936), впоследствии окончивший юридический факультет С.-Петербургского университета, но получивший известность как библиотечный деятель, библиограф, филолог, археограф, с 1906 г. член-корреспондент ИАН.

Говоря о его сестрах, Анненский имел в виду Срезневских Ольгу Измаиловну (1845—1930), Людмилу Измаиловну (1852—1937), Надежду Измаиловну (1854—1935) и Веру Измаиловну (1861—1934).

Старшими его братьями были Владимир Измаилович (1848—1920), Вячеслав Измаилович (1849—1930) и Борис Измаилович (1857—1934) Срезневские, каждый из которых также оставил заметный след в истории отечественной культуры, науки и образования.